Последняя трапеза

Здание тюрьмы было известно Собакруну до мельчайших деталей. Однако, до этого он заходил сюда лишь как посетитель — посмотреть на организацию комнат или понаблюдать за другими заключёнными, которые практически никогда здесь не появлялись. Зайти сюда мог каждый желающий и в любое время, никаких ограничений. Но если здесь всё же появлялся провинившийся, то холодная и строгая тюрьма превращалась в зоопарк, ведь посетители также приходили сюда чтобы посмотреть на заключённого и повеселится. Однако, здесь было больше возможностей взаимодействия с тем, кто сидит в клетке. Конечно, помимо самовольного освобождения. Люди приходили и показывали на заключённых пальцами, смеялись над ними и дразнили, кидали мусор в камеру, стараясь попасть в нарушителя. Посетители радовались возможности отыграться на ком либо, презирали находившегося за решёткой, не понимая, что сами они мало чем отличались от страдальца. Однако, после того, как надзиратель высвободил Собакруна из своей жёсткой хватки и оставил последнего располагаться в одинокой камере, никто не появился. Ни посетитель, который мог заглянуть сюда из интереса, ни приятель, который бы пришёл сказать пару тёплых слов на прощание — никого. Но почему так? Разве не был Собакрун влиятельной фигурой номер один в этом измерении? Разве не имел он приятелей во всех уголках планеты? Ответ был прост. Его боялись. Никто не решался подойти к хладнокровному убийце, который совершил нечто подобное. Тем более, что за спиной у собакообразного были и иные грешки. Даже надзиратель, которому наскучила компания заключённого и затянувшееся затишье, решил отойти по своим делам. Не надолго, как по его собственным словам: "на пару-тройку часов". Собакрун вынужден был проводить последние часы своей жизни в холодной каменной комнате, полностью униженный и в тотальном одиночестве. Если бы кто то сказал ему об этом ранее, тот бы не поверил. Блондин уже вырезал своим когтем на стене не один десяток засечек, когда острый слух уловил чьи-то приближающиеся шаги. Неужели начальник тюрьмы вернулся? По подсчётам Собакруна, тот ещё не скоро должен был прийти. Решив, что это его не волнует, собакообразный продолжил своё скучное дело дальше, чтобы хоть как-то убить время, которого осталось так мало. —Я лишь хочу спросить, — За противоположной стороной решётки раздался холодный безэмоциональный голос. Уловив знакомые нотки, собачий хвост рефлекторно начал волноваться, а тело наполнилось радостным чувством. — Зачем ты это сделал? Это был он. Он пришёл! Одним движением собакообразный преодолел расстояние и прильнул к прутьям решётки. Его радостные глаза, наполненные восхищением, встретились с суровым, леденящим душу, взглядом. Берлинер стоял строго, сложив руки за спиной, и с ужасающей пустотой смотря на заключённого. Собакруну можно было не дожидаться своей казни, он уже захлёбывался в отчаянии этой пустоши, обращённой на него. Хотя, чего он ожидал? Что Берлинер его похвалит и кинется на него с распростёртыми объятиями, хваля за поступок? Что ж, на самом деле Собакрун на это и рассчитывал. По крайней мере, надеялся. —А? Ты что-то сказал? — пришедшая в голову мысль заставила блондина принять более сдержанный вид, излучая безразличие. Однако, эмоции были сильнее, отчего в его голосе явно прослеживались нотки волнения. — В этой камере такая шумоизоляция, что я ничего не слышу по другую сторону. Так ещё и надзиратель все уши выкрутил, когда провожал по дороге сюда! — Собакообразный издал рычание, показывающее его мнение насчёт этой ситуации. У судьи слегка дёрнулась бровь. Сегодня выдался тяжёлый день, испытывающий объём терпения Берлинера, в котором явно не было места для колких выходок Собакруна. Они никогда не впечатляли принца преисподни. —У тебя замечательный слух, а железные прутья имеют достаточное пространство для прохождения звуковых волн. —Какой ты душный... — Если бы не длинная чёлка, закрывающая пол-лица, было бы видно, как блондин закатил глаза. — В конце концов, некультурно говорить с человеком, стоя за дверью! Берлинер обречённо вздохнул. Впрочем, с Собакруном всегда было так. Тот всегда получал, что хотел и никогда не шёл простыми путями. Судья быстро взвесил все плюсы и