Изнанка.

Если бы он помедлил, остановился бы на самом краю, как раньше когда-то, то однозначно не смог бы застать именно этого момента. Этого громкого выдоха, оборванного, отнюдь не спонтанного. Фауст давно научился ходить так, что никто не слышит, даже если ботинки на ногах тяжёлые, бьющие по асфальту слишком громко. Он научился быть тише мыши, чтобы не нарушать чужого покоя, но сейчас это требовалось — вмешаться. Это было... настоящим чувством. Не навязанным. Он так и стоит, не решаясь перепрыгнуть на другую часть крыши, чтобы добраться до Бродяги первым. До тех пор, пока Восьмой не поднимется, чтобы проверить, где пеленгуется главарь. Приходится прикрыть глаза, хотя видеть ему нечего. Он только чувствует, и то, что внутри разрастается, лучше бы назвать предвкушением. Боль Бродяги будет настолько разрушительной и кромешной, что Фауст ослеп бы повторно, лишь бы не делать этого. Но сделает. Ради него — сделает. Он прыгает, успешно приземлившись и разнося ворохи пыли. Он чувствует её, шершавую, на ладонях, обтряхивает об штаны и зовёт, стараясь быть вновь тихим и покорным. Только для него. Для него — будет. — Тебя ищут. — он врёт тем же спокойным голосом, как и обычно ведёт проповеди для забывших. Знает, что Бродяга — за стенкой, к которой прикасается пальцами, ведёт ими, не подразумевая, что ладони покрылись лёгкой влагой. За его подушечками следят неровные следы. В голове мягко пульсирует. Фауст обходит препятствие и садится рядом, ощущая, как кожаная куртка Бродяги касается голой части плеча; она почти обжигает, учитывая, что перепады температуры для Фауста — не самое худшее из событий. Он знает, что как только тронет его за руку, то провалится в пучину страданий. Что всё, чем живёт Бродяга, что носит в себе тихо и замкнуто, разольётся и по нему. Он готов к этой боли, только не хочет напрашиваться. Хочет напасть. Прибиться поближе, но Бродяга молчит. Молчит, но вздрагивает. Раз за разом, всё ещё беззвучно, сдавливает в глотке надрыв и возможный животный вой. — Поговори со мной. — просит Фауст скорее для него, опять для него. Но если Бродяга заговорит, хоть слово скажет, то голос будет сломанным. Он не позволяет себе расходиться по швам при нём, а жаль, ведь Фауст никогда не осудит истинных чувств. Он никогда не признается вслух, как сильно привязан, но так и не узнает, насколько взаимно. Хотел бы он... просто отнять всё, что так тревожит. Хотел бы спасти, снова вернув глас Монолита, который бы забрал его жизнь. Он знает. Знает, что это идёт вразрез планам Полудня. И хоть он не говорит, но опускает голову на его плечо, и тогда повторяется тот самый выдох. В нём молчаливое «я устал», а во вздрагивающей груди — «очень». Фауст откидывает затылок, упираясь в бетон, и жмурится. Нужно. Обязан. Из-за этого здесь. Всегда был. Он дотрагивается пальцами до лба Бродяги, тут же замирая. По ощущениям это — как атака, как попасть в «электру», как удар локтем, который прошибает до костей, но в миллионы раз сильнее. Как в последний момент залететь в нужный вагон. Как влюбиться впервые в жизни — тоже. Как... жизнь. Болезненная, глухая, тупая, изнывающая. Неоспоримая, не поддающаяся изгнанию. Не то, что плещется в груди каждого время от времени. Боль Бродяги для Фауста — кромешная тьма, как перед глазами, так и внутри. Она его медленно убивает вслед за другом. Он выбрал его сам. И тише не становится. Каждое прикосновение сопровождается мелкими всполохами. Стоит пальцы чуть убрать, и вдруг она потухнет, а вернуть — ударит сильнее. Только делиться ею с Фаустом — немного да приуменьшить. Разрезать этот густой пласт налипшей крови на душу. И почему-то это единение ему нравится. Оно, кончено, далеко от рая, но также неблизко и к аду. Где-то на границах чистилища, где Бродяга проводит все свои минуты, стучась в запертые клетки. — Я здесь. — шепчет Фауст, — Чувствую, как тебя терзает. Оно чёрное, знаешь? Едва заметный кивок и новый глухой выдох. Футболка Фауста пропитывается влагой. Он держится, чтобы не сорваться, и улыбается, выпуская из груди воздух. — Я знаю. Чёрное. Как нефть. И такое же густое. — он продолжает, — И глубоко в тебе. Как ты с ним живёшь? С этим паразитом. С этой навязчивой идеей, манией, требованием. Фауст