Стать твоим домом

Трудно сказать, что именно послужило последней каплей для осознания Минхо: ставшие какими-то уж очень нежными взгляды, дрожь чужих пальцев во время прикосновений, неожиданно вспыхивающий румянец или всё чаще задерживаемое дыхание… Но однажды ему просто пришлось признать — в него влюблены. Его мембер. Его друг. Его, чёрт возьми, хён. И если сперва Минхо пытался успокаивать себя тем, что ему просто показалось, то со временем отрицать очевидное стало бессмысленно. Сделал ли он что-нибудь с этим озарением? Нет. Дал ли понять Чану, что всё знает? Естественно, нет! Минхо и не собирался ни с кем это проговаривать до тех пор, пока не разберётся в себе и своих эмоциях относительно чужих чувств. Только он упустил из виду кое-что важное — их сверхъестественную связь с лучшим другом. — Хён, что с тобой? — прошептал ему куда-то в макушку Джисон. Немногим ранее младший пробрался к нему в спальню за привычной порцией успокоения, которое ему обеспечивал совместный сон в обнимку. Минхо никогда не отказывал близким в поддержке, тем более, что и ему самому помогало это тёплое ощущение чужой руки, удобно обхватившей талию. — Ничего, — выдохнул он. — Врёшь. — Вру. Джисон не настаивал, лишь нащупал его ладонь своей и переплёл их пальцы. — Я почти на сто процентов уверен, что один из наших что-то ко мне чувствует, — признался наконец Минхо, заменив смущающие «любовь» и «влюблённость» более нейтральным выражением. — Чан-хён? Джисон сместил голову чуть в сторону, обдав своим дыханием шею замершего в удивлении Минхо. — Как ты, чёрт возьми… — Я наблюдательный, — хихикнул младший. — Это настолько видно со стороны? — Да нет. Все привыкли, что хён из породы особо тактильных монстров. Со стороны кажется, что ему просто нравится дразнить тебя чисто из-за твоей забавной реакции недовольного кошака. — Но ты, тем не менее, что-то углядел. — Рак на стороне краба. Минхо поджал губы. Точно. Он аккуратно повернулся лицом к Джисону и приподнялся на локте, чтобы лучше видеть его в скудном ночном освещении. Джисон молча обратил на него озёра своих глаз — глубокие и печальные, они, действительно, могли утопить в себе любого, кто рискнёт вглядеться в их суть внимательнее обычного. Вопрос, не дававший Минхо покоя, рвался наружу, обжигая язык. Он так долго не давал прозвучать этим словам, потому что ужасно боялся сделать Джисону больно. Но… Кто как не Джисон сможет объяснить? — Каково это? — Опустошающе, — прошептал тот. — Опустошающе? — не понял Минхо. — Да. Видеть его, слышать его, прикасаться к нему, говорить с ним… Это… и наполняет радостью, и, одновременно, отнимает почти все силы. Делать вид, что в моих взглядах, словах и действиях нет ничего, пересекающего границы дружбы — убивает. И признаться не признаешься, и дистанцию толком не выдержишь, работаем ведь вместе. — Прости, — Минхо отвёл взгляд, прикусив губу. Зря он открыл свой рот. — Мне не стоило спрашивать. — Всё в порядке, хён, — Джисон, невесело хмыкнув, боднул его плечо своей головой и улыбнулся с бесконечной усталостью. — Ты не сделал мне хуже. — Как думаешь, его это тоже… опустошает? — Не знаю. Хён сильный. Гораздо сильнее меня. Минхо поправил выбившуюся прядку волос Джисона и улёгся обратно, покрепче прижав друга к своей груди. Тяжесть на душе сковала лёгкие.