минусы решения, но все ещё колебался войти в камеру. С одной стороны, эта махинация может оказаться ловушкой, а с другой, если Берлинер не пойдёт на уступок, тайна столь иррационального поступка навсегда останется нераскрытой. Без единого слова, судья развернулся и ушёл. Но лишь для того, чтобы взять из комнаты надзирателя ключ от двери и несколько вещей для самообороны, на случай нападения заключённого. Вернувшись, Берлинер всё также молча открыл замок и вошёл в камеру, прикрыв дверь, не закрывая ту на ключ. —Надеюсь теперь ты меня "услышишь". Ответь, почему ты это сделал? —До тебя так и не дошло? — Блондин оскалился и сделал шаг навстречу судье. Негодование в его голосе росло. — Мне приходилось постоянно лезть из кожи вон, чтобы ты хотя бы на секунду обратил свой взгляд на меня. "Берлинер, Я знаю одно красивое место, пойдёшь со мной?", "Я нашёл интересное строение и хочу его исследовать, не хочешь вместе?" И что же я получал в ответ? "Извини, у меня слишком много дел, бла бла бла..." Хоть бы раз, ты уделил мне время! Что бы я не делал, какие бы подарки не приносил, ты всё равно был холоден и отвергал меня. Как ты до сих пор не понимал. Берлинер, Я люблю тебя! Ты единственный смысл всей моей жизни. Рад, что хотя бы сейчас я заслужил твоё внимание. Пусть и пришлось для этого всего навсего попасть под суд. Судья был в мягком шоке. Но не из за чистосердечного признания заключённого, а из-за такого мелочного мотива. Перерезать целый клан ради этого? Берлинер морально был готов к любой причине, но к этой — в последнюю очередь. Только что, Собакрун упал в глазах беловолосого на несколько этажей вниз и пробил дно хотя бы самого малого уважения. —Если эта была единственная причина, — Берлинер смотрел на Собакруна с презрением, — то я ухожу. Ещё пару часов назад я сомневался в вынесенном приговоре, но теперь я понимаю, что зря. Мне пора. Судья развернулся к выходу. Однако не успел тот и шага сделать, как сзади раздалось наполненное отчаянием "Стой!" и беловолосый почувствовал сильный толчок в спину. Глухой стук о железную дверь — и судья медленно распростёрся на полу. Собакрун в ужасе смотрел на полу-лежачего Берлинера. Он только что убил того, за кого готов был отдать жизнь! Он ведь не специально! Блондин хотел всего-навсего задержать судью и побыть с ним хотя бы ещё лишнюю секунду. Собакрун в отчаянии прильнул к груди умершего, уже готовясь того оплакивать, как вдруг уловил дыхание. Значит, Берлинер всего лишь потерял сознание. Однако, помимо обнаружения этого факта, нашлось и кое-что более интересное. В карманах строгого пиджака, блондин нащупал любопытные предметы. Помимо ключа, Берлинер взял с собой из комнаты надзирателя наручники и электрошокер. Градус настроения Собакруна стремительно летел в обратную сторону. Неужели судья настолько пренебрегает своим товарищем, что решил взять такие вещи? Что ж, столь глупое недоверие и осторожность обернулись против самого же судьи. Вынырнув из пелены небытия и постепенно приходя в сознание, Берлинер обнаружил, что не мог двигать правой рукой, а сам тот находился в неудобной позе. Прошло лишь пару минут с того удара, за такое время конечность бы не успела онеметь. Не понимая ситуацию и все ещё дезориентированный, беловолосый старался вспомнить последние детали. Точно, он ведь навестил Собакруна, чтобы выяснить подробности о деле. Берлинеру пришлось собирать по кубикам недавние воспоминания и факты, чтобы быстрее привести сознание в трезвый вид. Вынырнув из потока мыслей, судья внезапно обнаружил свою руку в наручниках, прикованным к решётке камеры. Беловолосый резко отдёрнул конечность в призрачной попытке на освобождение. За лязгом металла последовал недовольный голос. —И такого ты обо мне мнения? Ты меня очень разочаровал, Берлинер. Даже перед тем как навестить своего товарища, ты решил прибегнуть к таким мерам. И самое главное — даже не дал мне договорить! На минуточку, мне осталось жить меньше дня, ты сам так решил. И только ты получил, что хотел узнать, как сразу пустился в дорогу. Дела так не делаются. Но ничего, у нас будет достаточно времени с тобой, прежде чем надзиратель вернётся обратно. Представляешь, мы проведём несколько часов вместе! Только ты и я. Наедине! Я