До чего ж ты смешной у меня!

15/XI/5* г. 9 час. вечера Сегодня И. Дятлов познакомил с одним студентом стройфака. Случайно встретились в столовой после занятий, но Дятлов куда-то спешил и скоро ушёл — наверное, снова его геологический кружок. Я остался с Колей Тибо-Бриньолем — так его зовут. Первое впечатление положительное, хоть и противоречивое местами. В общежитии иногда о нём слышал, уже известная всем личность. Неофициальная библиотека, коллекционер самсебяиздата. Тоже походник, опытный, все хвалят. Со мной был весёлый, всё шутил и улыбался, как будто знает меня уже давно. Тем же ответить помешала моя закрытость — не среагировал сразу, было неловко. Одет тоже был своеобразно, свободно — не пытается никому понравиться за счёт хорошего костюма. Сначала удивился, потом — даже зауважал. За самобытность. Двигается очень живо, машет руками, взглядом изучает. Завалил весь стол связками книжек, сказал, несёт кому-то в соседнее общежитие. Было боязно разлить на них суп, который я так и не съел. Заслушался. Он рассказывал сначала про Дятлова, потом про поход, где они были вместе. Звал к себе, показать карточки. Говорит, хороший фотограф, даже в полевых условиях. Ещё звал на *** через пару месяцев. Думаю, пойду. С учёбой уже освоился, несколько дней смогу освободить. Тем более зимой ходить интереснее, труднее. Хочу себя попробовать. Помог Коле донести книги, потом он меня проводил. Здорово, что есть на свете такие люди. Сам знакомство я никогда бы не завёл так просто. Спасибо Дятлову и лёгкости Тибо.

***

10/VIII — 58 г. 9 час. утра Через 2½ часа сходим с поезда в г. Горно-Алтайск, пробудем там до вечера — ждать транспорт до с. Тюнгур. К. разговорился с местными на станции, курили, сказали Тюнгур значит „бубен“. К. долго смеялся — „в ж/д кассе нам дали в бубен“, я тоже смеялся. Он всегда узнает значения, как будто учит язык, записывает все в словарь. Импровизированный, в блокноте, который я дарил перед походом. Русские слова заменяет на алтайские — никто не понимает, все ругаются. Гося пригрозил отобрать дневник, чтобы К. никого не путал. А мне нравится — интересно и забавно. Научился: Эзен — привет Дякшы болзын — до свидания Быян болзын — спасибо Ещё скудно, остальные не запомнил. Поэтому от К. всё звучит складно. Может, выдумывает половину. Может, полиглот. В крови Франция и Алтай. Весь вечер говорил мне что-то. Я точно не разобрал и значения не знаю — не показывает, прячет. „Рустик, мен сени суюп турум“. Думаю, что-нибудь обидное или неприличное. Или правда сам сочинил, а перевод ещё не придумал. Хочу сказать — дуралей. Получается только улыбаться и выпытывать, что это за турум. Чуть не подрались в тамбуре из-за него, дразнится. В шутку, конечно. Больше висли друг у друга на шее и плечами толкались. У соседей про турум не спрошу. Боязно, что обижу, с состава снимут, подведу ребят.

***

11/VIII — 58 г. 3 час. дня Вчера днём в городе было жарко, и спрятаться особо негде. Слонялись прямо так, с рюкзаками, грязные, но весёлые. К. больше всех бегал, суетился. Всё хочется ему посмотреть, со всеми поговорить. Честно — почему-то замечаю только его, смотрю за ним, как бы не потерялся. В первую очередь от того, что без него мне самому будет плохо. Из-за этой хромающей тактики чуть не потеряли Юру Ю. — повезло, совсем перед отъездом в Тюнгур нашлись. Не зря обговорили несколько раз место встречи. Тут К. тоже волновался больше всех. Хотел даже в милицию заявить, но Гося отговорил. Единственный здравомыслящий человек в нашей компании. Я медленно, но верно сдаю позиции. То ли жара виновата, то ли заболел я. Пока неясно. Сам тоже общался с местными. Экзотического мало — все приезжие, как и дома. Выспрашивал „мен сени суюп турум“, осторожно, каждым словом ссылаясь на незнание языка. Искать пришлось долго. Но два человека сказали, значит „я тебя люблю“. Независимо друг от друга. Значит, это правильно, только вот знает ли К.? Ещё собрал для него несколько слов (на последней странице), дам переписать, когда будет свободная минута. Но он уже весь день хвалит — даже неловко от этого. Помнить об интересах товарищей — дело обычное. Благодарность за такую глупость мне странна. Ночная дорога вымотала больше. Тесно сидели в машине. Отдавили ноги рюкзаками. Под Госины разговоры с шофёром заснули. Все в кучу. К. спал у меня на плече почти всю дорогу, отчего сам спать я не мог. К тому же тряска — дорога плохая совсем. К. собой отбил мне всё плечо, а я даже обиды не держу. Так хорошо мне, показалось, было ночью. Думал даже бренчать чего-нибудь, но не с руки. И К. разбудил бы, и ребят всех растолкал. Наверстаю ещё на воле — никому не помешаю. Главное, что всё в памяти село крепко. До сих пор как будто качает. Тюнгур. Утром спали в доме, который дали нам. Ничего любопытного. Отоспался за троих. Теперь собираемся — дальше только горы.

