Инь и Ян. Одержимость.

Запись N2310

Любовь – необходимость,

Агония – неизбежность.

Жалеет ли он? Может быть. Быть так далеко друг от друга. Разделенные судьбой или просто непомерно горды… Не иметь возможности касаться любимой кожи, не слышать над ухом мелодичный голос, не ощущать на собственном теле чужих, но до боли родных ладоней… Стоит ли это того? Или все же упрямство сильней? Скорее второе. Чан роняет тяжелый вздох в тишине крохотной квартиры. Тишина. Он задирает голову к потолку. Она стала его верным спутником. Она стала его обителью. Она подарила долгожданное спокойствие. Он теперь свободен. Принесло ли это долгожданное облегчение? Лишь отчасти. Он был рад оставить позади темную страницу своего прошлого, но следующая… Оказалась такой же. Не долго он наслаждался спокойствием и свободой. Дурная слава сделала свое дело. За его голову была объявлена большая сумма. У него был выбор. Стать вольным наемником, заслужить уважение и страх в реальном мире. Или всю жизнь прятаться, заметая следы. Но он ошибался. Выбор был не более чем иллюзией. Потому что даже боясь, тебя будут ненавидеть и желать смерти. Насколько бы ты ни был силен, всегда будут те, кто будет пытаться тебя убить. Каждый презирает наемников, но прибегнуть к их помощи не брезгуют. Оказавшись свободным, ему пришлось выгрызать себе право на существование под солнцем, что светит всем одинаково. Раз за разом Чан возвращается к тому, отчего бежал. Раз за разом ломая себя до крика, комом застывшем в горле. Криком, что вырывается рыданием, собираясь где-то под потолком. Сколько слез видели стены этой крохотной квартиры. Минхо сломался и он вслед за ним. Все, что ему остается – это наблюдать за ним исподтишка. Наблюдать, как он проходит болезненный путь, становясь сильнее с каждым брошенным ему вызовом. Гордиться. Гордиться тем, что отчасти он является тем, благодаря кому младший выдержал все испытания. А вот он… Он оказался хорошим учителем, но следовать своим же советам не смог. Застегивая рубашку у горла, Чан оценивающим взглядом скользит по собственному отражению в зеркале гостиной. Завязывая бабочку, он слышит сработавший будильник, который устанавливал как напоминание, и покидает стены своей серой квартиры. Проникнуть в здание Комиссии оказалось не просто. Пришлось полностью выдумать себе новую личность, постараться изменить внешность. Тех, кто знает его в лицо, можно пересчитать по пальцам, но он решил, что перестраховаться не помешает. Это его и спасало. Прием глав кланов должен был начаться с минуты на минуту и Чан, забежав в уборную, быстро окидывает себя взглядом в зеркале, проверяя не растекся ли макияж и зачесывая непослушную платиновую прядку обратно. Он выбегает обратно как раз вовремя. Подхватив поднос с бокалами шампанского, он принимается разносить их среди гостей. Скользя взглядом по немногочисленной толпе свиты глав кланов в поиске нужной жертвы, он цепляется за одну знакомую фигуру. Фигуру, что вальяжно зайдя в зал, привлекла к себе внимание каждого. Минхо. Сердце ухает куда-то в пятки. За столько лет разлуки он не видел его настолько близко. Чан жадно впитывает каждое изменение в младшем. И машет головой, приходя в себя. Черт. Его здесь быть не должно. Что случилось? Он где-то просчитался? Минхо не посещает подобные мероприятия. Что же изменилось? Младший проходит мимо вместе со своим сопровождением, напрочь игнорируя здешние правила. На их поясах оружие, которое нужно было сдать на входе. Они сдвигают охрану у дверей, что ведет в просторный зал, где за столом сидят главы. Вызывают всеобщее возмущение, которое обрывается, разбившись о их безразличие. Спина Ли скрывается за дверьми с позолотой. А Чан сжимает челюсть до скрипящих зубов. У него будет только одна возможность попасть внутрь. — Это недопустимо, — Чхве поджимает