Князь демонов в ящике

Больше всего на свете Се Ляню хотелось излить на него всю возможную любовь и нежность, не оставив себе ни капли. Опуститься рядом на пол, взять дрожащие руки в свои, подпирая влажной от слез щекой; бормотать бессвязные слова о том, как он любит, ценит и ни в чем не винит. О том, насколько Сань Лан неискоренимо-прекрасен в его глазах и в сердце, прекрасен настолько, что рвущееся по швам нутро подчас неспособно вместить этого совершенства. Ему хотелось стать мягче, чем доводилось когда-либо – так, чтобы океан нежности легко окутывал, принимая, острые мачты тонущих в нем кораблей. Хотелось гладить, шептать, целовать до тех пор, пока все режущее и больное не растворится в этой нежности без следа, не стачиваясь, не прячась, но – исчезая… Ему так хотелось дать все это. Его сердце щемило от устремленных вверх, переполненных болью глаз еще не сменившего облик Сань Лана. И все же он понимал – так нельзя. Эта система замыкалась на себе самой. Чем мягче звучали его слова, тем отчетливее на их фоне проступали и мнимые «несовершенства» Сань Лана – и снова «недостоин», «недостоин»… Нежность не излечивала, она лишь служила камертоном чистоты, благодаря которому Хуа Чэн явственнее видел собственные огрехи. Как будто Се Лянь использовал мазь там, где необходим был скальпель. Как будто, щадя, ходил вокруг да около - вместо того, чтобы, стиснув зубы, привнести секундную боль, несущую за собой исцеление. Врачи, говорящие «больно не будет», всегда лгут. Се Лянь, за 800 лет умудрившийся собрать на себе все возможные травмы, знал об этом не понаслышке. Эту чудовищную, кровоточащую вину необходимо было вырезать, как рудиментный орган. Резко и безжалостно – и потом уже обрабатывать, штопать и зализывать швы столько, сколько придется. Всю ту вечность, которая выпала на их долю. Но если не сделать этого, Сань Лан никогда не вырвется за пределы круга непрекращающихся повторений. Вина за содеянное. Вина за чувство вины. Вина за то, что причинил боль Се Ляню. Вина за то, что причинил боль Се Ляню чувством вины за то, что причинил боль Се Ляню – и так до бесконечности. Перед глазами принца уже плыли узоры из прозрачных рекурсивных ящиков – один, внутри него поменьше, еще поменьше… Что-то вроде статуэток Фукурумы, или зеркал, установленных друг напротив друга. Только эта странная зеркальная галерея, наверное, предполагала какой-то выход – далеко, за пределами осознаваемых множеств; а из фрактальных ящиков выхода не было. Напротив, каждый новый ящик оставлял все меньше возможностей однажды выбраться - об этом Се Лянь, пожалуй, тоже знал не понаслышке. Он понимал, что цепь необходимо разорвать. Любой ценой. Даже если в дальнейшем мучиться чувством вины придется уже самому принцу. Даже если он не сможет себя простить. В этом, наверное, заключалась их принципиальная с Хуа Чэном разница: тот не сумел бы причинить Се Ляню боль даже во имя его собственного блага. Се Лянь же намеревался сделать именно это. Он ощущал себя так, будто ему не оставили выбора. Сжав волю в кулак, он постарался звучать строго: - Сань Лан, мне очень не нравится то, что происходит. Поэтому сегодня я ожидаю от тебя полного послушания. Иди в спальню, и жди меня там. Я приберусь здесь и приду. - Вашему Высочеству не о чем беспокоиться, я все сделаю! – Хуа Чэн подскочил на ноги с энтузиазмом пса, заслышавшего слово «гулять». Всеми силами пытаясь скрыть умиление, Се Лянь покачал головой: - Вот. Ты уже не слушаешься. Я разве велел тебе помогать? Я сказал идти в спальню. - Простите, Ваше Высочество, этот демон немедленно исчезает, - сделав предупредительный жест руками, Хуа Чэн шаловливо исчез в дверях. Уловив в его голосе хитроватые интонации, Се Лянь немного выдохнул: кажется, его муж все же возвращается. Или, по крайней мере, старается делать вид – что тоже лучше, чем ничего. Старательно игнорируя биение