***

12/VII — 58 г. 11 час. утра Идём почти без остановок. Общее настроение весёлое. Пытаюсь выкинуть из головы все мысли. Может, ветром выдует. Ребята всё просят что-нибудь спеть для поднятия духа. А меня тянет в тоску. Понять почему — не могу. Всё.

***

13/VIII — 58 г. 5 час. утра Только проснулся — раньше всех. Нужно время одному, пока не отвлекают разговорами и нет дел. Ночь почти не спал, может, часа 2. Беспокойно и плохо. В походе так впервые. Обычно устаю, сплю крепко, встаю легко, сейчас — ноги не держат, голова болит. Не хочу тревожить ребят, но не знаю, на что списать своё состояние. Точнее, знаю. Просто обсуждать это с кем-то — себе дороже. Подумал, стоит записать. Стыдно такое документировать. Но дневник всё равно останется в столе. „Бумага всё стерпит“. Ночью я плакал. Получилось как-то само. К. лёг у противоположного ската по диагонали — далеко. Сначала значения не придал, потом — стало обидно. Глупо, но правда, сейчас я это понимаю. Не знаю, что на него нашло. Всегда лип ко мне. Бывало, придавливал и толкался. Конечно, с Людой под боком спать удобнее, а я плакал всё равно. Даже не от того, что мы с К. не толкались в тесном углу, а просто — из-за него. Он, конечно, и не думает об этом. И хорошо. А я вот надумал всякого так, что перед глазами только он. И впервые не знаю, что делать. Как будто в вакууме, в открытом космосе, посреди снежной пустыни — совсем один. В школе не рассказывали, на экзамене не спрашивали — что в таком случае делать? Отчего так тянет? Почему к нему? Я и забыл с прошлого похода это чувство. Хотя в общежитии тоже бывает схватывает. Но там видимся редко, все за книжками. А сейчас так близко. Но хочется ещё ближе, чтобы и секунды времени не терять. Только Коля-Коля-Коля-Коля-Коля-Коля-Коля. Ну вот. Пишу и снова глаза жжёт. Даже смешно от такой сентиментальности. К. всё спит. Как всегда встанет позже всех, будет запрыгивать в брюки на ходу и на лету собираться. А пока безмятежный. Руки под головой, волосы чёрные-чёрные, и спина красивая. Жалко, что я музыкант, а не художник. Ещё жальче, что он там, никак к нему не подлезть — всех разбужу. Да и нельзя этого делать. Пользы никакой, только соль на рану сыпать. Ничего не получится. Даже если он мне вправду нравится, то я ему уж точно нет. Только как друг, хороший друг, но больше — это уже статистически невозможно. Знал бы кто, что у меня в голове, что на сердце. Были бы ребята чуть строже и злее — вынесли бы меня на товарищеский суд. Хорошо, что мы друзья. И они всё поймут, если что. Даже привязанность мою к Коле.

***

14/VIII — 58 г. 11 час. ночи Сегодня подошли к озеру Аккем у северного склона Белухи. Утром холодно. Пока солнце не вышло из облаков, горы видно не было из-за тумана. Днём теплее, вид неземной, я даже забылся на полчаса — стоял и смотрел, пока ребята не позвали. Искупались в озере, продрогли, но ничего — костёр соорудили хороший, ветер не задувает. Сейчас времени много, отдыхаем перед подъёмом. Решил писать отвлечённое, про поход, а теперь ничего не идёт, всё забываю: и рассказы аборигенов, и виды, и топор забыл вчера на стоянке. В голове опять только К. Т-Б. и какое-то неясное чувство каждый раз, когда его вижу. Даже за топор он не рассердился — смеялся и стругал колышки ножом, получились хорошие, стоят крепко. А я на него смотрел даже дольше, чем на Белуху, делать ничего не мог, сидел, ничего вокруг не слышал. И мне теперь кажется, что я его люблю. Очень сильно люблю, по-настоящему, взаправду. Как написать — не знаю, но чувствую, каким-то образом понимаю. Он красивый, другой, не меняется — всегда хороший. Знает всё, что я пою, улыбается, скучать не даёт ни мне, ни ребятам. Я много его фотографирую, он разрешает и даже сам просит, говорит, это чтобы я мог себе оставить, на память, чтобы мог его запомнить навсегда. Хоть тут и хорошо, а мне не терпится домой, проявить плёнку и сделать альбом только с его фотографиями. Которые я сделал. Я и дальше пишу ему письма, маленькие, у меня дневник уже в половину тоньше, а у него — толще, он всё хранит. Даже перечитывает иногда по ночам. Я видел это и писал ещё, чтобы не скучно. Подписывать не решаюсь до сих пор — да он и так знает, кто. От этого мурашки и ноги подкашиваются. Пишу осторожно, как будто шутливо, но для шутки слишком много. Загоняю себя сам в какой-то капкан. Иногда кажется, что он надо мною смеётся, а иногда — что нет. Так жадно читает и дневник прячет всегда в рюкзак. Бережет меня как товарища или тоже любит? Страшно и хорошо. Хочется кричать: Коленька! Тебя любит Р. Слободин!!! Без тебя жить не может Р. Слободин!!! О тебе мечтает Р. Слободин!!! но ребята уже засыпают. А перед ним стыдно.