губы. Чан оказывается внутри вовремя. Разносит напитки, подходя к каждому из глав, буравя взглядом Ли, который его даже не замечает. Сидит, развалившись в кресле, со скучающим видом слушая коллег по цеху. Младший не скрывает своего презрения по отношению к ним и это их здорово бесит. Только вот они вынуждены считаться с ним. — Господин Чхве прав, — произносит Пак, — существует регламент… — он как раз подходит к нему с подносом, с которого тот снимает бокал. — Вот и следуйте ему у себя в компании, — лениво перебивает его глава ЛиИндастриз, поднимая на старшего коллегу глаза. Их взгляды пересекаются. Чан пытается удержать его, но Минхо, будто и не заметив его, скользит взглядом дальше. Будто он пустое место. — Это имеет последствия, — жестко вставляет Мин, но на Ли это не оказывает эффекта, — Господин Хон уже понес убытки. — Разве халатность господина Хона моя зона ответственности? — с усмешкой парирует самый младший из них, — Отбирать персонал стоит более тщательно, — снисходительно дает совет Минхо Хону, что едва сдерживается от подобной наглости. — Ты, сосунок! — все-таки вскакивает мужчина лет сорока, брюзжа слюной и испепеляя красивое лицо взглядом, — Как ты смеешь!.. Ли тоже резко встает со стула, ни на мгновение не уступая в битве взглядов. Чан оказывается рядом как раз в этот момент, совсем не специально подставляя поднос под горячую руку младшего. Бокалы летят на пол, со звоном разбиваясь о белый мрамор. Содержимое оказывается на одежде Минхо, оставляя мокрое пятно. По его лицу проходит судорога гнева, но он сдерживается и, бросив на него неприязненный взгляд, вылетает из зала. Сто раз извинившись, непристано низко кланяясь, Чан оставляет глав, следуя за Ли. Он находит его в туалете, стоящим у раковины. — Уходи отсюда, — плотно закрыв за собой двери, произносит Бан. Минхо выпускает смешок, опуская голову, а в следующее мгновение оказывается рядом. Грубо толкает его, прижимая к стене. Чан тяжело сглатывает, чувствуя как нежной кожи касается холодное лезвие. Впервые за долгий срок кошачьи глаза оказываются настолько близко. Они полны ненависти, злости, обиды, но… Прекрасные кошачьи глаза тусклы. Он видит в них себя. — Не смей приставлять к моему горлу нож, — спокойно произносит он, — я сломаю тебе руку. Минхо сильнее наваливается на него, усиливая давление настолько, что ему приходиться перехватить его запястье. И младший убирает руку, ведет лезвием по шее и опускает, пряча. Отходит от него на шаг. — Большой глупостью с твоей стороны было сунуться сюда без оружия, — издевательски тянет младший, заставляя его закатить глаза. — Мне пришлось избавиться от него, — раздраженно произносит Чан, пытаясь унять неловкость внутри от пристального темного взгляда напротив, — иначе бы твои амбалы просто не впустили меня внутрь. — Что ты тут делаешь? — сухо спрашивает он, чуть склонив голову к плечу. — Работаю, — старший ведет плечом. — И кто же твоя жертва? — интересуется Минхо, поняв намек. Старший молчит и он усмехается. — Уходи отсюда, прошу, — на грани мольбы произносит Чан. Здесь начнется резня. Он не может допустить, чтобы младший пострадал. Но Минхо лишь дергает бровью, делая шаг в сторону двери. Чан хватает его за запястье, останавливая. Ему нужно услышать от него, что он уберется отсюда. Младший бросает долгий взгляд на бледную руку, что сжимается на его запястье, а после переводит нечитаемый взгляд в умоляющие круглые глаза. Минхо вырывает руку из его хватки, молча покидая уборную. Оставшись в одиночестве, старший переводит дыхание, на миг прикрывая глаза. Его будто окатили помоями. Иначе гадкое послевкусие отвращения, что плескалось в любимых глазах он описать не может. Запоздало кожа покрывается мерзкими мурашками, отчего бросает в холод. По сердцу идет дрожь и его начинает трясти. Приложив неимоверные