О том, как Гринёв хотел Марию спасти

Утро началось не самым приятным образом: головная боль, першение в горле, словно кость встала поперёк — было больно даже вдохнуть или глотнуть, — заложенность носа, слабость в теле. Одним словом — жуткое состояние, такого и врагу не пожелаешь. Такое состояние у Гринёва было только в глубоком детстве, и тогда сразу же вокруг него толпилось множество слуг, пихая ему под нос и пилюли, и сиропы, и какие-то отвары. Хорошо что не додумались вспомнить про электричество, – да и вряд ли бы родители такое одобрили, так что бояться было нечего. Казалось, в комнате было чрезвычайно холодно, несмотря на относительно тёплую погоду за окном для такого времени года, а пригревающее солнце, чьи лучи проникали в некогда тёмную и мрачную комнату, что сейчас, наконец, засияла новыми красками лишь с появлением этого юного и отважного парня: такого милого и героического, — светило ярко. Слепило, поэтому Гринёв медленно перевернулся на бок, натягивая на себя одеяло до подбородка. Клонило в сон. — Ваше благородие? Ты неважно выглядишь сегодня, — озабоченно проговорил Пугачёв, медленно подойдя к кровати и опустившись на одно колено, чтобы быть на одном уровне с больным. В его голосе можно было услышать искреннюю обеспокоенность, которая в присутствии любого другого человека была бы скрыта невозмутимостью и ровным басом. Сейчас же можно было не бояться никого, в комнате только они вдвоём. Редко когда Пугачёв проявлял заботу по отношению к кому-то, но с этим юным офицером всё словно с ног на голову перевернулось, а в груди теплилось то странное чувство при одном только его образе. И дело было уже даже далеко не в заячьем тулупе и тех деньгах на водку, – это всё мелочи. На то была своя причина: никто прежде не проявлял к Пугачёву тех самых настоящих чувств, как это сделал Гринёв. Он просто полюбил его, не глядя на его социальный статус и, словно закрыв глаза на весь этот устроенный бунт. Странность в поведении Гринёва было заметить не так уж и сложно, все признаки на лицо. Одним из таких был более поздний подъём. Люди вроде него просыпаются с появлением первых солнечных лучей, жизнерадостные, бойкие, готовые начать этот день с типичных утренних дел. Это и заставило самозванца ещё с самого начала задуматься, не случилось ли чего, однако прервать сон мирно спящего дворянина у него не хватило смелости: было забавно наблюдать за тем, как тот сопит и сворачивается, ёрзая под одеялом, а его чуть выше плеч волосы, немного спутанные, рассыпались по подушке. Только выражение лица было будто взволнованным, но кто знает, вдруг просто дурной сон. Гордость возглавляла внутри Петра, — в какой-то степени он был упрямым, особенно в личных вопросах по типу его здоровья. Хотя он и привык быть окружённым заботой с очень раннего возраста, он всегда переводил тему при любом вопросе о его состоянии, или отвечал коротко, без видимого на то желания. Он почти машинально начал вставать с постели, а по телу вмиг пробежала дрожь; холодок прошёлся по спине. В движениях его была заметна вялость, на лице болезненная бледность, на щеках несвойственный к данной температуре комнаты румянец. Изнеможение охватило его, силы покинули тело, накатывала лень. — Я в порядке, Пугачёв, не стоит так волноваться, – попытался убедить Гринёв, но получалось плохо. Голос был тише обычного, не было прежней уверенности в словах. Следом из горла вырвался кашель, и Гринёв прикрыл рот рукой. Неприятно жгло изнутри. Каждый звук отдавался эхом, был ужасно громким. Пугачёв скрестил руки на груди — поза явно говорила о недоверии. Взгляд его стал более серьёзным, но всё ещё в нём читалась озабоченность, присутствовала некая мягкость. Тон его голоса был менее звучным и грубым, скорее тихим и спокойным — такое мог слышать только один единственный человек. — И поэтому ты так дрожишь? Иди сюда. Тёплая по ощущениям ладонь коснулась лба, а выражение лица казака сменилось удивлением, после чего густые брови сошлись у переносицы, хмурясь и выражая неудовольствие, прояснив ситуацию. В груди неприятно сжималось, – наверное, не стоило тогда заниматься фехтованием с самого утра, когда было ещё очень холодно. Да и позволять пить Гринёву холодное молоко тоже не стоило... Теперь из этого вытекли не самые приятные последствия. Разве болезнь стоила тех временных удовольствий? — Твой лоб до жути горячий. Не лихорадка ли, случаем? Ты, очевидно, болен, Гринёв, тебе следует лечь обратно в постель. Я позабочусь о том, чтобы слуги поухаживали за тобой. — Но... — Просто позволь мне помочь тебе, хотя бы раз в жизни. Для тебя будет полезно отдохнуть сегодня. Если нужно, ты можешь взять ещё одно одеяло, пуховое, тёплое. Я закрою окно. В любой момент проси всё, что тебе нужно у слуг, все твои просьбы будут исполнены. Хотя бы ради меня... Гринёв сдался. Он медленно опустился обратно в кровать, выдыхая, а его ослабшее тело не слушалось, голова гудела. Спорить было бесполезно, да и в его ситуации он бы не смог долго отстаивать своё мнение, – Пугачёв тоже был тем ещё упрямцем, настойчивый, он бы просто не позволил вылезти из кровати в таком состоянии. Было горько понимать и принимать поражение в виде своей беспомощности в данный момент, все планы из-за этого пришлось перечеркнуть к чертям. В