ждал этого всю жизнь! Как же мне повезло, что ты у меня такой недоверчивый. — Блондин оскалился — по собачьему, словно компаньон человека, радующийся полученному лакомству за проделанный трюк. Показались заострённые, слегка желтоватые зубы, которые под освещением тюрьмы казались ещё более тёмными. Однако судья не разделял энтузиазма заключённого. Ситуация была ужасной. К головной боли, которая даже не думала отступать, присоединилось сильное раздражение. По каким срочным делам мог уйти заведующий тюрьмой, если следить за столь опасным заключённым было сейчас его главной задачей? Если бы не он, то всего этого можно было избежать! —Ты не можешь меня так сильно задерживать, — нейтральный голос, который до сих пор сохранялся у судьи лишь за счёт долгих годов закалки, готов был с минуту на минуту сорваться, — это нарушит весь мой распорядок дня. —Бу-бу-бу. Ты хоть когда нибудь отдыхаешь? Так и переработать можно, если всю жизнь только о работе и думать. А ведь время не стоит на месте! Забудь об этом бреде и расслабься в компании твоего любимого друга. — Собакрун угрожающе шагнул в сторону. —Мы с тобой даже не дру...— Фраза оборвалась не достигнув своего конца. Воздух, который был набран для изложения мыслей, был варварским способом вытеснен, как только пара десятков килограммов опустилась на грудь судьи. Берлинер оказался в крепких тисках Собакруна. Тот внезапно, не церемонясь и не спрашивая разрешения, в порыве эмоций обнял полу-лежачего Берлинера. —Хва..Тит... — Хватка была настолько сильной, будто была не знаком привязанности, а запретным приёмом из боевых искусств. Ещё чуть-чуть и судья вновь потеряет сознание. —Я тебя правда люблю, очень-очень! Ты самое дорогое, что есть у меня в жизни. Мне даже не нужна последняя трапеза, лишь ты. Только ты мне нужен. Если бы мы лишь больше говорили вместе! Знаешь, а я ведь когда то даже подкупил одного человека, чтобы он следил за тобой и докладывал мне обо всех твоих увлечениях, чтобы хоть чуточку стать ближе к тебе! Собакрун перестал мучить свою пассию и ослабил тиски. Но лишь для того, чтобы приподняться на руках и посмотреть в лицо Берлинеру. Очень близко, почти вплотную. Настолько, что блондин мог ощущать рваное дыхание принца преисподни, который старался отдышаться после любвеобильных объятий. Мысль о том, что сейчас его кожу лица касался воздух, который циркулировал через лёгкие Берлинера, приводила пёсообразного в восторг. А какие у судьи были глаза! Собакрун готов был раствориться под их взглядом. Один глаз имел красный, как у алой розы или молодой крови, цвет и играл красками жизни, а второй, более тёмный — составлял полную противоположность, где уже был умирающий цветок и окислившаяся телесная жидкость, потерявшая вкус к жизни и несущая в себе лишь смерть. В одном глазу можно было прочитать презрение, а во втором ненависть. Однако вид судьи не соответствовал тому, что в них изображалось. Вечно спокойный, Берлинер вёл себя хладнокровно даже в той ситуации, в которой оказался. Лишь глаза выдавали истинные эмоции беловолосого. Ему следовало поскорее выбраться из своего положения и забыть о Собакруне, как о страшном сне. Прикинув возможные выходы побега, судья понял, что обречён. Хотя, так ли это было? Почему он вообще старался убежать? Ведь Собакрун был прав, ему осталось жить всего пару часов, если побыть с дорогим ему человеком было его последним желанием, то почему бы и нет? Тем более, как можно было отказать этим невинным глазам, смотрящими на тебя с чистым обожанием, близким к безумию. Собакрун останется лишь в воспоминаниях, а Берлинер продолжит жить. —Собакрун, Я польщён. Никто не говорил мне такие слова ранее. Однако, даже если бы у меня было время, которое я мог проводить с тобой, то я не мог ответить на твои чувства взаимностью. Я — судья. В такой профессии нет места эмоциям и чувствам. Когда по твоему решению переписываются судьбы, ты не имеешь права на слабости. Пожалуйста, будь добр, освободи меня от наручников, Я никуда не уйду. —Ну уж нет. — Пёсообразный до сих пор помнил, что пару минут ранее, судья сам был готов применить к нему такие же методы, к которым пришлось прибегнуть, цепляя беловолосого к решётке. — Ведь если я освобожу тебя, то