усилия, чтобы хоть немного успокоится, он выходит из уборной, быстро оценивая обстановку. Амбалов Ли нигде не оказывается. Наверное, впервые за всю свою жизнь, он готов молиться день и ночь, отдавая благодарность Богу за то, что младший услышал его. Необходимое время было упущено. Чан кривит уголок губ. Но он не жалеет. Минхо вылетает из уборной, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Еще немного и он бы разбился на осколки, осыпавшись к ногам старшего. И кто знает, получилось бы у него собраться обратно. Он не думает, что в его силах пройти через подобное дважды. Мольба, исказившая бледное лицо, до сих пор стоит перед глазами, смазывая серый пейзаж унылых застроек за окном движущегося автомобиля. — Где сейчас Чан? — нарушая напряженную тишину в авто, спрашивает он Чанбина, что сидит впереди. Раскосые глаза округляются. Вопрос босса застает его врасплох. — Он должен быть в Японии, — отвечает Со, вспоминая недавние донесения со страны восходящего солнца. — Да? — ядовито переспрашивает Минхо, — А с каких пор Япония стала Кореей?! Со напрягается. — Господин, я не понимаю о чем вы… — Твои информаторы ввели тебя в заблуждение, — шипит Ли, — Он был там! Был на этой гребаной Комиссии! — срывается он, — Как так получилось, Чанбин? — Исправлюсь, — глухо отвечает Со. — Будь добр, — бросает язвительное младший, — Проследи за ним. Я должен знать, где он остановился. — Не думаю, что это хорошая идея… — Чанбин пытается уберечь его от ошибки. — Не думай, а выполняй приказ! Со приходит в замешательство. Он, действительно, виноват и заслуженно получил нагоняй. Неприятно. И это поднимает негодование внутри, которое он с удовольствием выместит на провинившихся. Когда авто въезжает на территорию компании, офис которой они сменили ещё несколько лет назад, Минхо дергано покидает салон, громко хлопая дверью. Размашисто шагая, он поспешно скрывается в стенах здания. Чанбин знает – сейчас его трогать нельзя. Простая истина известная каждому, кто застал самые темные времена. — Что с ним? — хмуря густые брови, спрашивает, подойдя, у него зам. Молодой, но смышленый парень – Ким Сынмин. — Сейчас его лучше не трогать, — лишь отвечает старший. Ким кривит губы и раздраженно поправляет выбивающуюся из укладки прядь. Чанбин хмыкает. Он знает, что это значит, поэтому предупреждает. У Сынмина железная хватка и когда что-то из намеченного не получается воплотить в реальность, может своей дотошностью выесть весь мозг. Минхо его поэтому и ценит. Ким не боится перечить ему и может аргументировано вести дискуссию. А ещё Минхо любит бесить своих коллег по цеху, напрочь игнорируя увековеченные правила. Чанбину иногда кажется, что он именно поэтому сделал Сынмина своим замом. Возраст и невхожесть в «семью» имеют большое значение в этих кругах. А парень не имеет ни того, ни другого. Он только закончил университет и никогда не имел дел с подобным бизнесом. Однако несмотря на все недостатки именно благодаря ему ЛиИндастриз быстро набрала влияние в очень сжатые сроки. — Не думал, что его может настолько вывести криворукость одного из официантов, — задумчиво произносит Ким. Чанбин грустно усмехается. — Дело в другом. Он помнит как пять лет назад Минхо собирал себя по частям. От того милого мальчика осталась лишь тень. Тогда Минхо сломался. Раскололся на мелкие частицы. И он не уверен, что у него получилось вернуться в форму. Уж слишком глубокие раны на сердце. Он знает о них. Он видел как они кровоточили. Он был свидетелем каждого срыва. Они происходили неожиданно. Обычно они заставали его в толпе. Когда негде скрыться. На людях Минхо держался. Единственное, что выдавало его - это большие перепуганные глаза, которые он прятал за длинной челкой. Но вот оставшись наедине… Они начинались со смеха. Тихого, на грани безумия смеха, что пробирал