Громтябрь 2024

Выползая из тени, Юра улыбается так, будто у него на лице находится маска с нарисованной улыбкой. Костя не верит тому, что видит: чужие эмоции как наклейки на мëртвом теле. Они не настоящие, они лишь дополнение к человеку. Косте что-то попало в лёгкие — какой-то порошок, удобрение для его внутренностей, — поэтому мир вокруг него сейчас напоминает комбинацию бессмысленных фраз и глухих стуков. Напоминает ритм настоящего безумия. Костя стоит, прислонившись к стене, у самого края низких ступенек. Он тут, как ржавый монумент, внутри которого внезапно оказывается не пустота, а цветы. Чёрные георгины наполняют его трахею. Он бы хотел видеть идеализированную любовь, как в фильмах — недоступную и немыслимую, — но он видит лишь оттенки черного и темно-фиолетового. Его душа наполняется синяками. Он кашляет, и из груди вырываются цветы — тёмные, мрачные, густые цветы. Невероятно живые и мёртвые. Они падают вниз, на каменный пол, как будто пытаются убежать от его мрачного мира. Как хорошо было бы просто разрыдаться этими цветами на пороге чужого дома, но он реалист и знает, что это невозможно. Он полицейский, а не поэт: даже если бы у него появился шанс, он бы просто не смог ничего сказать. Он и сейчас не может. Хотя тихое «отойди» прорывается из него с цветами. Юра не слышит (или делает вид, что не слышит). Ведь, вертя в руках пачку денег, он смотрит так, словно это его единственная любовь. Словно эти пачки были его спутниками всю его жизнь. Словно это они, а не Костя, прикрывали его годами от пуль. — Ты ведь знаешь, что я не отступлю, — Юра прячет первую пачку в карман. Кажется, он делает это показательно, чтобы Костя наставил на него свой пистолет. — Тогда ты будешь арестован. — Лучше стреляй, — Юра отвечает шёпотом, зная, что его слова — лишь дым, который вот-вот развеет утреннее солнце. Костя чувствует, как его сердце сжимается от этих слов. И как внутри зреет привычное желание остановить, вмешаться, исправить. Только сейчас не ради закона, не ради порядка, а ради себя, ради того, чтобы не потерять то, что он так отчаянно любит. Костя знает, что если ничего не сделать, деньги так и останутся в кармане человека, который гуляет по этой жизни с улыбкой, как у убийцы. — Остановись, — произносит Костя. Рука, сжимающая пистолет, ужасно дрожит. Голос не громче промозглого ветра. Цветы внутри него продолжают прорастать, к каждому слову прилипая лепестками. Юра просто смеётся (раскалывая и себя, и его на части). — Стреляй, — советует он, давая понять, что он не собирается себя остановить от предательства. Очень невовремя Костя пытается представить, каково было бы жить с этим человеком, но каждая деталь его продолжительной фантазии прерывается цветами, которые он выплевывает на пол, словно бросая вызов судьбе. Эти георгины — его проклятие. Костя знал всегда — чувства убивают больше, чем пули. И всë же он пытается встать между Юрой и тем, что тот собирается сделать. — Ты не сможешь ничего отсюда забрать, — произносит Костя, ощущая, как цветы вновь начинают давить в груди. — А кто о-остановит? Ты? — Юра бросает на него свой взгляд: горящий, злой и напуганный. Взгляд человека, который должен вот-вот ожить. Против его воли. Против его желания. Юра замечает перед Костей цветы. Его кашель начинает привлекать внимание. — Ты бо-болен? — Юра хмурится, отвлекаясь от целой горы денег. Но Костя в ответ только качает головой, и мир вокруг него начинает вертеться. Полицейские машины, как стервятники, вот-вот дождутся своего часа. Юре пора бежать. Костя упирается в стену рукой, чтобы сохранять равновесие. В этот момент он вдруг полностью осознаёт, что намерение остановить Юру становится для него настоящим бредом, болезненной зависимостью, от которой нельзя избавиться. Он собрает все свои силы и делает шаг вперёд, чтобы, наконец, сказать, что чувствует. Но, как всегда, цветы в его груди не дают пропустить его голос, они даже останавливают мысли. Те застревают на уровне шеи, которую ему, наверное, уже не спасти. Косте так тяжело дышать. Косте так тяжело делать ещё шаги. Какая-то фиолетовая пыль, что пустили ему в лицо, ускорила течение болезни. Юра, такой далекий, отстраняется от него, словно Костя уже мёртв (или вовсе никогда не жил). «Я не могу тебя потерять», — кашляет Костя. Он изрыгает эти чёрные цветы, словно ошмëтки своего разбитого сердца. В этот момент, смотря на Юру, он понимает ещё кое-что важное: иногда выбор между любовью и законом становится неизбежным — и каждое решение просто делает тебя менее живым и более мёртвым. Он мог бы его отпустить, мог бы с ним сбежать, но вместо этого пытается нажать на стоп. Он бьёт по этой