я не смогу сделать этого! Резким броском, словно за спиной был змеиный, а не собачий хвост, Собакрун сомкнул свои уста на чужих. Со всей страстью и горечью, которые копились долгими месяцами, может годами. Когда в твоей власти столь ценное сокровище, чувства в мгновение опьяняют разум. Однако то, что для одного казалось раем, для другого было последним уровнем ада. Для Берлинера, который отдавал личному пространству особое внимание, такая выходка выходила за любые рамки. С грубостью, доходившей до жестокости, беловолосый одним толчком оттолкнул свободной рукой от себя своего мучителя. Между ними вновь образовалось расстояние, которое можно было ощутить по промелькнувшей искре. Собакрун больно ударился о каменный пол камеры и опешил. Захлёбываясь в обиде и злости, тот поднялся на ноги. Разве не мог судья подождать ещё хотя бы минуту? Он, собственной персоной, вынес такое ужасное решение, именно из-за него Собакрун вынужден был догнивать в этой клетке последние часы своей жизни. Он столько всего сделал для судьи, а он.. Он даже не собирался расплачиваться за последствия своего приговора! К горлу подкатил ком злости, а тело трепетало от переполнявшего чувства. От былого чувства любви не осталось и следа. Собакрун понял, что ненавидит Берлинера всей душой. —Да что ты вообще понимаешь! — Голос дрожал от гнева. Заключённый сделал шаг в сторону судьи. Мгновение, и беловолосый почувствовал резкую боль в правом боку. Сначала в одном месте, потом она появилась в другом, и вот — она горела во всём теле. Под одеждой наверняка образовались плеяды гематом, но Собакрун не прекращал наносить стремительные удары ботинком по тому, кому минуту назад признавался в чувствах. Меткие пинки проносились над всем телом, исключая лицо. Было ли это оставшимся где то в потёмках разума милосердием или желание сохранить идеальный образ? Нельзя сказать. Между тем, пёсообразный продолжал вымещать ненависть на объекте своей любви. Тот сломает ребро, переломает хрящ, но не остановится в порыве этой животной злобы, пока зажённый огонь не дойдет до конца фитиля. Берлинер испустил хрип, сопровождающийся потёкшей изо рта кровью. Словно маленькие змейки, по белоснежной коже стекали алые ручейки. Они задерживались, но лишь для того, чтобы цветком расцвести на строгой белой рубашке. Внутреннее равновесие движения крови было нарушено. Из пламени, разум пёсообразного кинулся в ледяную прорубь. Осознав последствия своего порывистого действия, Собакруна охватил ужас. —Нет-нет-нет.. Берлинер, прости меня! — блондин схватился за голову и, оказавшись из одной крайности в другой, Собакрун начал протирать стекающую кровь с лица судьи, аккуратно, нежными движениями, еле дотрагиваясь до хрупкой кожи, боясь её разбить на тысячи осколков. — Сейчас мы всё исправим, потерпи ещё немного. Мне очень-очень жаль! На светло-розовом рукаве всё в больших местах стали появляться новые цвета. Сначала они представляли собой небольшие ярко-красные капли, наполненные жизненной энергией, однако через время те темнели, грубо размазываясь по ткани. "Без красного нельзя получить розовый. Оттенок полностью зависит от краски. Стоит лишь убрать немного пигмента, как задорный игривый цвет становится бледным пятном, потерявшим краски жизни." Был ли Собакрун таким же полностью зависящим оттенком, который утопал в тени более величественной краски? Любил ли тот Берлинера на самом деле или эти чувства были ложными, прячущимся за обычной зависимостью от кого-то более прекрасного и идеального, чем ты? Разве влюблённый человек причинил бы вред своему сокровищу? Собакрун не хотел знать ответа ни на один из этих вопросов. Однако, чем старательнее тот пытался отогнать от себя навязчивые мысли, тем сильнее они въедались в корку сознания. Через время на лице судьи не осталось следов побоя, о них напоминал лишь рукав пёсообразного, который почти весь был в тёмных пятнах, похожие на тех, которые обычно бывают у хирургов на одежде после сложных операций. Собакрун не понимал что делать дальше. Казалось бы, он получил то, чего хотел, с ним был Берлинер. Однако, почему то вместо предполагаемой страсти, лицо блондина горело стыдом. Ему хотелось в этот момент провалиться сквозь землю и никогда