до костей. Со смеха, что вскоре перерастал в надрывный плач. Чанбин боялся этих приступов. Боялся, потому что в один из них Минхо обессилел настолько, что в красивых кошачьих глазах не было желания жить. Чанбину тогда пришлось оставить на смуглой щеке пощечину и слава богам, что это привело его в чувства. С тех пор, судя по прекрасным тусклым глазам, желание жить к нему не вернулось, однако попытки приблизить свою смерть он оставил. Младший просто смирился со своей участью. Он начал жить местью. Чанбину до одури любопытно, что такого было написано в той гребаной записке. Но свой интерес он вынужден засунуть глубоко и надолго, потому что адекватное состояние господина для него превыше всего. Минхо ни с кем не обсуждал произошедшее. Держит все в себе, боясь вновь обжечься. Если б Кристофер попался ему на глаза первее, он бы точно оставил пару ласковых касаний на надменном лице. Подождав пока буря уляжется, он осторожно стучится в кабинет господина. Слабый голос звучит за дверьми, позволяя войти, и Со проходит, быстрым взглядом бегая по сторонам. Минхо сидит в мягком кресле у панорамного окна, невидяще смотря перед собой. — За что он так со мной? — потерянно спрашивает младший. — Чужая душа потемки, — мягко отвечает Чанбин. — Есть новости? — спрашивает босс. — Наблюдение установлено, — рапортует глава безопасности. — Я про комиссию, — со вздохом произносит Ли. Чанбин неловко замирает, готовый хлопнуть себя по лбу. — Из существенных потерь, был убит зам Хона, остальные отделались царапинами. Минхо поднимает взгляд к потолку. Он все пытается сложить два плюс два, но гудящая голова не позволяет. Он не понимает какие у этого могут последствия. И почему именно Хон. Кому могли перейти дорогу его люди? Это не тот человек, которого нужно было показательно убирать. Минхо уверен, что казнь была именно показательной. Только вот зачем? Сеанс устрашения? Лично до него не дошло. Последствия бойни вылезают через неделю, когда все чуть поутихло. Он вновь оказался козлом отпущения, на которого хотят свесить всех собак. Только теперь его ещё и боятся. — Этого стоило ожидать, — задумчиво произносит Сынмин, смотря на широкий разворот плеч. Минхо стоял к ним спиной, отодвинув полы пиджака и засунув ладони в карманы безупречно выглаженных брюк. — Эти обвинения выглядели бы логичнее, если бы сдох Хон, а не его шавка, — здраво рассуждает Чанбин, сидящий напротив Кима, — Это если строить мотив, исходя из последнего конфликта. — Сначала они обвиняют меня в собственных неудачах, а теперь хотят объявить войну, — тянет Минхо. — Нужно узнать кому это выгодно… — начинает Со, но его перебивают. — Им же самим это и выгодно, — раздраженно произносит Сынмин, — ЛиИндастриз у них как кость в горле. Нужно найти наемника, который в этом замешан, и все узнать. Если он жив еще, конечно, — добавляет младший и недоуменно выгибает бровь, наблюдая за тем, какой многозначительный взгляд был брошен Со на босса. Ким пинает главу безопасности по ноге под столом, чем справедливо заслуживает возмущение на слегка пухлом лице. В карих глазах отчетливый вопрос, но старший лишь отмахивается от него, вызывая негодование. — Здесь что-то другое, — уверено произносит Ли, разворачиваясь, — Однако терпеть необоснованные обвинения я не намерен, — сталь в голосе обжигает присутствующих холодом, — Увеличьте давление на миновский порт. Будет их платой за ошибки, — отдает он распоряжение, — Свободны, — он кивает им на дверь. Ким и Со встают и, низко поклонившись, идут к выходу. — Чанбин, задержись, — звучит старшему в спину, когда он уже готов был закрыть за собой двери. Со возвращается обратно, подходя к столу, у которого стоит Ли, уперевшись ладонями в столешницу и уронив голову на грудь. — Он сейчас где? — младший не называет имени, но он итак знает кто имеется ввиду.

