О том, как Гринёв хотел Марию спасти

Весна нынче выдалась тёплой: солнце припекало, кругом текли реки и ручьи, щебетали прилетевшие с юга птицы, просыпались лесные звери. Относительно тихо для разорённой и захваченной крепости. Утром Гринёву дышалось гораздо легче. Шатало ещё малость, но, по крайней мере, он мог уже встать с постели. Выпил лекарство от головной боли (то, что лежало на тумбе рядом), и сил заметно прибавилось. Что может быть лучше после долгого и нудного дня в постели наконец-то встать на ноги и глубоко вдохнуть. В комнате было свежо. Весенний ветерок прорывался через приоткрытую форточку, донося с улицы приглушённый ропот и смех. Пётр даже поёжился от холодного пола под босыми ногами, оглядываясь на ещё спящего Пугачёва. Простыни на той стороне, где спал Гринёв, смяты, одеяло откинуто. Волосы дворянина взъерошенные, торчали в разные стороны ёжиком. «Как я докатился до такого...» – промелькнуло где-то в голове. Румянец заливал щёки. Следом пронеслась еще одна мысль: «И как я без этого теперь...?» От собственных раздумий стало неловко. Гринёв мотнул головой, зажмурившись на короткое мгновение, и потёр лицо рукой, стирая за собой улики неловкости. В этот момент послышались шорохи со стороны кровати, следом кряхтение и кашель. Пугачёв зашевелился и как раз начал просыпаться. Он медленно приподнялся на локтях, и взгляд зацепился за юношу. В груди, конечно, потеплело, однако параллельно этому внутри закрадывалось странное чувство тревоги. Совсем крошечное, почти незаметное, словно мышь в тёмном углу. – Ну что, ваше благородие, уже лучше? То-то... – довольно и лениво улыбнувшись, как сытый кот, Пугачёв медленно вылез из постели, вздохнув и выглянув в окно. Солнечные лучи пробивались в спальню, попадали прямо на лицо, заставляя прищуриться. Приятно. – Погодка-то тёплая за окном. Прогуляться нам, что ли, а? Как считаешь, Петруша? – обратился он к Петру, оглядываясь через плечо. Выражение лица было смягченным, беззаботным, глаза – живые, блестящие – смотрели с добродушием и сердечностью. Гринёв к тому моменту зевнул и потянулся, ещё немного сонный, витая в облаках. – Прогулка? – медленно переспросил Гринёв, также посмотрев в окно. На лице появилась скромная улыбка. – И впрямь, а что бы и нет? На том и решили. Холодно ещё на улице, так что пришлось одеться потеплее. Гринёв собрался быстро и суетливо, натянул на плечи свою лисью шубку, уже представляя в голове целостную картину их предстоящей прогулки. Очень хотелось, чтобы всё прошло хорошо, как и всегда. Пугачёв же накинул свой алый кафтан и соболью шапку, привел бороду и усы в порядок и для смелости хлебнул стопку красного и душистого из декантера на подоконнике перед выходом, вытирая рот рукавом. – Эх, хорошо! – тихо протянул Пугачёв, скорее для себя. Морозный воздух ударил в лицо, щёки закололо, лицо приятно обдувало. Некоторые казаки уже шли по спокойным улицам крепости, обсуждали каждый о своём и смеялись. Будто и не было никакого бунта, никакой войны. Наши же герои не планировали ничего, не договаривались заранее, а просто доверились чутью. Ноги сами повели их в знакомый летний сад, где ещё лежал не до конца растаявший снег. Тропинка вела далеко в неизвестность. Шли они не спеша, плечом к плечу. Снег под ногами мягко проседал, скрипел, придавая моменту особую атмосферу. Воздух лёгкий, чистый и самый свежий – тот, что бывает в переломный момент между жгучей зимой и расцветающей весной. Природа медленно пробуждалась и шумела. Пугачёв шагал первым, заложив руки за спину; протаптывал тропинку. Вслед за ним спешил Пётр с ещё немного взъерошенными волосами и невинным выражением лица, осматриваясь и отмечая каждую мелкую деталь. Емельян невольно заметил за собой, что слишком часто оборачивается и смотрит далеко не на тропинку. Гринёв невольно ощущал этот взгляд: тяжёлый, тёплый, родной. Сердце в груди трепетало, однако юноша не смел обернуться, упорно продолжая свои наблюдения за природой вокруг, только шаг немного замедлился – совсем случайно. Взгляд Петра задержался на ближайшем подснежнике, том, который, несмотря на снег на лепестках, рвался вверх. Дворянин невольно замедлился, а потом и вовсе присел на корточки рядом. – Смотри-ка, какой цветок. Силён, – последовал тихий смешок. Пётр стряхнул кончиками пальцев снег, помогая бедному подснежнику. – Так точно-с, ваше благородие. Упёртое растение, – спокойно подтвердил Пугачёв, останавливаясь вместе с парнем. – Только не срывай, пусть живёт. Смерти кругом и без того полно. Гринёв многозначительно повёл взглядом, от чего-то засмущавшись и улыбнувшись. Шустро поднялся, и они продолжили свой путь. Молчание между ними затянулось, но в этот раз оно не было тяжёлым, наоборот, казалось тёплым. – Странно, – внезапно сказал Пётр, выглядывая из-за спины Пугачёва на тропинку впереди. Шаги их лёгкие: они не просто гуляли, они именно наслаждались окружением. – Что именно, ваше благородие? – без лишнего пафоса поинтересовался Пугачёв. – Страшно даже представить, что этой весны могло и не наступить. Удивительно, что отец отправил меня именно сюда. – Ну, это лишь вопрос времени... – задумчиво пробормотал казак. – Но ты брось это, рано тебе ещё о таком думать, у тебя всё