Таргонов пик

«Горы зовут тех, чья душа им по росту» Владимир Белиловский

Предгорная местность Шуримы обдуваема песком, знойным жаром и затхлым запахом руин некогда великой империи. Влачась по её пустыне, можно встретить либо мародёров, либо озлобленных наёмников, готовых перерезать глотки за монету, чтобы потом её легко кинуть на барную стойку. Как ни странно, это напоминало родные места — Пилтовер. Сейчас он такой же разграбленный и уничтоженный, только скелеты зданий и людей тенями проступают в дождливых скосах да пробивается растительность природной вязью по останкам. Это можно увидеть и здесь, если начать всход по восточному гребню: песок меняется на зелень, пыльное марево с горящим солнцем перерождается в кристально чистый голубой горизонт, а воздух перестаёт забивать лёгкие, наоборот — напитывает кислородом. Недолго. До первой высоты. Тысяча метров. Начинает кружить голову, чаще требуются привалы. Траву лоскутами приминает белоснежная крупа снега. Две тысячи метров. Онемевшее сердце фантомно стучит, захлёбывается боем в ушах. Вокруг камни, снег, камни. Три тысячи метров. Кислорода мало, очень мало. Солнце серебрится на сугробах, распадается лучами за серыми пиками. Хочется лечь и никогда не вставать из-под снежного одеяла гор. Четыре. Пять. Семь тысяч. Будь у него кровь, она бы пошла из придавленных лёгких. Походка петляет, кренится, ясный горизонт дурит голову, а потом застилает непроглядной метелью, что приходится налегать, склонять голову в преклонении перед безразличной крутью, задыхаться и отключаться, но идти. Восемь тысяч — зона смерти. Когда он вступает в неё, зрение царапает мелькнувшее кислотно-зелёное пятно у камня — сапоги мумифицированного трупа таргонца. Когда-то в энциклопедии он читал про тех, кто слёг в попытке покорить Таргон: они так и остались покоиться на его хребтах, припорошенные снегом, можно видеть лишь части их одежды, ориентироваться на их открытую могилу, чтобы идти дальше. Их имён не знают, им дают прозвища, за их телами не приходят и никто не молит там в песчанном предгорье, чтобы мёртвого спустили к родным. Трупы-указатели — никем не узнанные, ничем не прославившиеся, безымянные и безликие. Замершие навеки рядом с пиком, но так его и не достигшие. Он с усилием медленно отворачивает голову, стараясь не потерять сознание от любого резкого действия. Наконец — Таргонов пик. Врезается посох в шапку сугроба, беззвучно опадает снег от влачащегося шага, с трудом откидывается капюшон с волос. Виктор дышит широко раскрытым ртом, размазывает перья пара по горной долине и смотрит по сторонам. Будь он человеком, он бы умер ещё на тысячной высоте. Впрочем, он бы и вовсе до неё не дошёл. Не было цели, не было задачи, да и горы — это не его болезнь и светоч. Он окидывает взглядом распростёршийся под ногами простор, укрытый ровным слоем облаков, вздымающиеся из-под его дымки хребты. Переступает посохом, бесцельно оглядываясь. Красиво. Величественно. Понятно, почему легенды гласят, что тут всходят в иной мир. Но всё… абсолютно безразлично. Покорённая вершина — пустая и безжизненная, в масштабах жизни она такая же плоская, как пустыня под ней. Виктор разочарованно прикрывает веки, выдыхает в бороду паром, колышит им намёрзшие сосульки. Его отныне вечная жизнь похожа на бесцельные скитания и поиски, но теперь не истины и просветления, передового открытия, а чтобы хоть раз снова почувствовать… человеческое. Окрылённость, восторг, лёгкость, достижение высоты, на которую не мог взобраться. То, что раньше было в нём, но навсегда угасло. В обмен на Аркейн. Джейс за всю жизнь произнёс фразу “таргонов пик” пять раз, не больше. Но отчего-то такие мелочи врезаются крепче в память, засаживаются в неё занозой и остаются там, не гноясь, не разлагаясь, как зелёные сапоги на мумифицированном теле. Первый раз он сказал это, паря в воздухе при их попытке доказать действие хэкстека. Хэймердингер снувал где-то внизу, маленький и такой забавный, миротворцы опасливо пробирались по стенке, не зная, как отключить устройство, а Виктор зачарованно касался левитирующих