сердца, он тоскливо осмотрел место недавнего побоища. Опрокинутые стулья, раскиданные и местами растерзанные подушки с высыпающейся набивкой. Перья, к слову, выглядели столь экзотически, что, кажется, изначально могли принадлежать кому-то из демонических носильщиков. Се Лянь со вздохом подмел перья и осколки, собрал подушки, рассортировав их по приемлемости внешнего вида – часть, кажется, уже не подлежала восстановлению – и наконец переместился в спальню, прикрыв за собой дверь. Хуа Чэн, успевший принять исконный облик, сидел на кровати, понуро опустив голову – однако косящий в сторону Се Ляня глаз поблескивал с нескрываемым интересом. - Сань Лан, - произнес принц убедительно, - Мне бы хотелось, чтобы ты отнесся с вниманием и безоговорочным послушанием ко всему, что я скажу. Ты знаешь, я никогда не требовал от тебя ничего подобного, а потому ожидаю уважения к своей просьбе… - Все, что прикажет Ваше Высочество! - Приказ первый. Не зови меня «Ваше Высочество». - Я думал, тебе нравится, - замешкался Хуа Чэн. Се Лянь покачал головой: - Мне нравится, но не в таком ключе. Теперь ты говоришь так, только когда чувствуешь вину и закрываешься. Я не хочу, чтобы ты выстраивал от меня дистанцию. Что бы ни случилось. Демон посмотрел на него с выражением, которого Се Лянь не смог разгадать, и тихо сказал: - Однажды ты уже просил меня не называть тебя так. Тот не сразу понял, о чем речь, а когда понял, глубоко вздохнул: - Это ведь совсем разное. Тогда я не хотел помнить о том, кто я. А сейчас, напротив, очень хочу. Я хочу помнить о том, кто я для своего мужа. Сань Лан, ты слышишь? Не солдата, не слуги, не последователя. Мужа. - Слушаюсь… - Да совершенно ты не слушаешься. У нас с тобой уже столько раз был этот разговор… Сань Лан, я ценю, и всегда ценил твой трепет. Лишь благодаря тебе я впервые познал, каково это, когда поклонение не вызывает неловкости и других неприятных чувств. Но позволь мне сегодня в последний раз воспользоваться своим статусом, чтобы отдать одно из последних повелений. Прошу тебя, относись ко мне как к равному. Хорошо? Хуа Чэн долго молчал, пока наконец не произнес: - Гэгэ знает, что этот ничтожный демон готов на все ради него. Одно лишь слово, и я добуду для тебя все сокровища мира или развею свой прах. И все же, как бы там ни было, я не всесилен. Не стоит ожидать от этого скромного последователя невозможного. - Разве существует что-то невозможное для тебя? – улыбнулся Се Лянь, невольно выпадая из роли. Его муж, однако, оставался серьезен: - Таких вещей не слишком много, но они есть. Например, не любить тебя. Не желать тебя. Не влюбляться в тебя все сильнее с каждым днем. Не баловать и не радовать ежесекундно. Не видеть в тебе свое единственное божество. - Но ведь это… неправильно, - Се Лянь буравил взглядом свои колени, теребя ткань одежд, - Ты преуспел в жизни поболее моего, ха-ха. И ведь мы уже… мы столько раз… я хочу сказать, что… - Гэгэ, - он вдруг положил свою ладонь поверх руки принца, что наливалась розовым единовременно с лицом. Все еще осторожно, робко, будто готовясь в любую секунду отдернуть, как от раскаленной плиты. Но все же – прикоснулся, - Каждую секунду наших ночей и пробуждений. Ты – мое Божество. Неважно, на коленях ли я перед алтарем, или беру тебя на этом алтаре. Каждый вдох, что я сделаю рядом с тобой, каждое слово, что оброню рядом с тобой – мой акт поклонения. Пусть я уже и вряд ли имею на это право. Последняя фраза прозвучала отстраненно и глухо, что странно контрастировало с обольстительностью, свойственной подобным речам. Невидимый скальпель, будто духовное оружие, порхнул в руку Се Ляня - тем самым вырывая его из пучин смущения, вызванных фривольными словами. Он замер, занося над сердцем любимого дрожащую кисть. Роль, будто нашептываемая голосом подсознания, снова вступала в свою силу: - Да, по поводу этого. Хорошо, зови