Чан чудом вышел невредимым из этой заварушки. Парочка пулевых ранений не в счет. Он понимал, что это будет тяжело, когда заказ только поступил. Но деньги не пахнут, а от старых привычек трудно избавиться. Смотря в небольшое зеркало в ванной, он аккуратно снимает пластырь с груди, чтобы обработать обеззараживающим средством рану. Он кривится, когда телесного цвета медицинское орудие пыток желает сняться вместе с кожей, и мычит сквозь зубы, когда, приложив чуть больше сил, все таки отдирает его. Смочив ватный тампон, он долго стоит поднеся его к краям раны, так и не решившись приложить. Он пытается настроится на новую порцию боли, но получается паршиво. Чан готов бросить все и просто смириться со смертью от сепсиса. Он ведь уже делал это миллионы раз, в чем проблема сделать это вновь? Дело в том, что это всегда давалось ему с трудом. Всегда приходилось настраиваться долгие минуты. Он просто психологически не может причинить самому себе физическую боль. Иначе бы давно вышел в окно. Это своего рода пытка. Чертово наказание, которое он выносит сам себе. Продолжать жить в мире, который ненавидит его и который ненавидит он сам – приговор. Быстрыми, прихлопывающими движениями он проходит по ране, шипя и тихо ругаясь от боли. Сколько ее было, а привыкнуть к ней он так и не смог. Когда он, налепив новый пластырь на рану, аккуратно разглаживал его края, раздался звонок в дверь. Кинув взгляд в дверной проем, он выгнул бровь, думая кого же это принесло, а потом вспомнил, что это может быть курьер с доставки еды, которую он заказал минут сорок назад. Схватив черную худи с раковины и натягивая ее по пути ко входной двери, он предусмотрительно смотрит в глазок. Парень в серой, слегка мокрой от начавшегося за окном дождя, толстовке с натянутым на лицо капюшоном и коробкой пиццы в руках не вызывает никаких подозрений, когда он открывает дверь. Протягивая ему пару купюр, Чан ждёт пока тот примет деньги и отдаст пиццу, но парень делать этого не спешит. Вместо этого он снимает капюшон, открывая взгляду лицо и первое желание, которое громкой сиреной возникает у Чана в голове – это захлопнуть чертову дверь. Он тут же ему следует, однако своевременно выставленная чужая нога сделать этого не позволяет. Не успев сообразить, он получает грубый толчок в грудь, который приходится аккурат в рану, отчего он шипит и отшатывается внутрь, пропуская незваного гостя. Он бьется затылком, когда его, навалившись, прижимают к стене. От боли плывет перед глазами и он сильно жмурится, шумно выдыхая через нос. Ярко ощущая чужое присутствие, его запах, тепло его кожи, Чан не спешит поднимать веки. Отчаянно хочется, чтобы происходящее оказалось реалистичным кошмаром, однако его надеждам не суждено сбыться. Он не может долго стоять с закрытыми глазами. Не может показать ему свою слабость. Он чувствует как пристальный тяжелый взгляд скользит по его лицу и, открыв веки, упрямо смотрит куда-то в шею. — Очень глупо с твоей стороны так подставляться, — ровно произносит тот. — Как ты?.. — Чан не договаривает, его сильнее прижимают к стене, блокируя любую попытку вырваться. — Как? — со смешком переспрашивает его, — Установить за тобой слежку не было какой-то проблемой. Сдаешь позиции. — Тогда зачем? — спрашивает старший и чувствует как на подбородке сжимаются чужие пальцы. Они поднимают его лицо, желая наконец взглянуть в чужие глаза. Только вот Чан продолжает упрямо смотреть вниз. — Раньше ты не позволял трогать лицо, — он застает его врасплох. Чан подбирается, натягиваясь словно струна. Наконец смотрит прямо в темные омуты. Бросает мимолетный взгляд, но… задерживается. Он не в силах отвести от них глаз. Минхо. Смотрит на него так, будто между ними нет той пропасти, что разделила их на долгие годы. Будто и не было его грубых слов, которые он так и не смог высказать ему в лицо. Будто все нормально. Он повзрослел. Возмужал. Изменился. Перед ним больше не тот мальчик, которого бросили в это болото маленьким котенком. Перед ним хищник. Пантера. Минхо скользит взглядом по бледному лицу напротив, из последних сил сдерживаясь, чтоб не коснуться мраморной щеки. Чан совсем не изменился. Лишь