вокруг себя предметов, осторожно поддевал кончиком пальца, и те уплывали в невесомости. Он помнит, как увидел свою разломанную напополам трость и подумал “свершилось”. Смех теплился не просто на губах, а глубоко в лёгких, в животе, он выскальзывал в озарённую голубым свечение комнату естественно и легко, и Виктор чувствовал, что так он должен провести всю свою оставшуюся жизнь. Не прибитый к полу, не упирающийся дрожащей рукой в трость, не задвинутый в полутьму великих пилтоверовцев. Джейс дрейфовал рядом, тоже посмеиваясь от смеси шока и восторга. — Таргонов пик, — шепнул едва различимо, но Виктор услышал, разобрал слова, перевёл вопросительно взгляд. В этой фразе не было смысла, аллюзии, в ней были просто… эмоции. Непонятные, но яркие, живые, контрастные. У Джейса в распахнутых глазах они были, в его полудурной улыбке. Тогда Виктор не стал ничего спрашивать. Времени не было, да и особого желания прерываться от созерцания их успеха. Второй раз Джейс произносит это также бездумно, порывисто — когда хэкс-врата переносят первый дирижабль за сотни километров от Пилтовера. Перед телепортацией пространство напрягается, как пружинящая плоскость, натягивается тетивой, внутри всё поджимается и поднимается до грудной клетки, как в смеси ужаса и восторга, а затем, порезонировав чутко на кончиках пальцев — выстреливает. Признаться, Виктор сам тогда от мощи и первого крупного использования их технологии немного поводит головой, подзакатывает глаза. Это было… похоже на оргазм. Не физический, а моральный. Долгая и приятная разрядка ума — они сделали это. Джейс замирает чуть впереди в этих же эмоциях, не двигается долгое мгновение до окончательного вердикта, что всё прошло успешно. А потом — прорывается безумной активностью. Он громко выдыхает, закидывает руки за голову, обхватывает себя за затылок. Затем посмеивается — коротко, осипше — отнимает руки от головы, переступает ближе, затихает. И в момент — оббегает круг, как собака, впивается пальцами себе в волосы, в лицо, смеётся и будто одновременно плачет, нарезает дальше круги, пролетает мимо Виктора и беспамятно обнимает его, в безумной радости отрывает от пола вместе с тростью, крутит его вокруг себя, вжимается щекой к щеке. Виктор привыкает, что Джейс более эмоционален, чем он, но тогда теряется, посмеивается неловко сперва, а потом чуть неуютно сжимает пальцы на его плечах от ощущения полёта. А через пару секунд, заглянув в горящие глаза Джейса, сдаётся. Он во многом сдаётся и покоряется Джейсу, но тогда так же бессмысленно, как и эта дурацкая фраза. — Таргонов пик!.. — выдыхает Джейс, наконец опуская его перед собой, но продолжая трясти за плечи и оглядываясь на врата. Виктор щурится в улыбке на него и кивает в такт потряхиваниям, не понимая, но чувствуя. Наверное, счастье. Восторг. Что-то из этого. Но смысл кардинально меняется, когда Виктор слышит её в третий раз, устало переступив тростью по скрипучему полу и остановившись напротив стола. — Что ж… Тар-...он-нов пик!.. — едва не сведя глаза в кучу, Джейс неожиданно для самого себя находит плавающим взглядом лицо Виктора, валко поднимает руку с пинтой, салютуя, и улыбается самой дебильной улыбкой из возможных. Накатывает с размаху, что часть проливается на подбородок, в нос, окатывает брызгами и без того липкий на вид диванчик. Виктор смотрит на показательный номер со скептично вскинутыми бровями и не утруждает себя даже скашливанием. Джейс пьян, как скотина. Нет, Виктор видел его пьяным, видел в разных кондициях, но в состоянии такого бесформенного желе — впервые. Джейс и сидит, кажется, по причине того, что ноги его уже никуда далеко не унесут. Он навернётся на первом метре, разломает лбом стол и уснёт там же. Благо, что Скай решила обмолвиться, что видела Джейса в “подавленном настроении” в баре в самом отдалённом районе Пилтовера, где Виктор ни разу не был. Причина попойки ясна ещё с пятницы. Но Виктор не планировал в это лезть, он в общем не по делам сердечным, потому на роль утешающей жилетки никогда не просился. Джейс осушает половину пинты в себя, после чего