Когда часы уходят

Пальцы у Эрика были покрыты трещинами и мозолями. Они были жёсткими и шершавыми и царапали кожу Чарльза. Его пальцы были другими - мягкими и светлыми, аккуратными и чистыми, абсолютно целые. И почти весь Чарльз был таким. Иногда он кололся щетиной или хмурился, подчеркивая прорези будущих морщин. Чарльз мог неприятно выпячивать верхнюю губу или протыкать чужую кожу маленькой иглой в кольце, но в другие моменты он был мягким. Эрик не встречал раньше таких людей - все в деревнях и на ярмарках были крестьянами, купцами или ремесленниками, а эти люди трудились ради выживания и жизни, что делало их всех твердыми и грубыми. Иногда пробегали молодые девушки, еще почти девочки, но Эрик смотрел на их руки и видел красные полосы и белые мозоли. Они тоже работали, и их руки это показывали. Но Чарльз не работал. Он не работал руками, но работал головой, в чем уже не первый месяц пытался убедить Эрика. Эрик все хмурился на это, усиливая прорези уже давно появившихся морщин. Работой головой он мог назвать плавные движения Чарльза, когда тот принимал в рот его член, постоянно вытирая губы и сплевывая слюну вперемешку с грязью и потом. В остальном Чарльз не работал. Он посещал балы и приёмы у таких же богатых и знатных людей, существование которых так злило Эрика. Но он же всегда возвращался в свой богатый дом, куда пробирался обычный крестьянин и там рамки немного стирались. Чарльз рассказывал сплетни про девушек из высшего общества, Эрик в шутку уговаривал его присмотреться хоть к одной из них. Но Чарльз никогда его не слушал, подтягивая к себе за рубашку и с счастливым вздохом держа тяжелое мужское тело на своём. Он боялся, боялся Эрика, боялся смерти от его руки. Эрик это знал и молчал. Он молча хватался за чужие руки и ноги, сжимал бока и бёдра, шею и лодыжки. Чарльз был запачкан серыми разводами, спермой и синяками. С заплаканными от боли глазами, растрепанными волосами и кровью, стекающей по члену и ногам, он выглядел лучше, чем когда-либо. Только в таком состоянии он был настоящим. Он кидался на Эрика в ответ, царапал его и кусался, выл от боли и прикусывал губу, прижимал его и прижимался сам. Он был похож на грязную куклу, которой играла племянница Эрика. Красивый и страшный одновременно, как речная русалка, злобная утопленница, за которой парни прыгали в воду без раздумий. Чарльз говорил, что в высшем свете красивых людей нет. Что все они притворщики, что скрывают свои лица за масками и красками для лица. Он много возмущался лжи и жестокости тех людей, думая, что если сам прыгает на простолюдине, намного лучше их. Когда Эрик вспоминал об этом, то лишь усмехался, а в остальное время ему было наплевать, кем там себя считает Чарльз, когда сжимает внутри себя его член. Все его мысли, мечты и цели просто не имели значения в жизни Эрика. Будет жаль, если он умрет - сам, если из него вытечет слишком много крови, или от руки крестьянина в один из многочисленных бунтов. Эрик лишь подожмет губы и сосредоточится на важных делах. На это Чарльз грустно вздыхал и отвечал, что все будет не так. Они иногда об этом говорили, когда лежали в темноте ночи на кровати в покоях Чарльза, но всегда сходились в одной мысли - пока они оба живы, оба не были правы.