ушах стоял звон, перед глазами всё плыло, а дыхание было сбивчивым. Гринёв не понимал, почему с ним это приключилось, где он согрешил и почему он должен досаждать Пугачёву своей неожиданно обнаружившейся проблемой. Он не хотел быть обузой... – Отдыхай, а мне нужно идти. Я постараюсь справиться со всем как можно быстрее. Позже к тебе придут, принесут бульона и холодную тряпку на лоб. Выздоравливай. – и с этими словами, распрощавшись, самозванец скрылся за дверьми, оставляя Гринёва одного в этой оглушающей и мёртвой тишине. Мысли превратились в один огромный клубок, спутались; в висках пульсировало. Невозможно было пошевелиться. Петруша смотрел в одну точку на потолке, полностью погрузившись в себя, находясь в бреду. Температура была катастрофически высокой, внутри боролись противоречивые чувства. Боль была невыносимой. «Зачем я нужен ему такой: слабый, беспомощный, не умеющий справиться с проблемами. Ради чего он оставил меня, миловал? Разве только из-за этого тулупа, коих у меня может быть хоть сотня, не проблема. Каковы же его истинные мотивы... Что ты за человек такой, Емельян?» – думал про себя Гринёв, погружаясь во тьму. Только гробовая тишина, дрожь в теле из-за озноба, и холодная ткань на лбу. Наверное, слуги уже пришли – а они шустрые. Гринёв даже не знал, из-за чего проявилась эта лихорадка, медленно пожирающая его изнутри. Она заставляла его мучиться и бормотать невнятные фразы сквозь сон, морщиться от неприятных сновидений. Непроизвольно он вздрагивал, менял положение, но слуги, постоянно проверяющие его, каждый раз клали ткань, промоченную в холодной воде, обратно на лоб офицера, чтобы царь-самозванец не гневался в последствие. Сон казался бредом сумасшедшего: всё расплывчато, смутно, намудрённо. Чего только там не было. Слишком всё приторно, ярко, немыслимо и сюрреалистично, что и рассказывать об этом один только смех. Но, проснувшись, Гринёв всё равно не помнил ничего из сна, а голова уже болела меньше. Температура, наверное, ещё не спала полностью, а сил почти не прибавилось. Только солнце за окном уже не так пекло, время близилось к вечеру. «Который час... Так быстро пролетело время. Сколько же я спал?» Понадобилось ещё пару минут просто смотреть в одну точку, с сонным и уставшим выражением лица, чтобы прийти в себя. На прикроватной тумбе стоял поднос с давно остывшим бульоном, а тряпку на лбу уже давно пора бы сменить. Гринёв медленно сел, убирая ткань в сторону. Вместо этого в животе заурчало, и он взял тарелку, с аппетитом похлёбывая бульон. Вкус был слабым, но приятен на язык, так что тарелка вскоре опустела. Мысли стали более ясными, наконец-то прояснились, и тогда Пётр подумал, что давно уже не видел Пугачёва. Стало даже как-то тоскливо. «Где он там ходит, уже целый день прошёл. Интересно, вспоминал ли он обо мне вообще...» Находиться одному было невыносимо, хотелось какого-то контакта, объятий, поддержки. Вся это мрачно оформленная комната угнетала, давила, и становилось некомфортно. Этот роскошный интерьер казался тяжёлым, а разглядывать тут уже было нечего – Гринёв давно обсмотрел каждый уголок тут. В полубольном состоянии мерещилось чёрт-те что из каждого угла, вызывая внутри неистовый страх, сжимая что-то в груди. Чувство одиночества охватило его вдруг. Подтянул ноги к груди, Гринёв просидел бы так ещё долгое время, если бы в комнату наконец не вошёл Емельян – всё ещё с лёгким румянцем на щеках из-за мороза, снимающим свой красный казацкий кафтан, вешая его на близ стоящую напольную вешалку. – Ну что, как ты, ваше благородие? Как самочувствие? Так спешил к тебе, надеюсь, чувствуешь себя лучше, – поинтересовался Пугачёва, подходя ближе к кровати и оценивая состояние больного. – Да, уже лучше, – послужило ответом. Взгляд Гринёва перевёлся на вошедшего, а мысли растворились. Превратились в пустоту. Сразу стало как-то легче с появлением в этой комнате хотя бы одной живой души. Поза его сменилась, лицо приобрело более живой оттенок, а сил стало заметно больше. – Вижу, вижу. На поправку идёшь. Ну, ничего, завтра живым-здоровым будешь. Бульон съел? С приходом Пугачёва Гринёв оживился, даже улыбнулся. Время уже было вечернее, в комнате по ощущениям заметно потеплело, стало легче дышать. Чувство одиночества куда-то испарилось, оставляя приятный осадок в груди. Ничего больше не желал Петруша, кроме как провести остаток вечера с любимым человеком, прижаться к нему и рассказывать бесчисленное множество интересных историй из жизни. Так и случилось. Остальное время эти ребята провели только вдвоём, обнимаясь на кровати, наконец-то расслабившись за целый день, не думая ни о каких проблемах. Это был один из самых мучительных дней в жизни Гринёва – провести его одному, в полубреду, с высокой температурой и изнурением. Сейчас же температура спала, но не исчезла полностью. – Ничего, ваше благородие, ночку отлежишься, а завтра болезни словно и не бывало. Ну, давай, время позднее, спать пора. Задержался сегодня что-то, но сам понимаешь, хлопот через край. И Пугачёв не соврал. На утро стало и впрямь свободнее, словно тяжёлые оковы спали с конечностей. Можно было вдохнуть полной грудью, ощутить это умиротворение, и с новыми силами выполнять свои отложенные дела. Но на этом их приключения ещё не окончены...