больше не появляться на глазах у судьи. Грозный хищник, который несколько минут ранее готов был растерзать свою жертву на тысячи кусочков, превратился в жалкого щенка, провинившегося по глупости в детской выходке и впервые почувствовавший, что значит хозяйская рука. Собакрун отступил назад, с ужасом смотря вперёд. За шагом последовал ещё один, потом другой. Сначала они были медленные, оцепенённые страхом, но после стали более стремительными. Пёсообразный отступал назад, пока не почувствовал за спиной твёрдую стену, а сам тот не оказался в углу. Пожалуй, в данный момент это было единственное место, которого тот хоть мало-мальски был достоин. Собакрун с горечью упал на пол и мокрым носом зарылся в колени. К глазам подкатили горькие слёзы обиды. Однако не на Саботаж, который в трудную минуту не помог псу, не на Берлинера, который всё время отвергал блондина, а на самого себя. Собакрун не понимал своих чувст, не понимал своих действий, не понимал своих мотивов. Если каждый его поступок приводил к катастрофе, то зачем вообще что либо совершать? Если судья говорит, что им не суждено быть вместе, то стоит ли продолжать чего либо добиваться... Определённо да. Ведь чувства одного не могут быть заменены отказом другого! Кто хочет, тот всегда добьётся своего — был девизом Собакруна, который следовал тому на протяжении многих годов. Позиция Берлинера была лишь задачей со звёздочкой, которую решить было трудно, но всё же можно. Однако, сейчас было слишком поздно что либо менять. Смертельный Приговор был вынесен, Собакрун дожидался в камере его исполнения, а Берлинер тихо лежал у двери. Сейчас невозможно было повернуть назад. —Я изучал философию, высшую математику, молекулярную биологию, но я до сих пор не мог предсказать твой следующий шаг. — Внезапно судья подал голос. В сравнении с доносившимися с его стороны хрипами, сейчас тот звучал ровно, не дрожал, будто от побоев и былых ран не осталось следа. — Ты словно ошибка в системе, единица в двоичном счёте, которой никогда не должно было быть. Некоторое время назад ты разрывался от злости, а теперь тихо плачешь в углу. Это ли испытывает существо, приговорённое к смерти? Неужели через него проходит весь спектр эмоций, которым было суждено излиться в отнятых годах? Чего ты добиваешься? —А? — Собакрун поднял голову и удивлённо посмотрел на судью, ни слова не поняв из речи того. — Так ты меня простил? Берлинер вздохнул и устало закрыл глаза. Впрочем, тот всё равно больше рассуждал вслух, чем задавал прямой вопрос пёсообразному. — Возможно. —Я так рад! — В подтверждение к этому, собачий хвост счастливо задёргался. — Я бы не мог покинуть эту камеру без твоего прощения. Тебе сильно больно? —Лишь от этих наручников. Тебе повезло, что у меня быстрая регенерация. —У меня сейчас отлегло от сердца. — От былой грусти и печали не осталось и следа. Теперь Собакрун вновь был тем Собакруном, которого знали многие. — Берлинер, а ты полюбил бы меня, если бы не был судьей? Беловолосый предпочёл не отвечать на этот вопрос. Смог бы он действительно кем либо дорожить? А Собакруном? Определённо нет, учитывая то, что тут недавно произошло. ...Или всё таки да? Не зря же именно Собакрун казался наиболее особенным из всех участников Саботажа. Даже на подсознательном уровне Берлинер отдавал предпочтение в пользу его мнения на общих собраниях. Судья всегда поражался способности пёсообразного так легко высказывать то, что было у него на уме. Берлинер же кардинально отличался. Принц преисподни не мог позволить себе сказать лишнее слово, тот плёл осторожные сети диалога, тщательно подбирая каждое слово. Они с Собакруном были полными противоположностями, но при этом у них было что то общее. Что-то, что невозможно заметить простым глазом, что легко ускользает при малейшем приближении. Ни один из них не мог понять этого феномена, но каждого притягивало друг к другу. Хотя и разными способами. —А ведь молчание знак согласия. Берлинер, не хорошо вот так сидеть и молчать. Я ведь могу не правильно понять. — Собакрун подошёл к судье и сел возле того, спиной облокотившись о решётку. Повисло молчание. Они сидели, как сидят старые знакомые после разговора по душам на закате умирающего солнца. В каком то смысле, они