демонстративно лихо брякает её дном по столу, издаёт неясной природы звук то ли эханья, то ли боевого клича и откидывается на спинку. Умудряется проехаться упёртой под столом ногой по собственноручно пролитому пиву, поскользнуться сидя на месте, накрениться, ухватиться на рефлексе за один из краёв стола и сверзить креманку с подсохшей закуской. Виктор смотрит, затёкше поводит локтём, перебирает пальцами по держателю и прикрывает устало веки в нежелании это видеть. — Я бы спросил, что это значит, но не думаю, что животные умеют говорить, — резюмирует тщетно взбирающуюся по столику тушу Джейса. — Тащить не буду, вставай, как умеешь. Я проконтролирую, чтобы ты дополз до квартиры. Джейс, восстановив хлипкое равновесие, не слышит. Икает громко, сам пугается и тянется нетвёрдой рукой к пинте. — Выей о ой, — выплёвывает утвердительно-невнятно, концентрируя уплывающий взгляд на столе, и встряхивает пинту до очередных брызг об пол. — Виор. Судя по всему, это его имя. Виктор качает головой, наблюдая, и переступает тростью на другой участок пола, менее загаженный. Он думает, с какой целью в принципе сюда приходит — он не из тех, кто сможет на себе протащить человека не то чтобы квартал, даже улицу, но почему-то чувствует, что прийти нужно. В виде отрезвительной оплеухи? Голоса разума? Поддержки?.. Джейс сентиментален, и не сказать, что это его плохая черта. Скорее, это то, что напоминает самому Виктору, что он тоже умеет быть таким. Правда, это не побуждает его нажираться — спать в канаве для него не отдаёт юношеской романтикой, а отвратительными реалиями Зауна. Постояв ещё минуту, Виктор всё же со вздохом простукивает тростью вокруг стола. Присаживается придирчиво к окружению на отдалённый участок диванчика от Джейса, умащивает трость. Впрочем, выбранное расстояние не играет никакой существенной роли: едва Джейс попеременно промаргивает долго-пьяно глаза, оглядывается, признавая Виктора рядом, как тут же, громыхнув столом, придвигается с поскрипыванием кожи обивки ближе, вплотную. Он обрушивается всем весом ему на плечо — падает, будто в покаянии, лбом на сгиб шеи, обнимает запалисто-слепо, как ребёнок, за корпус. Виктор едва успевает вскинуть руки, податься назад шеей, перехватив машинально трость, чтобы она не отправилась вслед за тарелками, да так и замирает. Людей вокруг немного, вечер рабочего дня, но редкие взгляды видны из-за плеч, слышатся глухие смешки. Разумеется, пьяный вдрызг мужик, пьющий тут практически несколько суток, становится местной обезьянкой для развлечения. Пришедший на помощь инвалид довершает картину, теперь публика жаждет увидеть, как он будет стараться поднять эту тушу и тащить на себе. Виктор обрасывает острым взглядом окружение и поджимает челюсть — такого удовольствия он им не доставит. Первое правило — разумность и трезвая оценка возможностей. Ему не нужно никому ничего доказывать, он просто не будет этого делать. — Ви-ор… — булькает стойким перегаром тёплое животное в плечо, и Виктор, покривив губы, примеряется с запахом. — Поии с ой… — Абстрактная поэзия без слов мне не близка. — Поуть поауста… — А тут даже нет рифмы. — Побудь со мной, — наконец делает усилие над собой Джейс и плотнее стискивает объятья. Виктор расшифровывает эту поэтику и до, но надеется, что Джейс просто сдастся и решит пойти домой. Хотя как же… Джейс и “сдаться”. Виктор косит взгляд на взъерошенно-сальные волосы, нерешительно вздрагивает кончиками пальцев над его пышущим жаром и хмелем телом. Действительно, как собака: сам натворил делов, сам запереживал и теперь ищет утешения. Виктор выдыхает носом, опускает неуверенно-мягко ладонь на его спину, поглаживает несмело. Касание явно воодушевляет, потому что Джейс тут же крепче зарывается носом в шею, стискивает обруч из своих рук питоном. Дышать становится тяжеловато. — Задушишь, — сипло скашливает Виктор, и путы так же мгновенно расплетаются на нём, дают глотнуть кислорода. Джейс виновато-сконфуженно отваливается в сторону и скрючивается над столом, хмуро подтаскивая пинту. Начинает совсем по-детски двигать её по неровностям