соскальзывает пальцами по лицу мужчины и, когда касается подбородка, покрытого лёгкой щетиной, почему-то успокаивается. В смешение опустошения и боли приходит новый игрок. Он самоучка, не умеет раскрываться полноценно, но с ним Бродяга больше не борется. Этот игрок — Фауст. Неприкрытая к нему симпатия. Игрок-самоучка, это чувство, которое уменьшает влияние паразита, очень мелкий. Новый для Бродяги. Для Фауста долгожданный. Годы, годы он его ждал. Его трудно заметить. Крохотная вспышка света перед слепыми глазами Фауста немыслимо пугает поначалу. Он помнит. От страха хочется отпустить Бродягу и подняться, но он не позволит себе этого сделать. Сначала он попробует. Рыдающий Бродяга отстраняется, когда понимает, почему Фауст остановился. Он, судя по звукам, встаёт на ноги, но не успевает пройти тех шагов к краю крыши, чтобы уйти. Фауст тянет за плечо, и требование срабатывает. — Меня ищут. — только сейчас Бродяга говорит, и тон этот надрывный. — Это я тебя искал. Я тебя нашёл. Вернись. Протянув другу руку, Фауст смотрит на него и ждёт, пока снова ударит знакомая волна. Он больше ничего не может поделать, только изредка приуменьшает его страдания. Он без него не может. Взаимно. И когда грань будет преодолена, — сегодня, — он умрёт вместе с ним. Фауст иначе не может. И ничто в нём не может — тоже. Его руку трогает другая. Бродяга так близко, что его дыхание касается шеи. Фауст уводит его за преграду, где нет чужих глаз, и, прижав к стене, целует. Это ещё больнее. Изнутри всё разрывается, тащит жилы, выворачивает от непомерных страданий, горечи утраты, потерянности и страха. А потом уходит. Потом растекается по рукам мягкими мурашками, ледяными потоками, потом жгучим огнём. Контролировать это невозможно. Фауста обнимают, придавливая к себе, ладони почти бережно сжимают, а губы, грубоватые и холодные, продолжают отвечать на незаданные вопросы. Попытка высвободиться, чтобы проверить реакцию, прерывается злобным шипением. Бродяга не мелочится, когда говорит о верности и преданности. Он предан Фаусту равноценно, поэтому всё ещё рядом. Долгожданное единение, тяжёлое и грузное, схожее с навалившейся трагедией, радует. Радует, а не омрачняет, заставляет смелеть. Преступление или нет, разницы больше не станет, ведь конец уже уготован. Его остаётся только дождаться. И всё ещё мокрое от слёз лицо приятеля, целующего с отдачей и тихой благодарностью, удерживает от опрометчивости идей. Становится холодно. Так холодно, что сводит лёгкие. Фауст открывает глаза, когда уже слишком поздно. На «Дуге» ветрено, нога уже занесена для того самого «шага». На спине тяжелится сталкерский рюкзак, а сообщение на КПК так и не прочитано. Он не понимает, что только что видел. Не знает, как на это реагировать, но останавливается. Назад. Назад... Покачиваясь, он сглатывает и осматривается, взгляд зелёно-ореховых радужек подмечает приближающиеся крохотные силуэты совсем-совсем внизу. Приходит новое сообщение. Ещё одно. Страх дрожит в груди, подобно вибрирующему КПК в широком кармане бронежилета. Он сглатывает снова, промачивая горло. Он бы вот-вот свалился в пропасть, если бы не это странное видение. Такое... реалистичное. Такое жёсткое, царапающее горло. Ясное. Как знамение. Сев на ржавую поверхность вышки, он берётся за голову и плачет. Истерика накатывает, поглощает. Эта боль — такая настоящая! Ещё чуть-чуть, и не было бы жизни. Не было бы ничего! — Эй! — звучит где-то совсем далеко, — Фауст! Он не может отнять рук от лица, поэтому качает головой, прогоняя видения. Что он только что наблюдал? Чьё это было? Когда тяжелые шаги раздаются ближе, он всё-таки открывает глаза и видит его. — Пойдём отсюда, — Меченый протягивает руку и ждёт, пока получит ответ, — Чего ты, мать твою, сидишь? Нам пора! — Ага... — выдохнув, он соглашается на спасение, и его поднимают на ноги. — Пора отсюда валить, — напарник ему улыбается, — И что ты туда полез? — Хотел полюбоваться. Фауст оборачивается, кинув один единственный взгляд на «Дугу», но в душе так и остаётся этот паразит, его маленькое начало, вскоре обещающее раскрыться полностью. Когда-нибудь он всё-таки вернётся туда. И шагнёт, чтобы всё для себя выяснить. Конец уже уготован.