С Чаном что-то не то.

***

Это странно, что в чужом доме Сынмин чувствует себя на своем месте? Так, будто его настоящий дом, где он провёл детство и юношество, где ему знаком каждый уголок, запах и звук? Наверняка, если бы его родители узнали об этих мыслях, то глубоко бы оскорбились и обиделись. Поэтому Сынмин никому не скажет о чувствах, наполняющих его так быстро и ловко, как наполняется собачья миска сухим кормом после автоматического сигнала. Берри суетится вокруг его ног и, тявкая, требует внимания. Ненасытная до ласки собака! Но Сынмину даже нравится быть у неё в подчинении и каждый раз, когда она обтирает мордой и ушами его щиколотки, брать её на руки и чухать, чесать и гладить, наслаждаясь довольным собачьим рычанием. Могло бы создаться впечатление, что Берри здесь недолюбливают, но насколько знает Сынмин, она здесь самый залюбленный член семьи от макушки до кончика юркого хвоста. Просто она жадная до внимания и ласки. Сынмин вот тоже жаден, только не так явно это показывает. Ему не хватит наглости, какая есть у Берри, подойти и обтереться около человека, чтобы его, например, обняли или погладили. Он скорее умрёт. Дом. Сынмин с самого приезда, пока все топтались на заднем дворе, восхищаясь клумбами, построенной новой беседкой и обновлённой зоной барбекю, уже тайком пробежался по чужому дому. Потрогал мебель, проехался ладонью по шершавым стенам, пропитанным домашним уютом, проскользил носками по гладкому плиточному полу, попрыгал на ступенях. Всё здесь до странного отзывалось щемящими чувствами, сдавливающими грудную клетку, щекочущими уши — Сынмин чешет их почти постоянно, а они горят почему-то, — и обволакивающими его невидимым коконом безопасности. Так бывает только дома. А Сынмин не у себя дома. Чужой дом, каким бы уютным он не был, должен ощущаться именно «чужим». Да, он гостеприимно распахивает перед тобой двери, но он всё ещё чужой, дающий тебе право на короткое время побыть в нём и попялиться вокруг, как в музее. Но всё равно будет присутствовать некоторая неловкость, зажатость, стеснительность, боязнь прикоснуться к чему-то без разрешения. Сынмин понимает, о чем говорит. Он посетил много домов — у друзей, подруг, у одногруппников, к незнакомым людям на званые ужины, и везде одно и то же — дикий дискомфорт и поиск своего места, или своей ячейки, в чётко обозначенном пространстве. В доме родителей и квартире, которую он делит с Феликсом, полегче. Там всё понятно и знакомо до мелочей. Но непонятно, почему в этом доме Сынмин так ярко чувствует себя на своем месте. Будто его положили вместе с мраморно-зеленой плиткой на полу, или закатали в фундамент дома, или растащили на щепки, которыми затем обшили стену в гостиной. Сынмин тут был не так много раз, но каждый раз с ощущением, что является частью этого дома. Подумать о том, что он является частью этой семьи — страшно, потому что это не так и никогда не будет, как бы сильно не хотелось влиться, но почему думать о том, что он часть этого светлого, залитого горячими лучами австралийского беспощадного солнца дома было не страшно и приятно. Берри соскакивает с его рук и мчится куда-то вниз на знакомый голос, который её зовёт, а Сынмин останавливается в дверях открытой комнаты. Он знает чья она, а ещё знает, что это самое безопасное для него место в этом доме, что тоже удивительно, потому что он там был лишь однажды — в первый раз при полной экскурсии по дому. Но тут всё слишком знакомо. Интерьер, широкая кровать, белые шторы, куча медалей, шкаф, ковёр и запах. Едва ощутимый, практически неразличимый в общей какофонии, но у Сынмина чуткий нос и, к собственному горькому сожалению, он слишком хорошо знает, как пахнет Чан и пространство вокруг него. Вот тут пахнет так же, хотя Чан здесь уже давно не живёт на постоянной основе и для него самого это место скорее чужое, чем родное — он оговорился как-то, что уже не считает свою комнату убежищем и «своей», что потерял с ней связь. А Сынмин чувствует — и связь, и то, что она является убежищем. Наверное, у Сынмина получилось быть хорошим эмпатом, умеющим считывать эмоции и чувства не только у людей, но и у предметов. Но скорее всего его бы разорвало от обрушившегося на его пусть крепкую, но не всегда стабильную психику, количества чувств. Он сейчас едва держится, чтобы не забежать внутрь, закрыть дверь и остаться здесь подольше, чтобы напитаться энергией этого места. Когда-то давно он так делал с комнатой Чана в общежитиях: заходил как бы между прочим и просто оставался в уголке. На него почти не обращали внимание, привыкнув к странному поведению, а Сынмин успокаивался и подпитывался энергией. Откуда она, глупая, берётся? От стен? От вещей? От запахов? От человека, сгорбленного за компьютерном столом? От всего вместе? Какова технология и суть вот этого абстрактного «напитываться энергией места»? Сынмин не знает, но методом исправно пользуется и поныне. В комнату, конечно, больше не ходит, но зато можно сидеть в студии. Там тоже хорошо, хоть Чан и косится на него всякий раз боязливо, опасаясь, как бы он не вскочил и не попросил всё