***

— Эй, Мин! Крик едва прорвался через биты, плотно заполнившие пространство танцевального зала. Весь красный после нескольких часов почти остервенелой практики Минхо неохотно вытащил пульт, остановил музыку и обернулся на замершего в дверях Чана. — Да, хён? — Ты же не собираешься довести любимых, бесценных, родных мемберов до смерти какой-нибудь безумной хореографией? — от широкой улыбки глаза Чана превратились в полумесяцы, а на щеках проступили очаровательные ямочки. — Пожааалуйста, пощади, Мин! Мы очень хотим выжить! Минхо фыркнул, слегка закатив глаза и нарочно состроив одно из своих самых суровых выражений лица. — Посмотрим на ваше поведение. — Во имя спасения младшеньких я обязан сделать хоть что-то, — Чан дурашливо схватился за сердце. — Проси что хочешь, наш суровый принц! Я постараюсь исполнить твоё желание! — Да неужели? — хмыкнул Минхо. — Хорошо, сам нарвался. Что насчёт того, чтобы ближайшие… я не знаю… — он потёр пальцами свой подбородок в задумчивом жесте. — Недели две, минимум, ты постарался соблюдать режим здорового сна и питания? Слабó выполнить такое, хён? Чан усмехнулся и опустил голову, возвращаясь к нормальной, не показной версии себя. — Подловил, да? Раз уж я обещал, а ты так просишь… — Требую. — Постараюсь исполнить! — Чан, как солдат, приставил ладонь ко лбу. — Ты сам-то когда домой? Минхо бросил взгляд на часы, показывающие неутешительное начало первого ночи. — Да, пожалуй, стоит закругляться на сегодня. — Отлично, — просиял Чан. — Тогда дай знать, как будешь готов ехать, и я позвоню менеджеру. А пока побуду в студии. — Хорошо. Чан коротко улыбнулся и скрылся из виду, пока Минхо, прикусив губу, задумался. В этот раз поведение лидера было обычным, так и не скажешь, что что-то происходит. А ему очень не хотелось, чтобы происходило что-то, потенциально грозящее разрушением — не их группы или тёплых отношений, нет. Разрушение Чана — вот то, чего хотелось избежать любой ценой. С него достаточно страданий Джисона.

