С Чаном что-то не то.

Сынмин находит его на балконе. У гостиницы, в которой они с удобством расположились в этот раз, на верхних этажах люксовых номеров есть просторный холл. Он заканчивается дверью, ведущей наружу — на крошечный балкон, где одному-то тесно, а двоим и подавно. Чат подсвечивается взволнованными сообщениями — ответами, на просьбу менеджера «Найдите мне Чана». Каждый строго отписывается, где и когда видел в последний раз лидера. Сынмин тоже отписывается: «Видел садящимся в машину после концерта», а после приезда в гостиницу сразу поднимается на предпоследний этаж. Их номера располагаются ниже и можно подумать, что он ошибся, но Сынмин эти балконы приметил ещё при заселении, расспросил администраторов на ресепшене и подумал сделать там несколько фотографий. Они укромные, находятся в другой стороне от оживлённой улицы. Если самый ответственный, дисциплинированный, помешанный на контроле участник не выходит на связь и игнорирует даже менеджера, значит снова забился куда-то в тёмный угол, устроив себе вынужденный информационный вакуум. Чан — социальная бабочка. Но даже у него порой заканчивается ресурс, чтобы взаимодействовать с людьми и миром. Взвалил на себя многое, что не в силах стерпеть его безусловно могучие, но в то же время хрупкие плечи. Не Сынмину оценивать чужой груз. Он придерживается мнения, что каждый должен сам понимать — вывезет ли он всё то, что взваливает на себя или нет. Чан уверен, что вывезет. Сынмин в последнее время всё чаще думает, что нет. Но он — свидетель со стороны со своим мнением и не умеет читать чужие мысли. Если честно, он не то чтобы и хотел прочитать мысли конкретно Чана. Есть вероятность, что Сынмин потонет в чёрном море чужого самобичевания быстрее, чем найдёт в мысленном потоке что-то светлое и доброе. — Тебя менджер потерял. Чан даже не дёргается. Он стоит, облокотившись на старые каменные перила, поддерживаемые точёными балясинами, и вглядывается в сверкающую огнями даль города. Сынмин притирается сбоку, встаёт рядом, оглаживает взглядом сгорбившийся силуэт, замечая опущенные плечи и натянутый на голову капюшон толстовки. — Зайду к нему потом, — глухо отвечает Чан, указательным пальцем гоняя каменную крошку. — Лучше напиши. Иначе он заебёт ребят, а потом переключится на стафф, — советует Сынмин, не ожидая, что его послушаются. Но Чан слушается. Достаёт телефон из кармана, снимает блокировку и быстро набирает сообщение: на вкус Сынмина — клацает по кнопкам очень громко и агрессивно. Когда он прячет телефон обратно, то двумя короткими сигналами вибрирует карман Сынмина, но нет нужды заглядывать в уведомления — и так ясно, что за сообщения пришли. Свою миссию Сынмин выполнил и можно уйти, добраться до номера, снять одежду, завалиться в душ, чтобы смыть с себя пот и макияж, расслабить тёплой водой мышцы после активного концерта, почитать комментарии и лечь спать. Смена часовых поясов, выматывающее расписание, бесконечные дрязги с руководством, а ведь ещё что-то надо писать, сочинять, репетировать, находить силы, чтобы общаться с внешним миром. Хорошо, что Сынмин умеет подпитываться общением с фанатами. В своё время его этому научил Чан. Сам Чан в последнее время наоборот больше вкладывает сил, чем получает отдачу. Это кажется несправедливым. Тот, кто больше всего старается, получает ничтожно мало. — Мы хорошо выступили, — Сынмин вкрадчивым голосом рассекает ночную тишину, наполненную лишь стрекотом насекомых и изредка долетаемого гула машин с улиц. Надо написать Минхо или Хёнджину, чтобы пришли и поддержали, у них как-то с этим лучше дела обстоят. Можно было и Феликсу, но тому самому сейчас нужна поддержка. В ответ — молчаливый кивок головы, но Сынмин замечает, как морщится нос, выгибаются в недовольстве губы, опускаются уголки. Сынмин сам перфекционист, но перфекционист с реальным взглядом на вещи. А у Чана планка всегда выше. Когда кажется, что выше головы не прыгнешь, что упёрлись в потолок, что там дальше, ничего нет — он ставит отметку выше, и они её достигают, прыгают, видят новые горизонты. Когда-то на одном групповом вечере они разогнали шутку, что Чан мог бы стать Мессией. За ним бы пошли, на него бы молились, ему бы поклонялись. А потом бы жёстко свергли — договаривал про себя Сынмин, потому что в большинстве своём люди по своей натуре неблагодарны. И он в свои двадцать пять уже отчётливо это понимает. Чан продолжает гонять каменную крошку по поверхности перил, и Сынмин, не выдержав, накрывает его ладонь своей, крепко сжимая чужие ледяные пальцы. На улице температура даже ночью где-то за двадцать градусов, ветра тут нет, они после выматывающего активного концерта, а у Чана ледяные руки. Можно только догадываться, какой лёд сковывает его внутри. Слова поддержки тонут в вязкой слюне на языке. Да и не нужно это, наверное. Сынмин всё ещё помнит, что Чан не нуждается в