и были ими. Неизвестно, сколько лет в этом измерении прожил Собакрун, прежде чем тот встретился с Берлинером. Однако, для принца преисподни знакомство с пёсообразным было одним из первых, что он испытал в этом мире. Произойдя из испепеляющего огня и придя из самых жарких недр мультивселенной, судья при этом имел самые грациозные и ледяные черты. Как могли сблизиться столь разные существа, представляющие собой совершенно противоположные миры? Любой, кто знал этих двоих, также не мог дать ответа на вопрос. Они пережили многое, но в их отношениях всегда присутствовало некое напряжение. Каждый бы описал их общение по разному. Если бы у них взяли интервью и спросили об этом, ответы кардинально бы различались. "Мы с Берлинером лучшие друзья! Он мне постоянно помогает и поддерживает. Ну, почти всегда. Не помню, правда, когда было в последний раз... Но это и не важно! Самое главное — эмоции. От него исходят только положительные. Думаю, он внутри очень добрый и хороший, без проблем смогу провести с ним остаток своей жизни. Правда, Я его в последнее время стал редко видеть, совсем заработался. Да-да, он же работает судьей ещё! Я им очень горжусь и рад, что общаюсь с ним. Думаю, он меня тоже обожает." — С энтузиазмом ответил бы пёсообразный. "..Собакрун? С ним интересно иногда вести диалог. Крайне интересная личность. Однако, мы с ним лишь приятели. Не могу сказать большее." — Коротко и четко, укрывая более глубокие детали, объяснился бы Берлинер. Однако, на многие километры не было ни одного существа, которое могло бы задать им этот вопрос. Старым знакомым оставалось лишь молча сидеть, погрузившись в свои мысли и размышления. Первым тишину нарушил нетерпеливый Собакрун. —Не хочешь говорить. Ну и ладно. Не так я себе представлял, что буду проводить последние часы своей жизни в полной тишине! Могу я тебя попросить об одном одолжении? Я больше ничего не буду просить. Честно-честно! —Смотря, что ты попросишь. —Многого не надо. В пределах разумного. Я лишь прошу твой поцелуй. Чтобы ты сам решился на это, без чего-либо принуждения и угроз. Может быть, Я даже освобожу тебя после этого. —Ты ведь понимаешь, что это тоже своего рода принуждение? —Нет, это исключение! — Собакрун перекрестил руки и выкатил нижнюю губу, делая вид, будто судья его задел. —Что ж, если ты меня освободишь... Но как же я до тебя дотянусь? Не забывай, что я все ещё прикован наручниками, из-за кое-кого. Собакрун молча подставил лицо. Берлинер стал колебаться. Ему никогда прежде не приходилось совершать такого рода поступки. Там, где он вырос, не была принята какая-либо близость. Впервые о прикосновениях и выражении привязанности тот узнал из этого измерения. Сказать честно, они не особо ему понравились. Быстрым движением, Берлинер аккуратно прикоснулся губами до щеки Собакруна. Однако, тот остался недоволен. —Не-е-ет, в губы! — Пёсообразный указал пальцем на свои уста. — А так клюнуть меня и цыплёнок может. Судья в замешательстве посмотрел на блондина. Это была первая в его жизни просьба такого характера. Однако, вознаграждение за неё перевешивало само действие. С каждой минутой, рука судьи затикала всё сильнее, постоянно находясь в подвешенном состоянии. Это доставляло некий дискомфорт. —... Беловолосый с неуверенностью вновь повторил предыдущий жест, в этот раз соблюдая просьбу по всем указаниям. Тот не придавал этому особого значения, понимая, что того требовали обстоятельства. Секунду продержав свои уста на чужих, не до конца понимая правильно ли тот всё делает, судья оторвал свои губы. Однако, не успел тот вернуться в изначальное положение, как чужие сильные руки резко схватили того за затылок и притянули обратно. Жадно впиваясь губами, Собакрун хотел раствориться в поцелуе. Однако, он не был похож на тот, что обычно дарит друг другу влюбленная пара. Не был похож и на материнскую заботу. В этом жесте присутствовало дикое, грубое желание заполнить собой весь разум иного, полностью завладеть чужими действиями. Ошарашенный Берлинер пытался сопротивляться, оттолкнуть свободной рукой от себя блондина, но пёсообразный притягивал к себе недосягаемого аггела обратно. С жаркой страстью, которая присуща лишь умирающему человеку, и которая отдаёт