стола, будто желая услышать новый звук. К таким резким сближениям и отторжениям сложно привыкнуть. Виктор опускает руки к себе на колени и теперь пустота на месте тёпло-громоздкого Джейса неприятно жжёт под боком. Объятья Джейса всегда внезапные и… непродолжительные. Жаль. Он просто хотел ослабить их, но не отторгать. Цокает пинта и слышится шумный глоток — что ж, объятья для утешения не подействовали. — Могу уточнить конкретную причину… праздника? — пальцы сами оплетают держатель трости, чтобы почувствовать опору. Джейс, погружённый в кружение пузырьков пены по переливам пшеничного, дёргает инертно плечом. — Мея… — булькает, а затем, зажмурившись, напрягает себя, возвращая речи чёткость: — Меня бросили… — Вы расстались, — поправляет, разведя пальцами от трости. — Этот факт не меняется от процента алкоголя в крови. Лицо Джейса в профиль становится более плаксиво-тоскливым: падают тяжёлые брови ниже, поджимается нос, начинают подрагивать губы. Он порывисто хватается за пинту и опрокидывает её в себя, что Виктор прикрывает устало веки — поддержка не удаётся. Он не знает, что говорить в таких ситуациях. Потому никогда и не развивал подобных тем. О барышне Джейса он знает немного, можно сказать, пунктирно: она была, она женщина и, кажется, её семья занималась цветами, держала какой-то магазинчик на площади. Насколько страстные или нежные, или глубокие, или любые другие у них были отношения, Виктор не уточнял, поскольку… Не хотел. Он просто не хотел знать подробностей. Ладонь покачивает медитативно трость в самоуспокоении, перекатывает наболдашник по полу. Осушенная пинта призывно-громко бахает по столу, но обрадоваться её осушению не удаётся: в тот же момент с тихим поскрипом по доскам семенит официантка и ставит новую полную, услужливо забирая на поднос опустошённую. Виктор дёргается прервать и чуть раздражённо указать, что хватит, но та наперёд виновато поджимает плечи и одними губами говорит “уплачено” — похоже, Джейс позаботился о себе как следует, заплатив заранее за всю свою попойку. Виктор закатывает глаза, обессилено падая обратно ладонью на трость. Забрать Джейса из драмы, в которую он так спланированно захотел окунуться, ещё сложнее. — Извините, — помедлив возле стола, всё же склоняется с деликатным шёпотом официантка к Виктору, стрельнув глазами на Джейса, — у нас на такие случаи… есть приват-комнаты. Там можно расположиться, есть подушки и… Виктор бегает по её лицу недоумённым взглядом и раздражённо нахмуривается. — Благодарю, мы разберёмся. Звучит резче, чем хотелось, но оказывает нужный эффект: девушка падает взглядом в пол, извиняется ещё тише и так же улетучивается из поля зрения вглубь зала. Только спустя пару секунд Виктор понимает, что контекст был вполне приличный — она предлагала место, куда можно уложить отсыпаться явно перебравшего товарища, но он воспринял просьбу явно не так, и оттого его взрыкивание… Нет, всё же вытаскивать людей из баров и любовных расстройств Виктор не умеет. Не его талант. Качнув самому себе головой, он возвращает усталый взгляд на Джейса. Из-за уровня его пьяности речь становится одним сплошным бормотанием. — Я сосем… совсем запутался, — гнусавит пьяно, подперев голову рукой и слепо уставившись на липкий развод на столе. — Она сказала, что я… Я не… Будто я не с ней, я где-то не тут, я постоянно… Стандартные недопонимания и склоки. Виктор так далёк от них, что не видит смысла вслушиваться. — Чтобы она ни сказала, это уже не имеет значения, — выдыхает, переводя взгляд на зал. Как только громкие звуки и действия закончились, всем перестали быть они интересны. В том отличие Пилтовера от Зауна: там бы за Джейсом уже присматривала пара глаз, думая как нажиться на горе-пьянице, а здесь… просто развлечение от вежливой скуки. Концерт. Забавная сценка. — В том-то и дело, что всё это… имеет значение, — Джейс накрывает ладонью лицо, но в неловком жесте чуть не клюёт упавшей головой пинту. Дёргается, промаргивается, стыдливо чешет щетину и снова отпивает, правда, уже более цивилизованно-осторожно. Вдруг на середине глотка его осиняет случайно