С Чаном что-то не то.

С Чаном что-то не то. Это замечают все: тихо перешёптываются за его спиной, кидают обеспокоенные многозначительные взгляды, пытаются что-то сделать. Сынмин тоже всё замечает, но в отличие от остальных не лезет. Ему, как человеку, справляющемуся со своими проблемами самостоятельно, непривычно проявлять помощь в решении чужих ментальных проблем. Когда вернувшийся с записи Феликс как бы невзначай в их личном разговоре бросает, что «Чану совсем плохо», Сынмин лишь советует «Пусть запишется к психологу». Действительно, если всё так плохо, то никто не поможет лучше, чем человек, который учился решать такие ситуации. Сынмин же певец, а не психолог, и своими советами может лишь навредить. Насколько Чану «плохо» он узнает на следующий день, когда приходит на свою запись по графику, и на первый взгляд не видит ничего такого, от чего стоит прятаться по углам и ужасаться состоянию близкого человека. Чан спокоен, даже улыбается, разговаривает мягко, без нажима, команды раздаёт тихо, но уверенно. Только ногой часто дёргает и подвисает в пространстве будто бы чаще обычного, но для творческого человека это как будто бы… Нормально? Маска лживой стабильности трескается в самом конце, когда выходящий из рубки Сынмин застаёт его разговор со стаффом, которые сохранили не ту версию нужного момента. То, как у Чана некрасиво набухают вены на шее, краснеют уши, пятнами идут щёки, как его пальцы комкают исписанный лист песни, челюсти сжимаются до хруста, наталкивают Сынмина на то, что сейчас в этой комнате находится огромная бомба замедленного действия, готовая рвануть с минуты на минуты. Ему бы сбежать, чтобы не попасть под раздачу, но он остаётся невидимой тенью позади, вслушиваясь в быстрые оправдания и извинения, которые тараторит стафф, и внимательно вглядывается в чужой затылок. Свою природную импульсивность Чан усмирил давно и уже не взрывается, как раньше, по малейшему пустяку. Когда-то после каждого взрыва у Чана откатывались заводские настройки назад. Он медленно закипал, копил в себе пар, пока не выпускал его плотной острой струёй на человека, ставшего последней каплей, а затем долго извинялся за несдержанность. Они с Сынмином ссорились лютейше за каждую ноту, тон, эмоцию, паузу, дыхание, пока не нашли необходимую точку — баланс — при которой смогли научиться не только уважать чужое мнение, но и прислушиваться и доверять друг другу. — Сынмин, свободен, — машет рукой Чан, отвлекшись на мгновение от разбора полётов. Он мажет безжизненным пустым взглядом по стене и будто бы не видит Сынмина на самом деле, просто смотрит в никуда, очевидно ощущая его присутствие на каком-то другом уровне. Сынмин уходит молча, чтобы не давить на и без того свистящую чужую нервную систему, но возвращается поздно вечером. Вокальные репетиции из-за сложных партий затягиваются. Голос выжат до последней капли, горло дерёт и чешется изнутри. В чате он цепляется за сообщение, что Чан всё ещё в студии, и ноги сами ведут к знакомой двери, которая неслышно открывается, стоит лишь толкнуть. Студия освещается только светом от трёх мониторов, обрисовывая прямыми тёмными углами сгорбленную фигуру. На средней громкости играет неизвестная Сынмину песня, но голос знаком — Чанбин. Видимо, что-то новое, что они хотят добавить в альбом. — Красивая песня, — тихо произносит Сынмин, заходя внутрь и закрывая дверь. Чан даже не дёргается, щёлкает мышкой на какие-то файлы и песня проигрывается вновь. — Угу. — Она для альбома или это чисто рекорд Чанбина? — Сынмин подходит ближе, всматриваясь в бегунок, скользящий по аудиодорожке и косит взглядом на Чана — уставшего, посеревшего, будто бы немного омертвевшего. Ещё бы — больше шестнадцати часов в студии и скорее всего безвылазно. — Пока не знаем, — глухо отзывается Чан. Сынмин замечает, что он почти не моргает, нижнее веко по краю красное от долгого зрительного контакта с компьютером. Он вслушивается в песню, про себя проговаривает слова, которые успел запомнить на припеве, и когда начинается второй куплет вдруг краснеет, почувствовав там слишком личное, что-то, что не должно достигнуть ушей людей, за исключением человека, для которого написаны эти строчки. Песня проигрывается до конца, и пока Чан