Громтябрь 2024

Всё это было как в плохом кино — переулок, накрытый тенью, двое полицейских в чёрных куртках, сигарета в руке и взгляд в сторону. Потому что не дай бог он будет направлен вглубь, не дай бог Костя заглянет в себя, как в спрятанный сейф и обнаружит в нём не пустоту, а нечто большее, чем ярость, которая сопровождала любое его задание. Ни капли романтики — вот слоган нового дня. В этом гротескном представлении о «счастливых парах» гораздо больше смысла, чем в их игре. Костя стал полицейским не для того, чтобы учить новичков целоваться в переулках и изображать страсть, как только звук приближающихся шагов становится громче автоматной очереди. Но вот он здесь — и у него уже болят губы. Сигарета спасает его от неловкого молчания, не давая разговору начаться просто так. Им нужно сыграть этот фарс до конца: один – до ужаса брутальный, другой – нежный, как шифоновый платок, помятый в кармане. Костя на самом деле влияет на Диму больше, чем может предположить. Они должны стоять «в ожидании», пока кто-то из наркоторговцев не раскроет свои карты, пока тайна, полная грязи и боли, не будет разрекламирована на всех новостных каналах. К настоящему моменту их «график любви» уже подходит к концу. Сегодня последний день. А в нём – резкое ощущение неотвратимости, как удар в пах. Если честно, это до ужаса больно, потому что на самом деле не должно болеть, а болит. И Костя не может найти ответ в помятом сигаретном фильтре. Он висит между желанием сказать «я знаю, что это всё сложно» и реальностью, где скованность слов убивает их обоих. Они могут и дальше притворяться, ведь в этом есть своя прелесть. Но Костя теряет вкус победы, когда ощущает, что ему не нужно разыгрывать желание притянуть Диму ближе. Он хочет всего этого сам. У него в груди бегут горящие реки. И из-за этого он хочет кричать, хочет рвать на куски несуществующую маску, хочет, чтобы они оба протянули руки и отошли от театральных манер. От всего, что стоит между ними. Но вместо этого он лишь выпускает в воздух свою ярость и злобу через сигаретный дым, а потом крепко сжимает губы. Они успели засветиться на радаре как идеальная пара, но за этим фасадом скрывается лишь отчаяние и притворство. «Я знаю, что он не мой», — повторяет себе Костя. А ещё он знает, что он сам — не его. И всё, что остаëтся между ними, – это ненависть к игре, в которую они всё ещё вынуждены играть. — Я бы ещё закурил, — говорит Костя после первой сигареты. И в его словах вся злоба, вся нежность, вся замкнутость. — Так закури, — у Димы всё решается просто. Всё у него можно, если это не нарушает закон. Костя закуривает ещё. Спустя полчаса тишина вечера нарушается гулом полицейских машин. Жаль, но этот вечер не тянется вечно. И жаль, что Костя не успевает украсть ещё один поцелуй. * Любовь всегда путается в относительной свободе. Вместе с другими чувствами она напоминает паутину — и Костя не может смыть её с рук. Он сидит в кафе за пластиковым столиком, наполнив пластиковый стаканчик горячим кофе. Вся его жизнь состоит из этого дешёвого и губительного материала. И напиток, который никогда не был бы хорошим в нормальной жизни, вдруг согревает Костю изнутри. Или дело в Диме. Костя смотрит на него, а тот, в свою очередь, старается не ловить его взгляд. — Как ты себя чувствуешь? — Костя пытается произнести эти слова с тем лёгким налётом фальши, который мог бы придать его тону равнодушие. Но, видимо, не сегодня. Костя уже обеспокоен тем, как чувствует себя Дима после первого задания под прикрытием. И, к сожалению, больше похоже на то, что этот вопрос Костя задаёт самому себе. Он старается, чтобы его взгляд был холоднее, чем утренний туман за окном. Но увы — пока он не справляется с такой простой задачей. Дима отвечает неохотно, но в его словах звучат живые эмоции: — Стало нормально, когда это всё закончилось. Стало нормально, повторяет мысленно Костя, но он не слышит, как Дима думает об этом. Стало нормально, а было хорошо. Но стало нормально. В его неполном ответе скрыта вся кипящая ярость, все заблуждения и чертовски холодная правда. Дима не смотрит на Грома, как будто подбирает дальнейшие слова с осторожностью, опасаясь, что они взорвутся, как динамит на старом складе. — Знаешь, — начинает он, но взгляд Кости привязывает его слова к полу, заставляя их засохнуть, как открытую краску. — Хотя неважно. — Говори уже. — Нет, правда, неважно. Костя все эти недели чувствовал, что между ними возникает нечто большее, чем просто ненависть к притворству. Это было чувство, крадущее собственное дыхание — и симпатия, и понимание, и страх. Костя боялся, что их раскроют и в первую очередь из-за этого пострадает Дима. И первую неделю он оправдывал этим самые долгие поцелуи. Этим он оправдал то, как на десятый день, увлекшись, запустил руку под чужую одежду и оставил следы от своих рук. Этим он оправдал, как на двадцатый день спустился поцелуями к шее и оставил несколько красных меток. И усмехнулся, уловив чужой неподдельный стон. Костя не извинился ни разу за то, что слишком глубоко погрузился в игру. Он считал