небольшие возрастные изменения, легкими линиями оставили отпечаток времени. И шрам, рассекающий правый, чудом видящий, глаз. Он не сдерживается. Это сильнее его. Он поднимает руку, невесомо, подушечками пальцев, касаясь зажившего рубца. Старший прикрывает веки, отчего дрожащие ресницы оставляют тени на скулах, и делает глубокий вдох, чтобы унять дрожь внутри. Минхо смещает руку, кладя ладонь на его щеку, нежно оглаживая кожу большим пальцем. Чан льнет к его мягкой ладони и он чувствует как под ребрами что-то трескается и трескается, осыпаясь ему под ноги. — Уходи, Минхо, — просит старший, затравлено на него смотря. Или ему кажется. Рука, касающаяся щеки, обессилено падает, задевая рану, и Чан дергается. Скривившись, он шипит сквозь зубы. Младший тут же отступает на шаг, прекращая таранить его грудь своей, изучающим взглядом оценивая его состояние. В бесформенном черном худи и шортах чуть выше колена Чан выглядит по домашнему. Он не на грани смерти, но определенно пострадал и сейчас зализывает раны. Минхо вновь задерживается на вновь темных волосах. Забавными кудрями они торчали в разные стороны, делая в голове младшего диссонанс. Никогда прежде он не видел его таким… Домашним. Мягким. Сейчас он делает неутешительный для себя вывод, что ржавым гвоздем царапает сердце. Чан никогда не доверял ему так, как делал это он. Минхо сжимает челюсть до дергающих желвак и, не забыв коробку пиццы, что оставил на тумбе, проходит вглубь квартирки, осматриваясь. Обведя взглядом единственную комнату, что одновременно служила и спальней, и кухней, он по хозяйски устраивается на одном из скрипучих стульев, что стоят у окна с маленьким обеденным столом. Хмурый Чан появляется спустя несколько минут, поспешно подойдя к небольшому узковатому диванчику и дерганными движениями заправив его. Старший открыто нервничает под скучающим взглядом кошачьих глаз и останавливается у кухонного гарнитура, опираясь поясницей о дешевую столешницу и складывая руки на груди. Звук дождя, бьющий по уличному подоконнику, разбавляет витающее напряжение. — Ешь, — Минхо толкает в его сторону коробку пиццы, что кинул на стол. — Аппетит пропал, — глухо отвечает Чан, дергая подбородком, — Чего ты хочешь? Зачем ты пришел? — Зачем? — выгнув прямую бровь, переспрашивает он, — Любопытство… — Меньше знаешь, крепче спишь, — обрывает его старший. — Не в мое случае, — резко произносит Минхо, — и ты об этом знаешь. Так вот, — переходит он к делу и закидывает ногу на ногу, кладя сверху руки, сцепленные в замок, — после твоей успешной работы, — говорит с издевкой, — эти шакалы обвинили во всем меня. И очень кстати в их обвинения вписывается мой поспешный отъезд, — он склоняет голову к плечу. — Что ты, вообще, там забыл? — спрашивает старший, на что он лишь выгибает бровь, — Обычно ты не посещаешь подобные мероприятия, что заставило тебя прийти в этот раз? — поясняет старший, выдавая то, что ему многое известно. — Следил за мной? — Как и ты за мной, — не остается он в долгу, — Так что? — Просто хотел поставить их на место. Они заносчивы и горды сверх меры. Меня раздражают их попытки меня приструнить. — Ты вошел во вкус, — с грустной улыбкой тянет Чан. — Мне не оставили выбора, — вспыхнув от укола старшего, жестко произносит он. Старший роняет голову, невесело качая ею. Отчасти именно он виноват в том, что Минхо стал таким. — Только не говори, что твоей целью был именно пес Хона, — младший отказывается в это верить, но Чан кивает, подтверждая его догадки, — Почему именно он? — Я не обязан перед тобой отчитываться. Минхо резко встает, отчего ножи стула противно скрипят об пол, и оказывается рядом, натыкаясь на сложенные руки, что служат небольшой преградой. — Да что ты, — шипит он в лицо Чану, что вздернув подбородок, пытается держать удар, — Только вот из-за твоей выходки под угрозой моя жизнь. — Если я скажу тебе, под угрозой будет моя, — отвечает старший. Минхо долго смотрит в его глаза, пытаясь найти за что зацепиться. — Опять выбираешь себя? — безэмоционально спрашивает. — Да. Младший не расстраивается. На его месте он бы сделал также. Но… — Тогда зачем умолял меня уйти оттуда? Ты