не запустил её вновь, Сынмин вдруг пропевает припев — пробует, приспосабливается, адаптирует под себя. Идёт легко, плавно и нежно, очень отзывается в душе. Чан закрывает глаза, прислушиваясь. — Давай ещё, но не так высоко, — просит, когда Сынмин заканчивает петь. Во второй раз получается увереннее и красивее. Чан кивает. — Хочешь, тебе отдадим? Чанбин всё равно не знает, что с ней делать… И со своими чувствами, — последнее у Чана вырывается будто бы случайно и зло. По крайней мере он морщится так, словно не хотел бы это произносить вслух. Сынмин делает вид, что не услышал ремарки. — Она слишком личная. — Но красивая. Жаль будет, если пропадёт. Сынмин пожимает плечами и усаживается в кресло рядом. Зачем он пришёл? Он явно не из того пласта людей, которые могут хоть как-то на Чана повлиять. То, что он прислушивается к нему при записи песен, не означает, что прислушается и сейчас, когда Сынмин полезет в личное и сокровенное. Да и зачем ему лезть? Потому что Феликс его близкий друг и он не хочет, чтобы тот переживал? Потому что из-за нестабильности одного, неуверенно себя чувствуют другие? Потому что сам Сынмин чувствует себя нестабильно, когда видит, как человек рядом рассыпается на глазах? — Хочешь поорать? — вдруг предлагает Сынмин, завороженно наблюдая за передвижениями курсора по экрану. — Чтобы пар выпустить? — хмыкает Чан, не отводя взгляда от монитора. Он подбивает записи, систематизирует, подтягивает нужные рычажки, сохраняет. Чан работает очень методично, успокаивая своими размеренными движениями лучше разных медитаций. В первые годы, когда время не делилось на утро, день и ночь, они не вылезали из студий, репетиционных залов и жили все вместе, Сынмин любил уходить к Чану и засыпать у него, потому что в его импровизированном кабинете всегда было тихо, спокойно и аккуратно. К запаху потной одежды Сынмин давно привык — она его не беспокоила, а чужое свистящее дыхание из-за проблем с носом, наоборот, действовало усыпляюще. — Хотя бы, — пожимает плечами Сынмин. — Мне кажется, в тебе в последнее время слишком много этого пара. Твоя крышечка свистит, а мы, стоящие на этой крышечке, чувствуем себя неуверенно, готовые упасть в любую секунду, как крышечку снесёт. — Красивая метафора, — одобряет Чан и впервые за разговор улыбается. — Всё хорошо, Сынмин. Не волнуйся. Я контролирую себя. — Вот это меня и беспокоит. Ты слишком себя контролируешь, — мягко обозначает суть своего волнения Сынмин и смотрит на Чана в упор в надежде, что тот оценит его открытость. — У меня выбора другого нет, — как-то чересчур пофигистично пожимает плечами Чан. — Если не буду контролировать, то всё сломается. — Ты взорвёшься и всё точно сломается. — Нет. — Да. — Сынмин. Чан устало вздыхает и поворачивает голову. Его взгляд буквально кричит «какого хера тебе надо?», но вслух он ничего не произносит, просто смотрит, и Сынмин этот взгляд достойно выдерживает. — Ты собрался меня сейчас взорвать? — устав играть в гляделки, спрашивает Чан и закрывает рабочие окна на компьютере. — Я близок к этому? — Ты всегда близок, как никто иной. Почему-то эта информация Сынмину немного льстит. Хотя, наверное, такое себе быть поджигателем чужих переживаний. — Зачем тебе всё контролировать? Почему ты такой все эти дни? Что-то случилось, что может негативно сказаться на группе? Чан морщится от последнего вопроса, но старается держать лицо. — Так что-то случилось, — уже не спрашивает, а утверждает Сынмин. Предыдущего опыта хватает с лихвой, чтобы сделать этот вывод: Чан всегда закрывается, когда происходит какой-то скандал, когда случается событие, на которое никто из них повлиять не в силах, но которое по ним больно срикошетит. — Пойдём поорём? — вдруг предлагает Чан, нажав на кнопку выключения компьютера и развернувшись к Сынмину полностью. В темноте почти не видно его лица, только глаза блестят лихорадочно и заманчиво. — В рубку? — проглотив то, что ему не собираются отвечать на вопросы, спрашивает Сынмин. Чан кивает. Они оба идут в рубку и кричат там до потери пульса. Начинают со своих песен, перескакивают на песни сонбеннимов, заканчивают простыми криками, как если бы выехали в лес и захотели напугать всех птиц. У Сынмина голос садится до не присущей ему