меня как хочешь, но я прошу, я велю: хватит винить себя за любую мелочь. Я не желаю больше слышать, что ты плохо служишь, недостаточно оберегаешь, допустил царапину на большом пальце правой ноги. Сань Лан, неприятности всегда будут происходить, это неизбежно. Ну невозможно предусмотреть все… - Гэгэ, пойми, я должен предусмотреть все, - произнес Хуа Чэн, чей голос снова стал серьезным и тихим, - Столько лет я жил мыслью о том, как буду оберегать тебя. Оттачивал умения и навыки, чтобы ты никогда, никогда больше не чувствовал боли… - Но эти царапины не причиняют мне боли, - принц резал его своим незримым скальпелем, едва сдерживая слезы, - Единственное, что причиняет мне боль – когда ты винишь себя. Когда закрываешься от меня. Когда запрещаешь себе прикасаться. Когда мучаешь себя и наказываешь. Вот это - по-настоящему больно. И я хочу, чтобы это прекратилось. Вот и все. Надрез, открывающий кровоточащую рану. Прореха, обнажающая темное, бездонное небытие. Раскрытый люк, а под ним – витая лестница, устремленная к подземным хтоническим истокам. Он пожалеет об этом, наверняка; он будет каяться и рыдать у Хуа Чэна на груди – но сейчас отступать уже поздно. Он посмотрел в глубоко растерянный глаз и продолжил: - Мне не было больно, когда ты ударил меня. Я даже упал тогда, просто потеряв равновесие от неожиданности… Да, разумеется, я был ошарашен и взволнован, но эти чувства не идут ни в какое сравнение с той болью, что я испытал после. Когда услышал твои рыдания за этой дверью. Когда увидел эти шрамы на твоем теле – ты и в самом деле думал, что тебе удастся замаскировать их все? Когда представлял себе, как ты истязаешь себя… - Гэгэ, прости меня. - Когда ты говорил эти отвратительные, злые слова. Ты ведь говоришь их о моем любимом человеке, о моем сокровище, моем сердце. О том, что твоему принцу дороже всего на свете. Как бы ты повел себя, если бы кто-то делал подобное в твоем присутствии? Касательно меня. Да даже если бы я сам. Ещё и этот ящик... - Я испепелю его. - Да ящик-то тут причем! - Гэгэ, прости меня. - Когда ты сказал, что ты бросаешь меня. Бросаешь… меня… - Гэгэ, прости прости прости прости ПРОСТИ Он уткнулся лицом Се Ляню в колени, не подозревая, как тот умирает и воскресает каждый миг, чтобы секундой позже умереть заново. Это был уже даже не скальпель, это был кнут, которым он раз за разом наносил удары по своей любви, и без того раздавленной и поверженной. «Это ты прости. Прости, если когда-нибудь сможешь. Я должен. Иначе я тебя не спасу, не вырву у мрака». - Мне было так больно, любимый. Намного больнее, чем эта единственная пощечина. Намного больнее, чем… многое другое. Когда ты сказал, что оставляешь меня. Когда ты… Сань Лан, ты ведь хотел убить себя, да? Я понял это, понял сразу же, как все произошло. Я прочел это в твоих глазах, когда ты вышел из комнаты. Неужели ты снова хотел заставить меня пройти через это?.. После того, что было в прошлый раз, что случалось уже трижды? Неужели ты не понимаешь, что лишиться тебя – пытка, которая не снилась даже Безликому Баю? Что мой прах, на самом деле, давно уже находится в твоих руках? - Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ-ПРОСТИ Мысленно Се Лянь кричал вместе с ним. Изнутри это наверняка выглядело, как купол из льда. Огромный купол величиной в целый город, состоящий из снежинок, а снежинки, в свою очередь – из множества кристаллов, симметричных и правильных до умопомрачения. Каждая снежинка – будто уменьшенная копия мира, суть которого логична и стройна; узрев малое, можно получить представление о большом. Чего еще ждать, если каждый узор, как и мысли, складываются в столь внятную и законченную схему? К чему искать дополнительные пути, если смыслы рифмуются, а соотношения уравниваются? Этот мир столь же сложен, сколь прост; в нем можно царствовать, меняя слагаемые местами, в нем можно