ведь пострадал из-за меня, — задумчиво произносит Минхо и специально тычет его в больное место. Чан дергается, перехватывая его запястье, отчего младший поднимет брови и смотрит с насмешкой, — В тебе столько противоречий, Чан-а, — томно тянет Минхо и придвигается ближе, оказываясь в опасной близости от пухлых губ. Находиться так близко и не поддаться соблазну… Он не самый сильный воин Бога. Он не способен достойно нести выпавшее ему наказание. Он сдается. Льнет к чужим устам, что сразу отвечают. Сминает нежно, с трепетом в память о прошлом. Когда надежда ещё теплилась в душе, а чувства, невысказанные, но такие настоящие витали в воздухе. Сминая пухлые губы, Минхо будто вновь переживает те мгновения, что служили ему утешением в этой грязи. Он проникает холодными пальцами под худи, скользя по крепким мышцам вверх и чувствуя как бархатная кожа покрывается мурашками. Он помнит его слабое место. Поэтому медлит, поглаживая под грудью. — Не скажешь? — оторвавшись, шепчет он, обдавая горячим дыханием пухлые, чувствительные губы в миллиметре от своих. В плывущем взгляде круглых глаз мелькает вопрос и он уже готов дать категоричный ответ, но беспомощно заламывает брови, закусывая губу, чувствуя как наглая ладонь сжимает грудь, а пальчики играются с сосками. Чан пытается отстраниться, уйти от беспощадных рук, он отклоняется, но младший напирает. Он пытается держаться из последних сил, только вот участившееся дыхание его выдает. Он закидывает голову, уходя от внимательных глаз, и совершает ошибку. Младший тут же оставляет мокрый поцелуй на краю челюсти и мажет к ключицам, зацеловывая молочную шею. И все же он не выдерживает столь сладкой пытки. Сдержанно мычит и зарывается ладонью в уложенные каштановые волосы на затылке Минхо, чтоб сжать мягкие пряди в кулаке и потянуть, отстраняя. Младший слушается, оказывается с ним нос к носу. Они оба опаляют друг друга частым дыханием. В этот раз Чан сокращает расстояние, соединяя их губы. Каждое касание – новая нить, что будет связывать их и до, и после. Он знает, что эти мгновения мимолетны и все равно идет у них на поводу. В душе все ещё теплится надежда, что Минхо его поймет. Он выпускает тихий стон и холодные пальцы тут же пропадают с его обнаженной кожи, чтобы подхватить под бедрами и усадить на кухонную столешницу. Младший раздвигает его колени и он притягивает его ближе, скрещивая лодыжки на талии. Каждый поцелуй – отпечаток, оставляющий след на сердцах обоих, как самая безжалостная вьюга рисует узоры на стекле. Это мгновение окутано сладостью от прерванной разлуки, но оно обязательно останется горечью на губах и ожогами на теле. За каждым касанием стоят не высказанные чувства, что хочется прокричать в лицо: вина и ненависть, раскаяние и злость, желание быть услышанным и глубокая обида. Что остается, когда ночь полностью поглощает день? Когда луна заменяет солнце? Пугающие мысли о том, как легко можно раствориться в другом, смывая все, так кропотливо выстраиваемые границы. Он резко обрывает поцелуй и давит в широкую грудь, отстраняясь. Минхо подчиняется, не напирает. Они оба пытаются отдышаться, вдыхая запах друг друга. — Я могу узнать хотя бы мотив? — тихо спрашивает младший, заставляя Чана закатить глаза. — Я не интересуюсь подробностями, — раздраженно бросает он и пытается оттолкнуть Минхо, чтобы слезть, но тот не сдвигается с места, тяжелым взглядом пригвоздив его к столешнице и легонько поглаживая бедро. — Думаешь я поверю? — Если я скажу, отстанешь? — устало вздыхает Чан и младший кивает, — Личная неприязнь. Минхо задумывается. Бегает взглядом по его лицу в поиске ответов, но лишь разбивается о молчание. Он уходит, добившись своего, но так и не оставив пары ласковых слов на прощание. Остаются лишь сожаление и ненужные чувства, что словно тихие призраки, блуждающие по самым темным закоулкам его сердца, напоминают, что каждая ошибка имеет свою тень. Когда ночь укрывает безжалостный мир за окном своей безмолвной пеленой, Чан, лежа на узком диванчике крохотной комнаты, ощущает пустоту, что приходит с потерей. Ту пустоту, что мучает его каждый гребаный день своего жалкого существования.