хрипоты, у Чана тоже, но в конце концов он смеётся. Он смеётся своим искренним, заливистым, громким смехом, от которого теплеет в душе. — А теперь кушать? — преувеличенно весело хлопает в ладоши Чан, и пусть лицо его немного разгладилось, тёмные круги под глазами не такие и тёмные, лицо не серое, но Сынмин всем своим естеством ощущает, что где-то там глубоко внутри сидят ещё с полчища демонов, которых обычным криком не вывести. Он соглашается на полуночный ужин. Едят молча, каждый думая о своём, но у Сынмина из головы не выходит информация, что Чана гложет что-то, что связано с группой, вот только он не знает, как тактично подкатить к этой теме, поэтому решает начать с того, что ему более менее известно, исходя из их вечернего разговора. — Как так вышло, что Чанбин показал тебе свою личную песню? — Хотел поделиться чувствами, — пожимает плечами Чан, всасывая часть лапши с палочек. — То есть она изначально не для альбома. — Нет. — Но тебе она нравится. — Да. Но я не хочу давить на него и вставлять её в альбом. — Почему? Чан вздыхает, откладывает палочки и смотрит на Сынмина, как на глупого ребёнка, которому надо объяснять простые вещи. Сынмин ждёт, не давит взглядом или молчанием. — Потому что она будет его триггером на протяжении всего продакшена. Пока будем чистить, записывать, сводить, а потом ещё и петь. Ему будет больно. — Это кто-то в группе? — тихо бормочет Сынмин, внимательно вглядываясь в лицо напротив. Чан вздыхает, закрывая лицо ладонями. Жест сквозит усталостью, заёбанностью, изнемождённостью. Тяга, которую он взвалил на себя, будучи лидером придавливает его к земле и держит на цепи. Чан кажется свободным человеком, но на самом деле связан по рукам и ногам. — Да. Сынмин удивлённо приподнимает брови — был уверен, что ему не ответят. — Тогда почему не признаться? — Как у тебя всё просто, — кривится Чан, цепляя палочками кружок редьки и отправляя его в рот. — Тут либо да, либо нет. Два варианта, зато потом станет легче, — пожимает плечами Сынмин, потому что действительно не видит проблемы. — Хорошо, — Чан складывает палочки, откидывается на спинку дивана и смотрит на Сынмина проникновенным взглядом, в глубине которого плещется смешанное с печалью отчаяние. — Окей, вот давай представим. Мы с тобой сидим вдвоём в кафе, едим вкусную еду, и вдруг я тебе говорю — Сынмин, я люблю тебя. Твои действия? Сынмин теряется, не ожидая такого внезапного интерактива, и елозит на стуле. — Это ты так сейчас шутишь? — Нет. Я серьёзно, — Чан вскидывается, отлипает от кресла, упирается локтями о стол и наклоняется вперёд. Холод пристального взгляда пробирает до костей. — Вот я тебе признался, что люблю тебя. Не как коллегу, ни как друга, а как парня, которого хочется обнимать, целовать и прожить всю жизнь вместе. Что ты будешь делать? Сынмин не знает, что будет делать. Вопрос слишком неожиданный и достаточно личный, а Сынмин вдруг разучился думать гипотетически, его мысли скачут в разные стороны, не собираясь в единое целое для ответа. Самую малость ему печёт грудь от странного фальшивого признания. Работа всегда на первом месте, и Сынмину даже мысли не приходило, что в него кто-то может быть влюблён. Он смотрит на Чана исподлобья, пытаясь найти ответ. — Окей, — не дождавшись, кивает Чан, отталкиваясь обратно. — Тут два варианта. Ты либо отвечаешь взаимностью, либо нет. Например, ты не отвечаешь взаимностью. Рассматриваем тот вариант, где ты толерантен к геям, и не побежишь писать на меня жалобу, — горькая усмешка. Он ладонями скользит себе за шиворот и гладит шею. — Я с этим смиряюсь и живу дальше, тихо тебя любя. Но ты в свою очередь будешь об этом знать, эта мысль не будет давать тебе покоя. Мы начнём отдаляться. Ты начнёшь думать, что чем-то мне обязан или должен вести себя как-то иначе. Будешь загоняться, начнёшь ошибаться и прочее. Нам такие проблемы ни к чему. Ни к чему. У них и так много проблем, чтобы ходить по третьему кругу на занятия по сближению. Сынмин моргает. Почему-то сложно думать о том, что речь идёт о Чанбине и его предполагаемом объекте любви. Кто это, интересно? Сынмин очень надеется, что не он сам, потому как действительно не сможет ответить взаимностью, видя в Чанбине скорее старшего брата, чем