***

— Ай-яй-яй, как нехорошо врать, — цокнул языком Минхо, тяжело опустив ладони на плечи вздрогнувшего Чана. Он как чувствовал, что хён не сдержит обещание и всё равно, так или иначе, но прокрадётся в студию. Где, собственно, Минхо и поймал его с поличным. В час ночи, между прочим. — Мне не спится, — жалобно протянул Чан, откатываясь на кресле в сторону от компа. — Неужели лучше бесцельно валяться и пялиться в потолок, чем написать песню, например? Зачем тратить время зря, если можно сделать что-то полезное? — Ты так не избавишься от бессонницы, хён, — мягко заметил Минхо, присев на соседнее кресло, за которым, обычно, работал Чанбин. — Напротив, только усугубишь проблему. — Да куда уж дальше-то? — Чан закрыл лицо ладонями и уткнулся в колени локтями. — Нет предела пиздецу. — Разве говорят не «совершенству»? — Пиздецу тоже подходит, — Минхо, подкатившись ближе, приобнял плечи Чана одной рукой, а второй рассеянно провёл по его кудряшкам. Должно быть, Чан не мыл голову пару дней, потому что кудряшки стали принимать более очерченную, в сравнении со свежевымытыми волосами, форму. — Ну что с тобой делать? Засыпать в обнимку, как с Джисоном? — У него проблемы? — глухо спросил Чан, так и не сменив позу. — Одна конкретная проблема. — Какая? — Не думаю, что имею право говорить о чужих чувствах. — Чувствах к… тебе? Ну вот опять. Минхо очень явственно ощутил, как Чан снова задержал дыхание. — К другому. — А тебя беспокоит, что они к другому? — Нет. С чего бы? — Ну не знаю, — Чан тяжело вздохнул и наконец встретился с ним взглядами. — Вы же постоянно не разлей вода. — Не даром нас зовут соулмейтами, — улыбка едва тронула губы Минхо. — Но это не повод приписывать нам отношения. В данный момент состояние лидера тревожило его гораздо сильнее. Джисон, по крайней мере, сегодня нашёл утешение у своих «сентябрьских братьев», а кто поможет Чану? Он не стал бы беспокоить младших без очень, очень весомого повода — и, видимо, ухудшение самочувствия и бессонница, по его (неправильному) мнению, в список таких поводов не входили. Минхо не знал, хуже ли Чану из-за чувств к нему, или же во всём было виновато напряжение бесконечной борьбы за премии, ради наград которых приходилось выжимать себя на миллиард процентов из ста. Возможно, причина, вообще, в другом или в совокупности нескольких (всех перечисленных?) факторов. Он не знал. Но оставлять на самотёк не хотел. — Как насчёт совместного сна, хён? — Минхо напоследок взлохматил чужие кудри и отстранился с лёгкой улыбкой. — Если будешь хорошим мальчиком, получишь ещё и горячий завтрак в комплекте, м? — Заманчивое предложение, — и снова эти родные глаза-полумесяцы и ямочки на щеках. Жаль только, что мелькнули, тут же пропав. — А как же Джисон? — Он у Феликса с Сынмином. Детям иногда надо посекретничать без родителей, — пошутил Минхо, вставая и протягивая Чану руку. — Давай, прогуляемся до дома, проветримся. Всё равно в это время непрошенных свидетелей быть не должно. Чан задумчиво глянул на него, пожевал губу, но приглашение принял, сжав ладонь Минхо своей — широкой, крепкой и очень тёплой. В таком небольшом, казалось бы, жесте было столько энергии родного дома, что Минхо не мог отказать себе в удовольствии насладиться им сполна. Он отпустил руку Чана, только когда они добрались до общежития и потребовалось снимать обувь, идти в душ и переодеваться, прежде чем, наконец, лечь спать. Объятия ощутимо отличались. Джисону ничего не стоило доверчиво прильнуть к нему ближе, потому что Минхо был его опорой. Чан же, как самый старший, привык быть опорой для других, а не искать её в ком-то. Потому и движения его были нервными. В качестве «большой ложки» он слишком заметно осторожничал. Минхо, вздохнув, повернулся на другой бок и молча показал Чану сделать то же самое, после чего удобно примостил руку на его талии, уткнулся носом между лопаток и постарался дышать как можно размереннее, чтобы унять чужие нервы. Чан не сразу, но расслабился. И утром, за обещанным завтраком, выглядел гораздо более отдохнувшим, чем за всё последнее время.

***

— Прости, что тебе приходится уходить, — Минхо ласково потрепал макушку Джисона, который уже почти две недели ночевал у Сынмина и Феликса (храни, боже, неиссякаемую тактильность последнего). — Не обо мне стоит сейчас беспокоиться, — покачал головой тот. — Ты же понимаешь, что Чан-хён может к этому привыкнуть? — Может, это я пытаюсь привыкнуть к нему? — ответил Минхо, с благодарностью принимая немую поддержку в виде объятий младшего.

***

Он продолжал приходить в студию за слабо сопротивляющимся Чаном. В основном, они ночевали в комнате Минхо, реже — в комнате Чана. Если у живущего с лидером Чонина и возникали вопросы, то он их не задавал, только радуясь нормальной еде. Чан тоже не задавал вопросов. Возможно, не хотел разрушать то хрупкое, безымянное Нечто, что они выстраивали эти две недели. Он расслаблялся уже гораздо быстрее и теперь мог обнимать Минхо, не отдёргивая руку на каждый малейший шорох (однажды сквозь сон Минхо даже показалось, что его плечо легонько поцеловали. Но это не точно). Все «дети», так или иначе, отметили, что состояние Чана, как и внешний вид, заметно улучшилось. «Отсутствие этих кошмарных мешков под глазами освободило от работы как минимум двух нун» — пошутил Чанбин. Но смеялся он недолго. Стоило Чонину похвастаться домашними завтраками, и их суровый рэпер, надув губы, заканючил так, будто является самым голодающим на свете — дети в Африке и рядом не стояли. Минхо на это закатил глаза, но в следующий визит в студию притащил порцию и для этого пухлощёкого страждущего (не забыв, естественно, назвать его так вслух).