выкладывать фразы из льдинок, не подозревая, что истинный мир лежит вне ледяного купола. Что купол – это не предел. Что существует мир, в котором привычные законы рушатся и сметаются под неуемной лавиной бессистемного, всесильного и прекрасного… Снежинка совершенна, и именно тем и ограничена. Се Лянь находился вовне. Он стоял у внешней стены из льда, прижимаясь к ней щекой и ладонями, силясь растопить ее своим теплом; и странные существа в белом, будто его собственные отражения в тысяче зеркал, взмахивали за ним полупрозрачными крыльями. Он готов был положить вечность на растопку – «чтобы изменить систему, нужно быть вне системы» - и все же отчего-то не сомневался, что первая трещина должна пойти изнутри. Купол надтреснул. И теперь счет шел на секунды. Как с Бурым демоном: выпустишь стрелу немного раньше, и все будет напрасно. А если немного позже… Он должен был вывести Сань Лана, пока не поздно. Пока надтреснутый купол не обрушился им обоим на головы. Он склонился, вжимаясь лицом в взлохмаченные волосы: - Любовь моя, тебе ни к чему мое прощение, но я прощаю. Я прощаю, я прощаю, я прощаю, я прощаю. Я прощаю столько раз, сколько потребуется, в прошлом и в будущем, во всех временах и мирах. Оставь свою вину, она больше не нужна тебе. Я прощаю. Идем со мной. Верь мне. Сань Лан поднял на него мокрое лицо: - Гэгэ? Маленький ребенок, сидящий среди ледяных обломков поверженных структур своего сознания. - Верь мне, - сквозь слезы повторял Се Лянь, сжимая его лицо в ладонях, - Ты столько раз говорил мне это, правда? Ты всегда открывал для меня новые миры, рушил стены и проводил меня сквозь них. С первого дня нашего знакомства. И тогда, в нашу первую ночь. Благодаря тебе я узнал, что есть нечто, существующее помимо. Что моя дорога, вымощенная болью, стыдом и одиночеством – не единственная дорога. Что самые незыблемые законы можно отменить, и пойти дальше. Теперь я хочу сделать для тебя то же самое. Ты мне веришь? - Гэгэ, что мне делать? – прошептал мальчик, которым он был 800 лет назад; не желавший выпускать из своих объятий того единственного, кто, кажется, знал о его пути куда больше, чем он сам. Се Лянь лишь глубже зарывался носом в его волосы: - Ты говорил мне, что есть вещи, для тебя невозможные. Сань Лан, прости, но я тебе не верю. Ты совершал невозможное раз за разом – по правде говоря, ты будто бы и не занимался ничем другим. Нет таких стен, которые не покорились бы тебе. Любовь моя, ты говорил, что все можешь сделать для меня. Что с моим именем на устах тебе подвластно любое волшебство. Мне ведь не нужно многого, знаешь. Я попрошу, наверное, лишь об одной вещи. Сделай это для меня, только это. Остановись. Прекрати. Он никогда еще не видел своего Сань Лана таким напуганным и потерянным. Того, кто обычно вел и направлял. Того, чья протянутая рука служила принцу опорой в темноте. Теперь эта рука требовалась ему самому. - Как же мне быть… - Просто ложись, и положи голову мне на колени, - сказал Се Лянь ласково, - И ни о чем не думай. - Гэгэ, я так подвел тебя... - Не думай. Я знаю, что это трудно. Я знаю, что у тебя не получится сразу. Я этого и не требую. Мы будем стараться вместе: день за днём, мало-помалу. Но сейчас у тебя перед тобой только два пути: оставаться здесь, раз за разом порождая новый виток вины - или пойти дальше. Я предлагаю пойти дальше. Он просеивал сквозь пальцы волосы, словно черные струи вырывающейся наружу боли. Хуа Чэн отвечал ему тихо, ещё слышно: - Как я могу сделать вид, что ничего не было? Как могу простить себя? О, сейчас я понимаю, в чем заключалась ловушка: обнажая в нас худшее, эта тварь на самом деле проявляет наши худшие страхи. Я так боялся, что однажды, приблизившись, ты узнаешь, каков я в действительности. Я думал, в том ударе заключено мое падение, но все оказалось гораздо хуже. Проклятый Ци Жун был прав: я слеп. Малодушно прячась