абсолютным отчаяньем, Собакрун наслаждался моментом, высвобождая все накопленные эмоции и не высказанные чувства. Того не волновало, какого было судье, не волновало, что он подумает, не волновало, если надзиратель вернётся прямо сейчас. В данный момент ничего не имело смысла, были лишь они вдвоём. Но Собакрун даже и не думал отпускать от себя свой объект обожания, тот наоборот, всё глубже утопал в процессе. Берлинер даже почувствовал приторно-металлический вкус у себя во рту — пёсообразный сильно прокусил тому нижнюю губу. —С-Собакрун! — Успел сказать судья, на секунду победив в борьбе, как того вновь притянули к себе. Почувствовав чужую кровь во рту, пёсообразный завёлся сильнее. Возможно, где-то в уголках сознания даже проснулись древние охотничьи инстинкты, которые вырабатывались и совершенствовались на протяжении всей истории развития его вида. Вместо того, чтобы ослабить хватку, Собакрун прикусил чужую губу ещё сильнее, практически впиваясь в неё острыми клыками. Ощущение, что ты прикоснулся к чему то запретному, что принадлежит лишь одному человеку и напрямую связывается с его жизнью, волновало душу. Пёсообразный нехотя отпустил свою жертву. По подбородку судьи прокатывались крошечные рубины, которые были потревожены и вырваны из своей привычной кладези столь грубым методом. Берлинер с недопониманием и читаемой ненавистью смотрел на заключённого. Нижняя губа невыносимо горела, вызывая огромное желание приложить к ране лёд. Судья был обескуражен, он полностью потерялся в пространстве и не понимал, чего ждать от Собакруна дальше. Ясно было лишь одно — пёсообразный совершенно потерял голову. —Я выполнил условие уговора. Теперь твоя часть. Освободи меня. — Судья более не сдерживал раздражения. Тот не собирался делать даже намёка на мягкий тон после произошедшего. —Я ведь упомянул слово "возможно". Ты действительно думал, что я тебя освобожу? Глупый маленький, Берлинер, — Пёсообразный угрожающе улыбнулся, присел на корточки рядом с судьей и положил руку тому на голову, делая поглаживающие движения, — как можно в одно и то же время быть судьей и настолько наивным? Собакрун убрал руку с головы и поставил ту на пиджак. Кровавые пятна на белой рубашке за прошедшее время окислились и потеряли свой величественный цвет. Посмотрев на грязную одежду, Собакрун брезгливо скривился. —Тебе совершенно не к лицу этот цвет. Давай-ка я помогу тебе снять это. Юркая рука начала быстро расстёгивать пуговицы на одежде. Сначала в сторону полетел чёрный строгий пиджак, а после и почти белоснежная рубашка. На оголённом торсе Берлинера прослеживались недавние следы побоя. Ранее идеальную кожу, сейчас покрывали многочисленные гематомы и синяки. Смотря на это худощавое тело, кожа которого тонко облигала нижележащие кости, в голове создавался явный диссонанс, вспоминая силу судьи. Пёсообразный с восхищением посмотрел на то, что видел впервые, но всю жизнь мечтал увидеть. По телу разлилось какое-то тёплое чувство. Собакрун прильнул к груди Берлинера и стал слушать его сердце. Неугасаемый мотор бился прерывисто, отстукивая какой-то странный мотив. Как, с виду такая малая мышца, может обеспечивать жизнь существу без остановок и передышек? Было ли оно у Берлинера действительно настоящим, а не искусственным механизмом? А как оно вообще выглядит у судьи? Вероятно, такое же холодное и ледяное, как и его поведение... Сердечный ритм убаюкивал, но Собакрун не собирался засыпать. Наслушавшись сердцебиения, тот сел на ноги Берлинера и поставил указательный палец на грудь судьи. Пёсообразный стал продвигать им по торсу принца преисподни всё ниже и ниже, неприятно царапая кожу острым когтем. Дойдя до пупка, Собакрун остановился и стал ждать, размышляя о чём-то. Внезапно, тот со всей силой надавил когтем на кожу, разрывая её и проникая в более глубокие слои. Берлинер закричал от боли. Жгучее чувство, которое исходило лишь из одной точки, залило всё тело. Между тем, пёсообразный всё яростней двигал когтем, практически раздирая чужую плоть. —Неужели, ты думал, что так легко отпустишь меня? — Собакрун обращался прямиком к Берлинеру. Однако, тот мало что мог соображать из-за невыносимой боли. — Я уйду в небытие, а ты останешься жить. Ты же будешь мучаться