впереди. Ишь ты, какой... Пока просто живи, – сказал Пугачёв. Сказал – и сам будто удивился собственным словам. Слышались сперва только ветер да свист птиц вместе с хрустом снега под ногами. Но с их продвижением по тропе Гринёву становилось холоднее. Он отметил, что даже птицы смолкли в лесу (или так просто кажется?) А потом внезапно – приглушенный гул. Слишком знакомый, но еще почти неразличимый. И чем ближе был этот гул, тем отчётливее слышался конский топот. Кто-то кричал незнакомым басом. Гринёв ещё ничего не понимал, но пальцы машинально сжимались до побеления, а сердце забилось в горле. Тревога нарастала внутри него, окутывала волнами цунами. Прислушавшись, Пугачёв замер. Привычная плутовская и насмешливая улыбка мгновенно сползла с его лица, сменяясь суровым взором. – Ох, Петруша, плохо дело. Очень плохо... Сам того не замечая, Гринёв потянулся к рукаву кафтана Емельяна, совсем по-детски. Но не успел он задать ни одного вопроса: их окружили. Из-за голых деревьев вынырнули двое всадников, следом за ними трое, потом ещё пятеро, а дальше их и вовсе было не счесть. На всех – добротные мундиры, снаряжение. Кто-то вытаскивал из ножен свою саблю. Лошади визжали и пыхтели, из ноздрей валил густой пар. Кольцо сомкнулось быстро, почти беззвучно – только снег чавкнул под копытами. Бежать было некуда. Пугачёв машинально выбросил руку вбок и заслонил дворянина – широко, подобно крылу, – своей жилистой фигурой, оглядывая незваных гостей. – Не с места! – крикнул кто-то из важных лиц. Пётр не слышал этого: в ушах зазвенело – резко, больно, оглушительно. Ещё недавно палящее солнце как-то незаметно скрылось за облаками, вместо него ветер яростно дул в лицо, напоминая о неудаче героев. То было царское правительство. В армии Пугачёва нашлись предатели, кои давным-давно отправились в Петербург, дабы сдать бунтовщика и раскрыть его тайны. – Именем Её величества, Емельян Иванович, вы арестованы! – один из всадников спешился, подходя ближе к самозванцу и держа шпагу наготове. – Сопротивляться не советую. Пугачёв не шевельнулся, и бровью не повёл. Взгляд его железный, с горечью и пониманием происходящего. И в данный момент всего лишь единственная просьба слетела с его обветренных губ: – Позвольте хотя бы сказать напоследок пару слов. Тем самым он смутил всадника. Но не дождавшись ответа, махнул рукой и повернулся, стоя теперь лицом к лицу с Гринёвым, нависая над ним – без угрозы, а именно как в попытке укрыть. Его крупные ладони легли на чужие плечи, сжимая, поглаживая большим пальцем. Желания отпускать не было вовсе. Наклонившись совсем близко, Пётр мог видеть, как Пугачёв смягчился. Далее послышался шёпот: – Нам никогда не было суждено быть вместе, Петруша, понимаешь? – ласково начал Емельян. Так неожиданно и странно слышать от него подобные речи. – Рано или поздно за мной когда-нибудь да пришли бы... Но что бы ни случилось, ваше благородие, не забывайте меня, хорошо? Будьте верны вашей даме, Машеньке; я вижу: она сильная девушка, героическая, любите её так... Как, наверное, любили и меня. Пугачёв, взрослый мужчина, осёкся и отвёл взгляд, будто постыдившись собственных слов, словно снова вернувшись в отроческий период. Руки опустились, а на лице расплылась печальная полуулыбка. Гринёв стоял бледен, затаив дыхание, мысли в голове начали путаться – румянец сошёл с лица. Взгляд цеплялся за эти глаза. Они казались сейчас не просто чёрными радужками, они были чем-то большим, похожие не на сталь, а на искреннюю усталость... Дрожащая ладонь накрыла мозолистую, тёплую руку на своём плече. – Никогда, слышите, никогда не забывайте об этом. Обо мне... И это были последние слова, которые слышал когда-либо от Пугачёва Гринёв. Впоследствии он узнал, что бунтовщика казнили. Гринёв не смог вымолвить ни слова в тот роковой день. Хотелось крикнуть, но горло перехватило. Он жалел об этом: он не успел, он не смог попрощаться. Так и остался стоять, как вкопанный, но ноги не слушались его. Прощай... Он хотел бросить что-то вслед, хотел побежать, но тело не шевелилось, будто закаменело и приросло к земле. Жизнь юного дворянина уже никогда не будет такой, как прежде. Люблю... Вокруг птицы пели свои песни, как ни в чём ни бывало. Фоновым шумом протекал неподалёку ручей – тот самый, мимо которого они брели всего четверть часа назад, не ведая ни о какой беде. Подснежники выглядывали из-под кучек снега, белоснежные, безжалостные. Солнце едва выглянуло из-за облаков, попадая своими лучами прямо на то место, где пару мгновений назад стоял он, словно издеваясь над страданиями бедного парня. Ощущение такое, что кто-то душил Петра, сжимал его горло, царапал изнутри. Ресницы намокли, а все попытки проглотить ком оказались тщетны. Сквозь пелену юный дворянин посмотрел на свои бледные ладони, на похолодевшие кончики пальцев. На руках ещё ощущалась ткань его кафтана. Тепло его рук. Жизнь вокруг текла своим чередом. И только для него одного она остановилась. Это было хуже любой пытки. Лишь чёрные, полные огня глаза с тех пор снились молодому дворянину. Те, что когда-то смотрели на него с нежностью и сочувствием. А над ними всё так же пробивались из-под снега подснежники — упрямые, живые, не признававшие ничьей смерти.