от стыда, я не замечал, где именно причиняю тебе истинную боль. Возможно, именно эти последствия яда в действительности стали его предсмертной местью... Каков план! - Сань Лан, мне нужно, чтобы ты понял. То, что я сказал... Это было жестоко с моей стороны, но мне пришлось так поступить. Я ни в чем тебя не виню. Ни в одном из твоих чувств или поступков - хотя и могу не соглашаться с их необходимостью... Ты боялся, что я увижу, какой ты "в действительности"? Боялся, что твои страхи станут реальностью? Что ж, допустим, это случилось. Но что от этого поменялось? Стала ли меньше твоя любовь, или моя? Скорее, наоборот: мы вместе прошли через это, мы миновали этот страх и укоренились в том, что противоположно ему. Так было, и так будет. Да-да, любимый мой, так будет! У нас впереди целая вечность, и она полна сюрпризов. Но смысл не в том, чтобы пытаться уберечь друг друга от всего на свете. Смысл в том, чтобы все, что с нами случается, способствовало укреплению самого важного. - Как твоя боль может способствовать укреплению важного, гэгэ? Это ничтожный демон... - Следующий приказ: не смей обижать самого дорогого мне человека, - с улыбкой сказал Се Лянь, понимая, впрочем, что это бесполезно, - Что касается твоего вопроса - я это ощущаю, но мне трудно объяснить... Я верю, нет, я знаю, есть место, где твоя любовь существует сама по себе, как стихия, как... Я даже не знаю, как сказать. Но в нашем мире все может быть выражено лишь через что-то другое. Относительно чего-то другого. Иначе оно будто не способно быть воспринятым... Мы ведь не понимаем, что такое белое, если не видим черного. Иногда достаточно лишь внешнего сопоставления... Но мне отчего-то кажется, что твоя суть для этого слишком глубока. Чтобы познать ее, необходим контраст равной величины. И что же делать, если равное найдется только у тебя самого? - Гэгэ, ну ты даёшь, - выговорил Хуа Чэн, затаив дыхание, - И откуда только к тебе приходят такие мысли? - Я говорю что-то не то? - принц смущенно заерзал на месте. Демон с благоговением перебирал его пальцы: - Ты говоришь удивительное. Если этот недостойный каким-то образом вдохновил тебя на подобное, очевидно, его существование и впрямь не лишено смысла. - Ты - единственная причина и единственный источник таких мыслей, - ответил Се Лянь тепло, но тоном, не допускающим возражений. Хуа Чэн вымолвил с хриплым придыханием: - Все ещё не могу осознать, что ты реален. - Как и я. - Каждое твое слово - живая вода для моего сердца. - Как и твое. - В них столько глубины, столько света и мудрости. Никого нет мудрее моего бога. Скажи, чем я заслужил быть рядом с тобой? - Тем, что ты самый удивительный на свете, - улыбнулся Се Лянь, - И ты не поверишь, сколько раз я задавался тем же вопросом. Почему именно я? - Почему именно я, - эхом отозвался голос с хрипотцой, - Почему ты не прогнал меня до сих пор? - И впрямь, почему бы это? Ведь все прогоняют тех, кто окутывает почитанием и заботой, прерывает череду несчастий и любит безгранично. Хуа Чэн даже не улыбнулся - кажется, он не уловил иронии. Се Лянь тем временем продолжил: - Я уважаю и принимаю каждое из твоих чувств. Действительно каждое! Я клянусь, что не осуждаю тебя ни за одно из них. И все же я должен это сказать: если ты и впрямь хочешь радовать меня, служить мне - раз уж эта форма тебе так важна; то не вини себя. Или хотя бы попробуй... Не за прошлое, не за вину, не за вину за вину. Я понимаю, о чем ты думаешь сейчас. Но это путь в никуда. Я ведь сказал о своей боли не для того, что упрекнуть тебя. Мне лишь хотелось, чтобы ты увидел, насколько все относительно... Так же, как вина за эту пощечину померкла в сравнении с виной, которую ты ощутил после - так и любая вина, что ты приписал себе, может оказаться относительной, понимаешь? Иллюзорной. Мне просто важно, чтобы ты помнил об этом... - Гэгэ, я постараюсь, - он