без меня! Берлинер, я делаю всегда всё для твоего блага. Я не могу умереть, зная, что ты останешься жить. Мы продолжим нашу любовь даже в загробном мире! Кровь уже не стекала тонкой стрункой, та лилась во все стороны. Между тем, Собакрун всё сильнее и сильнее работал когтями, чтобы дойти до самой сути своего любимого. Внезапно, среди нескончаемых водопадов крови, которые смешивались с криками судьи, показалось что-то неприятное, что-то двигающееся. Опустив руку, которая по самый локоть была грязной, словно у мясника, Собакрун ухватился за неопознанный объект и с силой потянул его наверх. Пёсообразному пришлось побороться, чтобы исполнить идею и вытянуть наружу сопротивляющийся орган. Резко потянув на себя, блондин вытянул из живота Берлинера подвздошную кишку, которая до сих пор сохраняла свою перистальтику. Между тем, судья, который до толе лишь издавал тихие стоны, подозрительно молчал. —Смотри, Берлинер! — Собакрун обратил свой безумный взгляд, в котором не осталось ни крупицы разума, на судью. Тот с энтузиазмом держал в руках пульсирующий орган, который ранее принадлежал беловолосому. Словно ребёнок, что только изучает мир и нашёл интересную вещь, Собакрун ожидал какой либо реакции от принца преисподни. — У тебя такая аккуратная кишка! Ты прекрасен не только снаружи, но и изнутри! Как можно быть столь идеальным существом..! Однако Берлинер не ответил на реплику безумца. Стеклянные глаза бессмысленно смотрели в одну точку. Даже "идеальное" сердце больше не издавало ни звука. В камере оставался лишь Собакрун, который не замечал изменений. —Как же мне повезло с тобой познакомиться. Берлинер, ты правда идеален, как же я тебя люблю! Собакрун прижимал вырванный орган к сердцу, обнимал его и даже одаривал поцелуями. Полностью измазавшись в чужой крови с ног до головы, пёсообразный больше не походил на разумное существо. Лишь на зверя, которым управляли чистые инстинкты. Собакрун достиг последней точки экстаза. Руководствуясь лишь огромным чувством обожания, тот начал поглощать ранее живой орган. Пёсообразный разрывал кровавый червеобразный объект, смаковал его зубами и проглатывал прямо в сыром виде так, как делали его сородичи миллионы лет назад. Это была зверская трапеза безумия, которая обошлась одному ценой в жизнь. ... Черноволосый юноша поправил непоседливый белый локон, который то и дело постоянно лез в лицо, и устало вздохнув, открыл железную дверь. По правде говоря, парень не особо горел желанием сюда возвращаться, однако долг обязывал того это сделать. Если бы была возможность, темница с ног до головы была бы обустроена современными и сложными технологиями. Однако, в этом мире практически не было ресурсов для этого. Черноволосый юноша часто невольно сравнивал данное измерение с тем, откуда тот пришёл. Здешний мир проигрывал тому почти по всем фронтам, заставляя парня испытывать лёгкое раздражение из-за ограниченных возможностей. Повернув ручку двери, надзирателю тюрьмы показалось крайне подозрительным, что в здании стояла абсолютная тишина. Черноволосый юноша спускался по лестнице к камерам заключённых с заготовленными мыслями о побеге нарушителя, попутно анализируя возможные ходы отступления, которыми тот мог воспользоваться. Однако, дойдя до пункта назначения, надзиратель лишь удивлённо вскинул бровь. —Ну и ну... Почти по всей камере, пол был залит кровью, а по углам лежали неопознанные части плоти. Рядом с дверью, почти перед самым выходом находились два тела, одно из которых было ужасно изуродовано. Одна рука юноши с белыми волосами была прикована к прутьям камеры, на торсе не было какой либо одежды, а на животе не осталось ни одного живого места. Сверху, прямо на нём, находился молодой парень с собачьими ушами. Его горло насквозь было пронизано острым концом рога низлежащего юноши. Оба были мертвы и пропитаны кровью друг друга. —Думаю, мне стоит кому-нибудь сказать... — Надзиратель тюрьмы направился к выходу, оставив двух "любовников" далеко позади... Словно ракетой, пролетит страшная новость, развевая скуку и серость уходящего дня. Жители этого мира с ужасом воспримут произошедшее, а после вновь вернутся к своему расслабленному быту, оставив имена своих знакомых далеко в воспоминаниях.