***

16/VIII — 58 г. 8 час. вечера Вчера решил ничего не оставлять. Думал, успокоюсь. Ну и глупости же взбрели в голову. Успокоиться тут нельзя — это на всю жизнь. Мне вечно с этим жить. Теперь точно настигло. Я его люблю. Каждую минуту, проведённую вместе с ним. Каждую его улыбку. Я люблю его смешную шапку. Люблю его колючий свитр. Как девчонки любят — так я люблю К. Как все любят таких забавных, громких, смелых — так я люблю К. А может ещё сильнее. Так сильно, что несмотря на ужас положения, не могу отказаться. Не могу забыть. Не могу уняться. От такой дурости снова записки. Теперь страшнее. Как будто если я сам знаю, что люблю, то и он теперь знает. И пусть я только пишу, что он дуралей, раз все карманы набил камнями. И признаюсь, что он смешно пошутил про Юру Д. Он измазался в саже, а К. сказал — „Отелло-шахтер“. Но я и не смеялся. Хочу, чтоб знал, что он хороший, а я такой хмурый только из-за себя самого. Потому что дуралей я сам, а он — нет. Такое, конечно, писать прямо не буду. Пусть догадается. А смотрит он все равно странно, даже сейчас. Чертит свои карты и смотрит. Как будто по мне можно высчитать высоты. Наверное, думает, я за что-то обижаюсь. Разве правда я так сдулся? Спросить не у кого. Не хочу больше писать!!!

***

19/VIII — 58 г. 9 час. вечера Не писал К. записок. Нет — писал, но оставлял у себя. Слишком смело, может не понять. Идём обратно. Погода портится, ночью прохладно, иногда дождик. Представляю, как холодно там, выше. Но мы уже спустились. Ребята шутят, что это все из-за меня. Притягиваю серую погоду. Мне всё равно. Как бы ни пытался себя заставить любоваться, веселиться — не выходит. Не поётся, не фотографируется, не пишется. Ноги не держат, голова не работает. Стоило только К. сменить место своего спальника! А меня так пошатнуло. Думаю, дома станет легче.

***

20/VIII — 58 г. 11 час. ночи Не знаю, что и сказать! Сижу уже час. Надо так, чтобы запомнилась дата. Чтобы сразу видно этот лист! Нет, я запомню и так. Навсегда. Писать трудно. Счастлив! Даже очень. Завтра домой. Снова машины, поезда, потом учёба. Раньше бы ещё больше грустил, а сейчас счастлив! Вот что с человеком делает любовь! Всё. Таить не буду. Думать, как писать, не буду. Вот: К. знает! Давно знает. И сказал, что он тоже. Что я глупый и смешной. Потому что писал эти записки, потому что не подписывался в них, потому что делал потом вид, что не знаю о них вообще. Потому что он ждал, что я пойму сам и решусь, напишу хотя бы по-хорошему, а не так. Сказал, что „Коля, у тебя красивый свитр“ — это ерунда. Я согласен, что ерунда. А по-другому не могу. И всё тут. Тем более не могу вслух. Как будто остановится сердце, и я из похода уже не вернусь. Ему, может, и смешно, а я чуть не сгорел, пока он говорил. Даже слёзы навернулись, и ком в горле. Я всё-таки трус, да. Перед К. — да. Перед всем этим чувством. А он смеётся, он сильный, не боится, говорит мне прямо в лицо. Мне, конечно, почудилось, что у него уши покраснели. Но я на него не смотрел, было стыдно. И сейчас стыдно. Хоть я и счастлив теперь! Как было: разбились на последний привал днём. Никто не хотел сразу ползти до Тюнгура и поздно искать там, где ночевать. Решили утром совершить наш последний бросок. Все разбрелись по углам, а в воздухе какая-то печаль. Я думал — просижу так, один, ничего, даже лучше. А К. пришёл сам. Начал про поход, потом — про мою „кислую физиономию“, потом — про то, что соскучился по моим запискам. Пусть они и „идиотические“. Я обиделся, пока он не сказал дальше, что так в любви не признаются. И показал как признаются: „Рустик, я тебя, если ты, балбес, ещё не додумался, тоже люблю“. Ну что за человек? А я слово в слово запомнил. И начал меня учить. И про свитр, и про неуклюжее моё восхищение всем — от головы до пят. А я молчал. Что тут скажешь? Сидел и смотрел на какой-то мох. Вот К. и смеялся. И в щёку поцеловал. Пришлось посмеяться тоже. Договорились сходить в кино, когда приедем. Точнее, К. пригласил. В пятый раз посмотрим „Высоту“. „Ты прекратил мои страдания, минуты жизни в пустоте“... Или как-то так.