друга. — Второй вариант? — предполагает он. — Ты отвечаешь взаимностью, мы целуемся, — Чан хмыкает, а у Сынмина щёки припекает от внезапно прилипшего к ним жара от воссозданной в голове сцены с поцелуем. — Мы начинаем существовать как пара, скрываемся. Но со временем так или иначе нам потребуется больше. Жить вместе, встречаться, ходить на свидания, секс в конце концов. В наших условиях — это почти невозможно, чтобы не спалиться. А объяснять фанатам, что это всё фансервис — заебёмся. Вот и получается, что ты в ловушке, и непонятно, какой из двух вариантов предпочтительнее, как для группы, так и для тебя в целом. А теперь в ловушке и я, который желает Чанбину счастья, но это всё сильно переплетается с нашей реальностью, где уже в приоритете у меня счастье всех нас, а не только одного. Чан замолкает и делает огромный глоток воды, отставляя стакан и снова закрывая лицо ладонями, чем рождает у Сынмина яркое желание его обнять и укрыть от этого гнетущего мира, в котором надо принимать серьёзные решения. Паршивая ситуация. — Вариант, что оба сознательные и, например, во втором варианте будут вести себя осмотрительно, не рассматривается? — осторожно спрашивает Сынмин. Он до сих пор не может в полной мере представить, что предмет разговора крутится о Чанбине, а не о вымышленной ситуации-примере. Сынмин глубоко задумывается: сможет ли он отказать и вести себя, как прежде с человеком, который в него влюблён, или если ответит взаимностью, то достаточно ли в нём осознанности не делать рискованные вещи, последствия которых могут отразиться на группе. Трезвая оценка своих качеств и характера говорит Сынмину, что он бы смог. — Это надо слишком доверять людям и верить в них, — тихо продолжает Чан. — Любовь способна раскрыть новые стороны в человеке. Себя понять сложно, а здесь другой человек. Не знаю, Сынмин, — Чан машет головой, пальцами впиваясь в лоб, его голос из-за ладоней звучит приглушенно, а из-за дикого коктейля чувств — надрывно. — Я бы хотел верить, но боюсь. Сынмин молчит. Ему нечего сказать, потому что он не сведущ в таких делах. И если честно, надо подумать. Ответы на такие вопросы не даются за полторы секунды раздумий. В какой-то мере он понимает Чана — доверять людям сложно. Группа прошла длительный и тяжелый путь, чтобы научиться доверять друг другу, но от противных, сжирающих душу сомнений никуда не деться. — Ты знаешь, кого любит Чанбин? — Да. — Это взаимно? — Не уверен. Сынмин кивает, поджимая губы. У них у всех достаточно близкие отношения, чтобы их можно было спутать с любовью. — Не грузись, — машет рукой Чан. — Можешь забыть об этом разговоре. Это решение не лежит на твоих плечах. Но… — он отнимает руки от лица и смотрит с благодарностью. — Спасибо, что выслушал. Они быстро доедают — Сынмин не чувствует вкуса еды, его перебивает горькое послевкусие разговора — и выходят из кафе. Идти в разные стороны, потому что дома в противоположных концах. Чувствуя себя в некотором напряжении, Сынмин взволнованно ковыряет ногтём кутикулу большого пальца. Погрузившись в глубину чужих проблем, стало тошно самому: от сути этих проблем и от невозможности дать дельный совет для разрешения ситуации. Чан нахлобучивает кепку пониже, сверху натягивает капюшон, прячет руки в карманы. Он всегда сильный, мощный, несгибаемый сейчас выглядит уставшим, потерявшим опору и застрявшим в месте типа лимба. Они привыкли видеть в нём скорее безостановочно работающую машину, защитника, робота, чем человека, имеющего собственные чувства, страхи и боли. Острый укол вины за отсутствие хоть какой-либо поддержки пронзает ледяным шилом. Они прощаются крепким рукопожатием, и успевают сделать пару шагов, как Сынмин вдруг оборачивается, чтобы задать единственный вопрос, который сверлом дырявит ему лёгкие с момента, как Чан завёл разговор про варианты. — Хэй, — Чан оборачивается. — А та ситуация… — Сынмин сбивается от смущения. — Ну, которую мы взяли за пример. Она же была гипотетическая? Чан молчит слишком долго, буравя взглядом дорожный знак за его плечом. У Сынмина поджимает от нарастающей тревоги желудок и бешено стучит сердце, которое останавливается в тот момент, когда Чан произносит: — Ты уверен, что хочешь услышать ответ? Сынмин не уверен.