стукнувшейся в лоб мыслью, и он отрывает пинту от губ, произносит своим приятно-шероховатым спьяну голосом: — Ты кого-нибудь любил?.. Неприятный разговор. Ненужный. — Все мы кого-то ценим и любим, — уклончиво отвечает, продолжая плыть взглядом по окружению. — Нет. Не-не-не, — Джейс разворачивается, подаётся всем телом с духом перегара ближе, пробует выхватить прямой взгляд на себе, и Виктор чувствует, что должен его перевести. Чувствует. И переводит. — Я говорю о ком-то… — Джейс в потерянной мысли подхватывает воздух на ладонь, сжимает, морщится куда-то вниз, чтобы потом вскинуть свои вечно ищущие глаза, — о ком-то особенном, понимаешь?.. Не глаза — янтарь под светом солнца, в котором переливы от киноваревых до кофейных, от умбры до бронзовых. Не зрачки — чёрные провалы колодцев, в которые падают в потёмках и там остаются на дне. Смотрит ими. Ждёт, как великого научного открытия. Виктор плавно переводит свой взгляд между его глаз, запоминает отблески. Смертельное обаяние. Странно, что женщинам не хватает. — Понимаю. Джейс моргает, и очарование местного тёплого освещение пропадает, обнажает пьяную переменчивость эмоций, по-забавному неопрятный вид. Он дёргает обнадёженно уголками губ, снова придвигается ближе. Расстояние — Джейс никогда не знал такого слова. — У тебя есть такой?.. — вспыхивает интересом. Когда они сидят рядом, они практически одного роста: лица напротив, глаза напротив, губы напротив. Но Джейс всё равно в какой-то забитой в голову привычке склоняется, чуть горбит спину, стараясь выровняться по высоте до идентичной. Высота — Джейс значение и этого слова не знает. Виктор дёргает уголком губ и отворачивается. — Давай припасём этот разговор до твоей более внятной мысли и речи. Виктор не собирается об этом разговаривать, наверное, ни с пьяным, ни с трезвым Джейсом — незачем. Удобство пьяного Джейса в том, что он потом не вспомнит об этой теме. — Ты уходишь от вопроса… — что ж, пьяный Джейс не теряет в своём уме, и это приободряет. — Я просто… хочу понять. — Что именно, Джейс?.. — Виктор возвращает взгляд, проводит им нарочито небрежно по некрасиво расстёгнутому вороту, забрызганному пивными пятнами, по потемневшему и ссхошемуся от того же галстуку, по расстёгнутому пиджаку. — Что из-за любви не стоит спускать аванс в баре?.. Джейс смаргивает задумчивость на грусть, склоняет понуро голову. Отстраняется обратно к столу и пинте, обхватывает горячей ладонью покрывшееся испариной стекло, а второй — пробует соскоблить ногтём застывшую каплю на краю. — Как понять, что именно нужного человека я люблю, — глухо роняет в пену. Виктор вскидывает удивлённо брови. “Нужный человек” — какая странная фраза. У Джейса много странных фраз, иногда слишком эмоциональных, нежели логичных. Наверное, в том и была часть его обаяния, заражающего, вездесущего. Когда он говорит о расчётах, он пылает ими. Когда он проводит неудачный эксперимент, он сокрушается над ним. Когда он подбирает руны и подкатывается с дребезжанием колёсиков на стуле к столу Виктора, хватает его под локоть при любом его занятии и едет вместе с ним обратно, чтобы показать, — он живёт этим. Джейс делает-делает-делает, эмоционирует-эмоционирует-эмоционирует. Иногда и стандартный язык не передаёт всего того, что в нём есть — и он буквально переходит на звуки. Виктор смотрит сначала на его полупрофиль — сияющий, восторженный — затем и сам переводит глаза. Нужный человек для Джейса Талиса?.. Думается, он должен быть таким же открытым, горящим, как и он сам. И тогда будет… нужная руна. Нужная формула. — Она сказала мне, что я её не люблю и просто обманываю себя и её… — выдыхает Джейс, снова привлекая взгляд. — Что я мучаю её, унижаю так, что я как мальчишка… — О, если она предпочитает девчонок, то всё очевидно, — находит место для иронии. И Джейс впервые откликается на неё — слышится смешок. Виктор ответно вздрагивает уголком губ, опускает глаза. Разминает вспотевшие пальцы на держателе, разглядывает суставы, длинные худосочные фаланги. Выдохнув, откладывает трость в сторону. За быструю переброску репликами они не