кнопке кулаком, он бьет по ровным зелёным купюрам, с трудом не падая на пол, в чужие ноги, которые не то дрожат, не то просто топчатся на одном месте. Юра смотрит испуганно, когда до него добираются чëрные георгины. — К-кость? Подмога уже рядом. Подмога совсем близко. Юре пора бежать — Косте ведь помогут и так. Но Юра не может заставить себя пошевелиться. Тело его, словно застывшая фигура, а мысли метаются, как звери, загнанные в угол. Костя падает — и точно в этот момент Юра понимает, что происходит что-то большее, чем просто ужас. У Кости все внутренности в цветах, а лёгкие заполнены пыльцой. Юра падает вниз, нависает над Костей. Он чувствует, как тот беспомощно дёргается, пытается кашлять, но вместо звуков из горла вырываются только тяжёлые всхлипы. Кому нужны чужие деньги, когда лицо Кости застывает в агонии. Юра бы отдал это состояние, чтобы всё прекратить. Он смотрит на Костю, и его собственная душа погружается в бездну. Маска с улыбкой слетает с лица, возвращая на кожу живые краски. Юра знает, что он убийца (но он не такой убийца, он не списан с учебников психиатрии). Он ведь чувствует, как из сердца вытекает нежность и страх — разве можно просто так убежать? Оставить Костю на произвол судьбы, а потом всю жизнь подбрасывать монету: выжил ли он или нет. Ладони у Юры дрожат, но он всё равно начинает действовать: раскрывает чужой рот, суёт свои пальцы внутрь и начинает извлечение совсем другого богатства. Не из больного горла, а из хаоса, что засел в их чувствах, он достаёт цветы. Он тянет, как будто выдергивает корни, что распустились в лёгких Грома, а вместо их требовательного дыхания ему достаются лишь эти пустые, горькие пространства. Юра видит, как капли пота соскальзывают по лбу Кости, его глаза не полны ни ужаса, ни страха. Юра не уверен, что Костя вообще себя осознаёт. Его цветущий сад внутри определяет его сильнее наставленного пистолета. — Дыши, — шепчет Юра, и его голос звучит, как всхлипы. Он становится врачом и спасателем, хотя недавно был не лучше смертельного вируса. Он запустил этот штамм, и он его извлëк. Вряд ли он будет надеяться на благодарность. Костя не может сделать вдох — Юра не может на это просто смотреть. Он делает искусственное дыхание, вдыхая жизнь в тело Грома, вытаскивая его из окраин потустороннего мира. При каждом вдохе и выдохе он чувствует, как время растягивается и сжимается. Медленные, болезненные мгновения, когда каждая секунда тянется под весом собственных ожиданий. Холодный воздух вгрызается в лёгкие Кости, заставляя его изогнуться. Каждый раз, когда Юра делает вдох, он будто бы сам рискует себя потерять. Он спасает Костю, рвёт себя на части, чтобы склеить причудливую душу, полную тёмных цветков и травм. Только после того, как приходит подмога — полицейские и медики — Юра опускается на пол полностью и просто пытается дышать для себя. Он не может понять, что происходит, запоминает только вкус беспомощности в своей голове. Грому надевают кислородную маску. Кто-то рядом говорит, что он уже не чувствует цветов, но они всё ещё таятся у него внутри — такие же острые и болезненные, как память о том, что было меньше десяти минут назад. Теперь, когда рядом есть поддержка, Юра понимает, что, может быть, сделал неверный выбор. Он какое-то время не думал о деньгах, не думал о том мгновении, когда мог бы уйти, но он помнит, что эти мысли в нём были. Он помнит, что смотрел на спасение в виде огромных сумм, помнит, что держал руку на пистолете, чтобы выстрелить первым. Грома спасло только то, что едва его не убило. Юра ещё видит эти тёмные, как предательство, цветы. Видит, как они распускаются, как триумф жизни, оставаясь частицей того, что никогда не окажется настоящим. В тот самый момент, когда всё закончилось, началось что-то новое. И это новое встречает Юру в больнице уставшим взглядом и хриплым: — Ты ведь ничего не взял? Юра качает головой. — Почему? — Не смог или не успел. Теперь сложно сказать. Костя под капельницей. От него отходят провода, словно все артерии выпустили наружу. Костя перед ним открыт. Юре пора бы тоже открыться, но он не знает, что сказать. Он хотел одно, а сделал другое. Вместо своей жизни спас чужую. Люди говорят, что это приятно, но Юра в этом не уверен. — К-кость? — М? — Что теперь будет? Костя честно говорит «не знаю», эта болезнь не лечится просто так. Но внутри него, говорят врачи, больше нет чёрных цветов, там распускаются оттенки красного, розового и живого. И пока Юра рядом — он может спокойно дышать. А Юре большего и не надо — он отдал за это все деньги, что у него были. И, видимо, отдаст ещё, чтобы Костя справлялся со вдохом и выходом без красных лепестков.