прижался щекой к селяневой ладони, - Я очень постараюсь. Но сейчас мне трудно. - Потому я и хочу помочь тебе, - отозвался Се Лянь мягко. Он и сам не понимал, откуда к нему снисходят эти удивительные идеи; но сейчас ему казалось, он знал это всегда, просто отчего-то не сразу вышло вспомнить. Он знал, например, что в основе любых изменений лежит импульс повеления. Что-то вроде ключа, открывающего доступ к новой структуре и новому ответвлению. Вместе с этим знанием к нему столь же отчётливо пришло и другое: ключом для Хуа Чэна может быть только он, Се Лянь. В этом будто присутствовал странный, но на удивление гармоничный парадокс: его Сань Лан обладал грандиозным потенциалом по взлому систем и открытию дверей в запредельное - но без импульса, заданного принцем, это как будто бы не работало. Ему никогда не хотелось повелевать или приказывать - особенно Сань Лану. И в то же время он осознал необходимость этого как высшее требование, как акт собственного повиновения законам более сложным и замысловатым, нежели его принципы. Раз уж так сложилось, что любая информация Сань Лану лучше всего поступает через него - было бы крайней формой неблагодарности судьбе не пользоваться этим. И если воля Се Ляня - единственное, что способно сломать костеневший веками паттерн, да будет так. - Сань Лан, сердце мое, - прошептал он, - Если ты действительно хочешь, чтобы мне никогда не было больно, оставь свою вину. Оставь любую вину. Пойдем со мной... дальше. Ты свободен. Я приказываю, я велю. Ему и впрямь показалось, что-то изменилось. Вокруг, в воздухе. Хуа Чэн молчал, прикрыв глаз, не отрывая губ от руки Се Ляня. И, как это обычно и бывает, в самый неподходящий момент с ним связалась Линвэнь. - Сань Лан, извини, я сейчас, - неловко пробормотал он, приставляя пальцы к виску, но не освобождая второй руки из хватки демона. - Ваше Высочество, - он услышал голос Линвэнь, в который, однако, вкрапливалась непривычная нотка смущения, - Я хотела отчитаться об открытке. Благодарю вас, она и в самом деле очень симпатичная, и этот белый зверёк... Мне, правда, пока не удалось понять, кто это... - Линвэнь, - прервал ее принц, силясь не засмеяться, - Тебе не стоило воспринимать слова Сань Лана так серьезно. Он просто... Перенервничал. Вовсе не обязательно благодарить меня. Впрочем, мне, безусловно, приятно. - Но открытка и впрямь очень милая, - произнесла Линвэнь ровно. Сложно было понять, думает ли она так на самом деле. - Спасибо! - отозвался Се Лянь польщенно. Любой знак внимания в его сторону по-прежнему воспринимался им как сверхценность - рефлекс, выработанный вековым одиночеством, - Как там у вас дела? - Генерал Наньян официально запретил генералу Сюаньчженю и его последователям посещать свои храмы, - отрапортовала Линвэнь устало, - Генерал Сюаньчжень, разумеется, не замедлил ответить тем же. Сейчас глашатаи разносят приказы по всей стране. - Ясно, в общем, ничего нового, - заключил Се Лянь, - Спасибо, что связалась со мной! - До скорого, Ваше Высочество. Се Лянь вернул ладонь на ее законное место, и демон не замедлил снова примкнуть к ней губами. - Я так понимаю, начали поступать извинения от этих ничтожеств? - пробурчал он. - Сань Лан! - принц шутливо щёлкнул его по носу, - Ты так скоро всех моих друзей распугаешь. - Можно подумать, это друзья, - фыркнул Хуа Чэн. - Не уходи от темы, - напомнил ему Се Лянь мягко, - Ты выполнишь мою просьбу? Тот помолчал, затем ответил: - Этот демон благодарен за доверие. Но, по правде говоря, не думаю, что что-то изменится. "Уже изменилось, - не без радости подумал Се Лянь, - Просто ты пока не знаешь об этом". - Почему ты так уверен? - спросил он вслух. Чувствовалось, что слова даются Хуа Чэну с трудом, ровно как и мысли. Словно приходилось поднимать несмазанные механизмы и разбирать залежи, позабытые всеми на века. - Если я отрину чувство вины, для