уйдут отсюда. — Джейс… Послушай, — выдохнув, немного думает, подбирает слова и поворачивается, окидывая мягким взглядом его заросший полупрофиль, — ничего и никогда не получается с первого раза, это я знаю по себе. Если ты что-то испытываешь к… — Астра, — машинально, чуть закатив глаза, напоминает. Улыбается уголками губ, отпивает, чтобы больше не перебивать. — Её звали Астра?.. — Ага. Ты никогда не запоминаешь. — Да нет, я… Виктор немного потерянно вскидывает брови, пытаясь вспомнить, действительно ли это так, и… не вспоминает. Он стирает информацию обо всех женщинах Джейса из своей головы. — Может быть, — поджав в неважности губы и сплеснув ладонью, продолжает. Джейс прищуривается в смешке и отводит глаза. — Я хотел сказать о том, что… если у тебя есть к ней чувства, то ты можешь протрезветь, привести себя в порядок, помыться, что точно не помешает… — И побриться, — почёсывает ершистый подбородок. — Это необязательно, тебе идёт, — отражает наскоро комментарий, пожав плечом и не дожидается следующего: — Я хочу сказать, что от алкоголя яснее голова не станет. Едва разулыбавшийся и показавшийся склонным к логичным решениям Джейс снова роняет тяжёлые брови на глаза и отводит взгляд. — От трезвости — тоже, — он склоняет лоб к пинте и прислоняется блаженно к прохладному стеклу, прикрывает веки. — Она не первая, кто так говорит, и я… Запутался. Виктор обречённо опускает уголки рта. На исходную точку. Вздохнув, он отклоняется к спинке дивана, поднимает глаза на люстру, брызжущую светом. Запутаться в любви. Любопытно, может ли быть у чувств соответствующее логическое решение?.. Виктор смотрит, режет специально глаза о яркий свет, ловит плывущие мушки. Он находит это решение: давно, совершенно случайно, не сказать, что он долго ломал голову над этой формулой. Она просто… была единственной возможной, при учёте всех факторов. Им было по двенадцать, мальчика звали Грегори. Виктор и не общался с ним достаточно много, просто он казался ему симпатичным, забавным, да и Грегори не проявлял открытого отторжения, изредка останавливался, спрашивал с интересом, что он мастерит. Виктор был слишком погружён в себя, не отдавал тогда должного значения этому — наверное, как все дети. Он изредка смотрел на Грегори, Грегори смотрел на него. Это было приятно и от взглядов чуть поджимался от волнения живот. Но другие — более эмоциональные — замечали такое быстро. “О, хромоножка втюрился!..” “Позови своего дружочка на пробежку, Ви!” “Он прихромает к нему со своим железным мусором!” Виктору были безразличны такие выпады, хотя, наверное, когда-то это его задевало, но уже не в двенадцать. Однако полноценный и здоровый Грэгори не был к такому готов: его закидывали камнями обидных слов, забивали вульгарным предложением отсосать костыль, тюкали и тюкали, пихали в плечи, чтобы подошёл и потрогал “железку”. Виктор знал простую правду — если он вступится за него, будет ещё хуже. Не ему, конечно, жизнь ему уже подарила все блага, но Грэгори съедят живьём за его защиту. Заун был миром, где были строгие законы выживания. Грэгори сломали быстро, развинтили по гайкам детским гоготом. Больше Грэгори не смотрел в сторону Виктора, а, когда подрос, выбрал лучшую стратегию выживания — тоже гоготал, делая вид, что в прошлом не слышал посвиста за собой. Виктор не обижался. Только поджимание живота отныне отдавало болезненностью, а украдкий взгляд — закономерным итогом. Не смотри долго. Отпускай. Но храни в памяти. — Любить и быть с любимыми — разные вещи, — говорит на выдохе. Джейс оглядывается из-за плеча, опускает в осмыслении брови. Молчат немного. — Зачем любить, если не быть с любимыми?.. — Джейс с трудом собирает из слов вопрос. — А зачем быть с нелюбимыми, если любить?.. — вопросом на вопрос отвечает Виктор, переводя искосый взгляд. Лицо Джейса усложняется, подёргивается тенью осмысления. В его состоянии это даётся тяжело. Они молчат под неброский фон музыки с граммофона, тихие переговоры людей по столикам. В баре цокают бокалы, ритмично постукивает шейкер. Джейс смаргивает спустя долгую минуту, падает себе