переписать. Иногда, конечно, Сынмин так и поступает, но в большинстве случаев приходит просто посидеть и насладиться. Он так-то собака, но ведёт себя порой как кот. Гуляет там, где хочет, остаётся там, где хочет. — Мы тебя потеряли. Мягко и тихо кто-то говорит сзади. Сынмин даже не дёргается — настолько осторожно оно было произнесено, специально, чтобы не напугать. За спиной ощущается движение. Человек встаёт почти вплотную к спине. — Осматриваюсь, — коротко отвечает Сынмин и в целом не лукавит. — Хочешь зайти? — интересуется Чан, выныривая из-за его спины и кивая в сторону комнаты. Руки его в карманах шорт, на лице в кои-то веки разлито безмятежное спокойствие. Сынмину бы фыркнуть и качнуть головой, мол, пф, что я там не видел, но вопреки всему он кивает. — Хочу. Чан проходит первым. Сынмин идёт за ним шаг в шаг, разом обмякая, как переступает порог. Ужасно, как он слаб перед этим местом. До дрожащих коленей и рук. А это даже не его родная комната, где он провёл так много дней, что чуть не слился с обоями. Он наблюдает, как Чан проводит ладонью по покрывалу кровати, перебирает затем висящие медали, кнопки, которые держат плакаты на стене, пробегается дробью по столу, по которому затем стучит костяшками. Звук, звонкий и яркий, эхом отражается от стен. Он трогает шторы, приоткрывая на миллиметр и тут же закрывая — солнце моментально протискивает свой яркий воровской луч, ослепляя глаза. Тут пахнет пылью, хотя комната выглядит чистой, и Чаном. Не парфюмом, хотя и такие химические нотки тут чуть-чуть присутствуют, а личным запахом человека, который не объяснить словами. Сынмину тут нравится. Тут — в этой комнате, в этом доме, в этой пытающейся выжечь тебя дотла или сожрать стране. Ему нравится быть приобщённым к чему-то, где жил Чан. В этом даже себе страшно признаться, что уж говорить о том, чтобы поделиться с кем-то этим чувством. Дом Феликса тоже большой и уютный, а ещё шумный и суетливый, пропитанный солнцем насквозь, но в нём Сынмину всё равно неловко. Там он чувствует себя гостем. Здесь он чувствует себя своим. — Ха, — вырывается у Чана, когда он лезет в ящики тумбочки под столом. — Тут мои блокноты со стихами. Старые. — Можно глянуть? — просит Сынмин, подходя ближе. Они усаживаются на чуть скрипнувшую от их веса кровать. Чан бегло проглядывает блокноты, как бы решая — можно их показать или нет, и отдаёт Сынмину. Там заполнена каждая страничка убористым детским почерком. Сейчас у Чана другой. Похожий, но другой. Красивые, чуть наивные стихи, много пометок — вразнобой на корейском и английском, — много рисунков, словно Чан что-то не смог выразить словами, или ему не хватало опыта и знаний, и он зарисовывал моменты. Потревоженные страницы хрустят, а Сынмин млеет, чувствуя, что ему доверили одни из важных вещей, пустили не только в дом, но и душу. — Айщ, тут некоторые строчки не разобрать. — Ага. В детстве ты писал отвратительно, хён. Чан в отместку пихает его плечом. Они тихо смеются. Блокноты заканчиваются, выключая воображаёмую плёнку перед глазами. Сынмин хотел бы забрать их все, или хотя бы один. Чан, конечно, вряд ли разрешит. Он вообще сильно оберегает всё то, что связано с ним маленьким, будто это единственное, что у него осталось — нетронутое, сокровенное, личное. Наверняка, уже жалеет, что поделился этим с Сынмином, пусть и молчит. — Можешь взять один, — вразрез с его мыслями тихо шепчет Чан и суёт ему самый последний — с австралийской овчаркой на обложке и с очень откровенными стихами о взрослении и семье. — Тут много личного, — хрипит Сынмин, но блокнот забирает, боясь, что его отберут обратно. — Пусть будет у тебя. Мне так спокойнее, — туманно отвечает Чан, рассеянным взглядом окидывает комнату, задерживаясь взглядом на лице Сынмина, и смотрит так, будто видит впервые. Между ними что-то натягивается — тоненькое, хрустальное, звонкое, — словно кто-то тянет ниточки от их сердец и пытается завязать бантик, но ниточки тут же опадают, стоит в комнату резвым бело-оранжевым вихрем в комнату ворваться Берри. Её разрывает от выбора: толкнуться Чану в подставленные ладони или снова обтереться об ноги Сынмина. Она тявкает, скулит и недовольно смотрит на обоих, будто они виноваты в её муках. — Спрячь его, а потом выходи во двор, — просит Чан, берёт радостно залаявшую Берри на руки и, одарив Сынмина смущённой улыбкой, выходит из комнаты. Побыв ещё немного в чужой спальне, Сынмин затем быстро прячет блокнот в своём рюкзаке, ласково оглядывает убранство дома и, вдохнув поглубже, этот умиротворяющий аромат, спешит скорее во двор, где уже давно готово мясо. Оно ему могло не достаться, но родители Чана приберегли для него пару кусочков, спрятав их под салфетку от взглядов голодных одногруппников, набросившихся на вкусную еду с такой жадностью, будто они саранча. Впрочем, почему «будто»? Дом. Тёплое и уютное слово. Сынмину здесь хорошо. Жаль, что он тут ненадолго, но даже этих нескольких часов ему хватит, чтобы напитаться той самой непонятно откуда берущейся энергией, а потом поддерживать её, перечитывая старые стихи из блокнота с австралийской овчаркой на обложке.

***