меня это будет равносильно тому, чтобы отринуть значимость твоей боли, - сказал он наконец, - А на это я не способен. - Я не прошу тебя отказываться от него совсем, - ласковый голос Се Ляня звучал почти умоляюще, - Вернее, мне бы этого очень хотелось, но я на это не рассчитываю. Я лишь прошу ставить в приоритет не вину из-за боли, а те вещи, которые делают меня по-настоящему счастливым. А я счастлив, когда счастлив мой любимый человек. Когда он бережен к себе, когда ему хорошо. Когда от нахождения рядом со мной он испытывает лишь радость, а не боль... - Я всегда счастлив рядом с гэгэ! - Хуа Чэн отнял голову от колен и взметнулся почти негодующе, садясь на кровати. - Я знаю. И мне бы хотелось, чтобы это счастье не было ничем омрачено. Если ты ощутишь импульс вины, желание обличать себя и наказывать, просто постарайся вспомнить, что я буду намного... намного счастливее, если вместо этого ты, ну, например, прикоснешься ко мне... Обнимешь. И мы сможем пойти дальше. - Гэгэ, - демон с сомнением покачал головой. Кажется, он всё-таки не слишком верил в реальность подобной схемы. Се Лянь тяжело вздохнул. Он до последнего надеялся не прибегать к этому аргументу, но по всей видимости, таков был этот разговор. В конце концов, и после операции зачастую приходится обращаться к не слишком приятным процедурам и вмешательствам. Он залез с ногами на кровать, опираясь спиной на подушки, и жестом пригласил Хуа Чэна устроиться у него на груди, чему тот охотно последовал. Затем принц тихо заговорил: - Сань Лан. Ты знаешь, почему тебе так долго не удавалось найти меня? - Из-за канги, ограничивающей удачу, - тихонько прорычал его муж, едва сдерживаясь. - А ты знаешь, из-за чего я попросил тогда Цзюнь У надеть ее на себя? Точнее, из-за кого? Хуа Чэн потрясённо замолчал. Вряд ли прежде он ни разу не думал об этом - вероятно догадывался; но догадываться и столкнуться с этим лицом к лицу - разные вещи. Он сильнее прижался к принцу, замирая от полнящего его негодования. - Вот видишь, как это работает, - продолжил Се Лянь немного виновато, - Не то, чтобы я мог иначе. Если бы время повернулось вспять, вероятно, я поступил бы так же. И всё-таки я был не прав. Стремясь искупить свою вину перед тобой, в итоге я ее приумножил. Нам не дано знать всего, мы не видим полной картины... Кто знает, может, найди я тогда в себе силы просить себя, ты бы не страдал столько лет. Мы бы встретились намного раньше. И многих страшных вещей можно было избежать... - Гэгэ, ты ни в чем не... - Все хорошо, - Се Лянь остановил его поднятием руки, - Я переступил через это. Тогда, в Тунлу, когда ты сказал мне, что это был ты... Я почувствовал себя прощенным. Не только тобой, вообще. Это очень сложно описать, но я почувствовал, что ничего больше не имеет значения. Это не об отказе от ответственности, не о попытках оправдаться. Это о большем. О том, что есть то, что больше. И дальше. Понимаешь? - Я не знаю, - сказал Хуа Чэн честно, - Не знаю, понимаю ли. - Если хочешь, я могу тебе показать, - после секундного раздумья предложил Се Лянь. Демон поднял на него удивлённое лицо. - Это небольшой ритуал, - продолжил принц со смущением, - Я сейчас... Настроюсь. Закрой глаз. Хуа Чэн подчинился. Се Лянь последовал его примеру, приводя в порядок свои духовные потоки. Ему давно не доводилось использовать эту практику, и он не был уверен в том, что у него получится. Но если бы получилось - каким подспорьем это послужило бы сейчас! Он бережно сжал руку возлюбленного, направляя энергию. Хуа Чэн с привычной неистовостью нырнул в океан блаженства, где оказывался каждый раз, когда принц был рядом. Но очень быстро стало понятно, что к хорошо знакомым ему чувствам примешивается что-то ещё. В целом, схожее, но немного отличающееся оттенками: оно было как будто... Нежнее. Мягче. Трогательнее. Эта податливая, безграничная нежность