сочувствии, сожалении, сострадании, не нуждается в словах. Но остро нуждается в присутствии, правда не скажет об этом никогда. Он прячется, как ребёнок, в разных труднодоступных местах, с надеждой, что его найдут, что он нужен, что его искали. Словно это уже и есть самая сильная поддержка из всех, которую ему можно оказать. — Вы с Минхо — молодцы. Отлично справились, — хрипит Чан, хотя Сынмин не просил о похвале. Разбор концерта и номеров будет позже. Он знает места, где налажал, где надо подтянуть себя и хёна. Впрочем Чан никогда не хвалит просто так. Если он говорит — отлично, значит правда отлично. Похвала теплом собирается за рёбрами. — Тебя оставить одного? — вежливо уточняет Сынмин и давит испуганный возглас, когда Чан резко перехватывает его ладонь и сжимает так, словно он уже собрался уходить. Чан устал, но хватка у него крепкая, почти бультерьерская. — Пока постой, — глухо, с невыносимой, спрятанной глубоко внутри за оттенками равнодушия мольбой. И Сынмин стоит. Обводит взглядом силуэты зданий, всматривается в яркие огни, вдыхает запах незнакомого города, стремясь запомнить его и увести с собой. Чан вместо каменной крошки теперь крутит кольца на его пальцах, и судя по тому как выравнивается его дыхание, то какую-то часть ноши с этих плеч Сынмину удалось сбить. Неожиданный громкий рык и удар кулака по перилам пугает. Сынмин дёргается в сторону и вглядывается в искаженноё яростью лицо Чана — что за мысли довели его до этого? Он не выдирает своей руки, а наоборот использует её, чтобы притянуть к себе Чана и обнять. Крепко. До хруста в костях обоих. Он создаёт Чану клетку, безопасное место за своими руками, где можно выговориться и побыть на мгновение слабым. Чан часто делал так, когда они были мелкими. Пришла их очередь быть сильными для него. И Чан выговаривается, яростно бормочет что-то, уткнувшись лицом Сынмину в плечо. Слов не разобрать, но, кажется, это английский. Плечо простреливает всякий раз, как заканчивается одно предложение и начинается другое, горячее дыхание чувствуется даже через слой плотной толстовки. Чана выворачивает, трясет, он всплёскивает руками, сжимает пальцами ткань на спине Сынмина, рычит, даже смеётся — истерично и дико. Сынмин лишь крепче сжимает его, прижимается щекой к чужой макушке, заземляет насколько может, не даёт кипучей негативной энергии прорваться наружу. Пусть лучше останется в нём и его плече, пусть гневные слова не разлетятся волной в воздух города, который этого не заслужил. Главное, чтобы вышли, а Чану стало легче. От долгого напряжения мышцы на руках стягивает судорогой. Чан, крикнув что-то очень яростное в последний раз, сильнее упирается лбом в плечо и, судя по шмыгающему носу, начинает плакать. Сынмин давно не видел его слёз, и на самом деле это не то, что он может спокойно вынести. Лучше бы кричал — от этого хоть какие-то сильные эмоции. А слёзы — это тихое отчаяние, вводящее Сынмина в ступор. Сынмин размыкает руки и отходит назад, чтобы ладонями обхватить горячие и влажные щёки, большими пальцами стереть огромные капли: даже плачет как нарисованная анимешка — крупно и горько. От вида чужих слёз внутри тоже что-то плачет — надрывно и горько. — Ты со всем справишься, — твёрдо и уверенно говорит Сынмин, глядя в покрасневшие от слёз глаза. Он знает, что Чан справится. Всегда справляется. Только надо переждать, пережить, переступить и не запнуться. Слёз становится больше, Сынмин вытирает их рукавом своей толстовки и смотрит с лёгкой укоризной. — Сейчас нос забьётся, не сможешь дышать и придётся его промывать, — нравоучительно замечает Сынмин. — Мне и так его промывать, — гундосит Чан, шмыгая. — Какая уже разница. Действительно, какая? И почему Сынмин об этом так переживает? Он просто знает, что с забитым носом Чан не сможет заснуть и будет крутиться всю ночь, а потом вырубится где-нибудь в дороге, где качество сна будет сильно страдать. Лучше пусть нормально выспится. Чан запрокидывает голову — капюшон слетает с головы, — всматривается в ночное коричневато-синее небо с редкими звёздами и делает несколько глубоких вдохов и выдохов ртом. Сынмин смотрит на его острый подбородок, на разлетающиеся от шмыганья крылья носа, на красные глаза, которые на утро будут опухшими. — Легче? — спрашивает Сынмин, чтобы заполнить тишину. — Легче, — выдыхает Чан. Его плечи расслабляются, лицо разглаживается, вид из тревожно-забитого становится умиротворённым. Сынмин тянет его за руку за собой, уводя с балкона, доводит до двери его номера и лично заводит внутрь, испытывая необходимость проследить, чтобы быть уверенным, что Чан больше не загонится. Чан дарит ему застенчивую улыбку, когда они прощаются и желают друг другу спокойной ночи. Сынмин возвращается в свой номер, размышляя над тем, что будь Чан, действительно Мессией, то он бы шёл за ним, несмотря ни на что, и верил бы в него до самого конца.