в те моменты, что они могли бы быть разрушительными силами. Но на деле они оказались просто кубиками льда в виски. Марионетками в чужих руках. Костя представлял, как они вдвоём покидают эту уродливую реальность, с еë фальшивыми объятиями за спиной, но действительность не оставила им и шанса. Каждый раз, когда Костя смягчает свой голос, его сердце сжимается, как будто кто-то натягивает резинку до предела, готовясь разорвать этот отвратительный пластик. — Я рад, что ты в норме, — максимум, который теперь Костя позволяет себе вслух. Их последний день был чёрной меткой для побега. Костя чувствовал тогда, как его рука, обычно тяжёлая, но в тот момент лёгкая, как пëрышко, невольно коснулась пальцев Димы (и тот не стал прерывать контакт). Он обдумывал, что сказать, как озвучить то, что таится под затянутыми эмоциями, и вдруг у него закололо в груди — ничего нельзя ни сказать, ни сделать. Если бы Дима не смог понять, что он нуждается в его близости, и что это всё не просто игра. Всë — деньги, адреналин, глупые шутки, покерные состязания, бравада о том, кто из них больше выпил. Это всë нахрен бы пропало. Если бы Дима не понял, что это всё не просто игра... что бы Косте тогда оставалось? Только пыль на ветру. Он столько работал не для того, чтобы всё потерять. В конце дня, когда они вышли из переулка и перевели дух после двух выкуренных сигарет, Костя вгляделся в его глаза. — Это предел. Ты понимаешь? — тихо спросил тогда Гром, как будто это хоть как-то могло спасти его от открывающейся реальности. Дима тогда кивнул, но что-то в его взгляде, словно лёгкое сжатие в воздухе, накрыло Костю волной нежданной симпатии, которая ударила в сердце, как выстрел в темноте. И вот, на границе полночи, Костя окончательно осознал, что последняя сцена их спектакля должна окончиться. И вместе с ней должен умереть и тот мираж, который они тщательно выстраивали — каждая улыбка, каждый случайный взгляд, каждое мгновение, когда их души и тела соприкасались в этом безумии подлости. Косте казалось забавным то, как старательно они искали правду в бесконечной лжи. Они жили в этом хаосе всего лишь пьесой, которую никто не ждал. И вот реальность оказалась не такой чарующей, как обман. Костя теперь уже и не скажет себе, зачем позвал Диму в кафе, чтобы отметить за стаканчиком кофе успешно выполненное задание. За пару часов до собственной смены, чтобы не пришлось неловко прощаться и искать причины. Костя теперь спасается фактами, реальностью и настоящим. — Я тоже рад, что ты в норме, — Дима позволяет себе улыбнуться. И эта улыбка, честное слово, может излечить даже самые глубокие раны. Костя пытается излечиться, но чем дольше смотрит, тем глубже падает на дно. — Как ощущения на воле? Со своим именем. Со своей настоящей жизнью. — Немного странно, — Дима пожимает плечами. — Я возвращаюсь в свой дом, а там никого нет. За эти недели привык к твоему присутствию. У тебя такого нет? — Немного, — Костя чувствует себя тем, кто запутался в паутине, которую сам же и соткал. Не для того он интересовался Димой, чтобы говорить о себе. Но всё же. — Я поэтому и решил позвать тебя на кофе. У нас не было возможности нормально попрощаться. А это важно — поставить точку. Дима переходит от смешка к тихому смеху. — Ты говоришь так, словно бросаешь меня. — Да, прости, я тебя бросаю, — Костя подхватывает шутку вяло, но Дима благодарен ему за этот жест. За особо жаркие поцелуи не особо благодарен, а за это — от всей души. — И к кому же ты уходишь теперь? — Дима приподнимает брови. — Буду сидеть на месте. Больше никакой работы под прикрытием. — Что же так? Костя думает, что на это ответить. Но слова лишь убивают то хрупкое равновесие что между ними есть. И он решает просто отмахнуться. Это же проще, чем признаться, как сильно он провалился. Заигрался настолько, что это стало настоящим. — Ладно, как знаешь. В любом случае, я рад был тебя увидеть. — И я, — Костя отвечает честно. Когда это всё состоит из гласных, ему даже легко. — Пойду теперь. Удачи тебе на работе. Уверен, ты многого добьешься. Дима говорит спасибо. Когда Костя поднимается из-за стола, он останавливает его тем самым «знаешь», которое прервал в самом начале. — Что? — Не знаю. Подумал, это будет странно. Но всё же спрошу... может, мы могли бы пересекаться? Ну, как сейчас? Кофе? Разговоры? Ты бы мог поделиться со мной своим опытом в работе... вообще... под прикрытием. Ну, знаешь... так. Дима говорит, а лицо его становится ярко-красным от внутреннего мгновенного бунта. Ярость на себя у Кости сменяется удивлением. Он сам на это так и не решился, а Дима взял и произнёс. Как камень с плеч. Гром усмехается, сминая пластиковый стаканчик в руке и отправляя его в ведро. — Конечно. Почему нет? Нам двоим это будет полезно. И нет — не так уж и полезно. Но если Костя и готов закопать себя живьём, то только сейчас, когда ему на это дают карт-бланш. Всё лучше, чем делать вид, что ему не больно и не тоскливо без диминого присутствия рядом. — Тогда, до встречи? — До встречи, — отвечает Гром. И он уже знает, что снова зайдёт далеко.