заливала, заполняла все углы и шероховатости, придавая им гибкость и обтекаемость; она гладила, ласкала и баюкала, купая в безоговорочном принятии. Он почувствовал, будто ещё немного, и он сам растворится в этом огромном, нежном и необъятном. Он вдруг ощутил себя маленьким и незначительным, но не в привычно-уничижительном смысле - он был по-настоящему счастлив оказаться частью этой запредельной красоты. Будучи самим собой, Хуа Чэн и предположить не мог, что смирение может ощущаться чем-то настолько верным. Возможно, значение этого слова снизошло на него впервые за его немаленькую жизнь. Смиряться - это никогда не было о нем. Он весь воплощал собой несмирение. А вскоре к этому чувству присоединилось что-то ещё. Восхищение. Безграничное, трепетное восхищение этой сложнейшей, попирающей время и пространство структурой. Он увидел ее почти воочию; живую, пульсирующую, запускающую тонкие щупальца в каждый временной карман и отдающуюся еле слышными колебаниями с разных концов вселенной. Простирающуюся во многих измерениях, определяющую суть развития мироздания, и в то же время - попирающую, готовую в любую секунду бросить ей вызов. Смелую, вездесущую, невероятно красивую. Он не просто любовался ею, он отчего-то чувствовал по отношению к ней неописуемую благодарность; это не было чем-то, существующим отдельно, это было его спасением. Единственным оправданием жестокости и бессмысленности, царящей вокруг. Универсальным ответом на любой вопрос, перманентным прощением, ключом к свободе. Он явственно ощущал, что эта сила, даже будучи сжатой до ограниченного, пусть и бессмертного, тела, всегда остаётся с ним связанной. Как Источник. Неиссякаемый, вечный, из которого можно пить, пить и в конце концов утолить даже самую жгучую жажду. Он не знал, откуда ему это известно; но у него не было сомнений в том, что это красивое и необъятное есть Любовь, и Любовь эта была и будет всегда, с сотворения мира и после него. И честь соприкоснуться с одной из ее эманаций, быть объектом и приемником этой любви - велика, необычна, и в то же время - неизмеримо верна. Он будто бы сжался до крошечной точки - а может быть, и до обнуленного ничего - под напором этого великого и ослепительного, а затем, незаметно для себя, вновь вынырнул в реальность. Рука Се Ляня всё ещё крепко держала его руку. Золотистые глаза взглянули на него с толикой робкой надежды. - Что это такое? - спросил Хуа Чэн хрипло, - Что ты передал мне? Это то, что ты ощущал в горе Тунлу? - Ты у меня всё-таки очень глупый, - рассмеялся Се Лянь, сея ласку, как золотистую пыльцу, - Это то, что я чувствую все время. То, что я чувствую с момента нашей встречи. То, что я чувствую к тебе. - Ко мне? - он звучал предельно оглушенно, - Но оно же... Огромное. Я не знаю, что это была за сила, но это точно не имеет отношения ни к кому из... - Это ты, Сань Лан. Такой, как есть на самом деле. Такой, какой ты в моем сердце. Знаешь, если цель существ, подробных Бурому демону, выявить все иллюзорно-искаженное, будто кривое зеркало - с любовью все работает наоборот. Она как раз таки правильное зеркало. В нем отразится то, чего возможно, не видим мы сами. Не важно, что ты не видишь этого. Я вижу, я. Он, впрочем, знал, что Хуа Чэн сейчас поверит ему. Вероятно, сейчас, насупившись, демон прокручивал в голове все известные ему заклинания, силясь понять, какое из них могло вызвать настолько странные галлюцинации. Он также знал, что никакие разговоры и внушения не обезопасят их обоих от очередной жизненной препоны, после которой муж вновь возведет вокруг себя ледяную стену, будет хмуриться и отдергивать ладонь. Такие вещи не меняются одномоментно, как не круглится галька под внезапным напором морской волны. Не превращается в изысканное изваяние неотёсанный камень после первого удара отбойным молотком. Но хотя бы один крошечный шаг был сделан. Одного достаточно.