***

В этой новой повседневности было что-то… успокаивающее. Даже, скорее, умиротворяющее. Минхо любил заботиться о младших, любил это ощущение чужой хрупкости в своих объятиях, но и притягательность того, чтобы почувствовать хрупким себя, ему тоже нравилась. Объятия Чана отличались острой бережностью, на которую хотела откликнуться каждая частичка души. Да, Минхо заботился и о Чане, но лишь Чану он позволял заботиться о себе. Хотя тот, скорее всего, даже не знал об этом. Чан был семьёй. Миром. Вселенной. Непоколебимым оплотом. С ним можно было почувствовать себя маленьким. Позволить себе слабость и уязвимость. Вздумай Минхо закрыть глаза и попытаться упасть в пропасть — и Чан непременно поймал бы его, не дав падению свершиться.

***

Минхо думал. Так долго и так яростно, что порой накатывала едва выносимая мигрень. У него не получалось выплёскивать эмоции через написание песен или музыки, как это делали Трирача. Или через пронзительный вокал, как делали самые младшенькие. Танцы — вот то, чем можно было угомонить хаотичный хор его разномастных мыслей. Будь то рисунок новой хореографии или повторение давно заученных движений к предыдущим их номерам — не суть. Хотя бы ненадолго, хотя бы чуть-чуть, но это помогало. Иногда Хёнджин и Феликс присоединялись к нему. Он был рад их компании, но ещё больше его радовали одиночные тренировки допоздна, после которых можно было уже привычно идти в музыкальную студию и уводить домой причину своей головной боли. Теперь по ночам он задумчиво разглядывал безмятежное лицо спящего Чана. Сканировал каждый миллиметр, ловил вдохи, наблюдал за трепетом ресниц. Замирал с гулко бьющимся сердцем, когда Чан, что-то бормоча во сне, прижимался ближе. Этот удивительный человек любил его. И оказалось так легко почувствовать что-то в ответ.

***

— Это не жалость, не сочувствие и не простое желание быть нужным хоть кому-то, — сказал он Джисону в один из их, резко ставших редкими, совместных вечеров. — Это… Доверие. Я не хочу только брать, хочу и отдавать тоже. — Звучит как повод действовать, — тепло улыбнулся младший.

***

— Хён? — тихонько позвал Минхо. — М? Чан жевал завтрак, наполовину пребывая в царстве Морфея. Глаза его всё ещё были закрыты, челюсть едва шевелилась, но сегодняшнее расписание было крайне сурово к совам-трудоголикам. — Пойдёшь со мной на свидание? Что ж, Минхо удалось крайне эффектно разбудить Чана, чьи глаза после пятисекундной обработки информации распахнулись на пол-лица. — Чего?!. — Пойдёшь. Со мной. На. Свидание? — чётко повторил Минхо. Чан оторопело заморгал. — Я знаю, что у тебя ко мне есть чувства, — Минхо старался смотреть мягко, но, при этом так, чтобы не оставалось возможности истолковать его слова как-то неправильно. — Теперь они есть и у меня. — Как давно ты это знаешь? — тихо спросил Чан. Голос его срывался. — Какое-то время. Повисшую между ними тишину можно было буквально потрогать — настолько густой она казалась. Минхо спокойно ждал. Когда Чан сперва побледнел, затем начал краснеть, он поймал его ладонь и сжал в ласковом жесте. Балансирование на лезвии неопределённости не пугало Минхо. Он упадёт, Чан подхватит — незыблемая истина. Ровным огнём горящая в груди уверенность. — Ты — мой дом. Позволишь мне стать твоим домом в ответ? — Уже, — прошептал Чан.