под ноги озадаченным взглядом, не двигается. Виктор ждёт, но только и сам не знает чего. Хотя… ничего он не ждёт. Давно как. Отведя глаза от загруженного Джейса, который пробудет в оцепенении размышлений очевидно некоторое время, он подбирает с постуком трость и поднимается с дивана. Тот скрипит, шумит, выправляет кожу, заглушая первый сделанный шаг. Отмеревший от неожиданного движения Джейс вдруг отмирает, хватается за локоть, заставляя оглянуться. — Ты… уходишь?.. Вскинутый жалобный взгляд Джейса — оружие массового поражения. Виктор смотрит в его глаза, смотрит, и, кажется, помнит каждую крапинку, черту в его радужке, каждое взволнованное то расширение, то сужение зрачка. Нет ничего более живого, честного, эмоционального, прекрасного, чем Джейс Талис. Виктор всё помнит, но продолжает запоминать. — Если уходом называется прогулка до барной стойки, то да, — поджимает деланно безразлично губы, качнув головой. — Ухожу, Джейс. Потому что ты, судя по всему, уходить отсюда не планируешь, а узнать, есть ли свободные приват-комнаты, будет не лишним. Расправляются брови, светлеет взгляд. Похоже лучшее чудо, которое мог изобрести Виктор, это воздействие на эти щенячьи глаза. Но об этом знает только он. И никто больше. К счастью, заведения не имеют свойства отзывать свои предложения, поэтому приват-кабинка доступна к бронированию и, даже путём нехитрых уговоров, частью от остатка внесённых денег за бесконечные пинты. Официантка уточняет, нужна ли помощь с доставкой Джейса до дверей, но Виктор качает головой — дойдёт такое небольшое расстояние и сам. И Джейс, забыв про свой недопитый бокал, покорно встаёт высоким валуном из-за хлипкого столика. Послушно-валко топает за Виктором, разглядывающему ключ, немного бьётся плечами об узкие проходы коридора (или головой), но старается не создавать помех и наоборот штормит себя лишний раз, если неустойчивый шаг имеет риски снести Виктора. Но когда дверь открывается и Виктор останавливается в проходе в поисках включения света, шторм набрасывает скалы на причал. Виктор машинально впивается второй рукой в проём, разворачивается полубоком, упирается тростью, чтобы не потерять устойчивую плоскость, но встречает вскидыванием головы такого же застрявшего поперёк дверей Джейса, зависшего над ним. Смотрит своим нечитаемо-пьяным взглядом — долгим, печальным, задумчивым. — Хочу любить и быть с любимым, — булькает монотонно, споткнувшись на союзе. Виктор смотрит в ответ распахнутыми глазам. Выдыхает, мягко улыбается, с чувством опуская брови. — Обязательно. Но для начала надо проспаться. И он уходит спать. Нет ничего более послушного, чем пьяный Джейс. Виктор наверняка бы забыл об этом эпизоде, проглотил его за неважностью в общем потоке жизни и исследований. Он бы забыл и фразу, которую тогда произносит Джейс, не расшифровывая, но… Четвёртый раз происходит через совсем небольшой промежуток — полтора месяца. Горевать по закончившимся романтическим отношениям Джейс перестаёт, всё встаёт в обыденную рутинную колею — до ужина с представителями торговых гильдий. Те раскатывают шикарный стол, выкладывают всевозможные деликатесы, и даже немного странно, что на такой приём зовут обычных учёных, но вскоре это расхождение приобретает смысл. Обсуждают мощность хэкс-врат и лимиты его использования. Очевидно, из беседы за столом планируется ненавязчиво предложить им список научных задач на ближайшие полгода, но неофициальных, добрососедских, простопожеланий. Советница Медарда белоснежно улыбается каждому в зале, поднимает изящно бокал вместо приветствия, и Виктору абсолютно очевидно, как сюда попадают они и как стал возможным в принципе этот ужин. Джейс отнекивается, что поддаётся ей, и утверждает, что это дело рук профессора Хеймердингера. Виктор верит (со скептично подтяной бровью и хмыканьем) и, повинуясь отчего-то на редкость хорошему настроению, оставляет эту тему. Впрочем, и причина хорошего настроения ясна — Джейс абсолютно не заинтересован в последнее время в женском и другом обществе. Даже советница Медарда, на которую, как неприятно успевает запомнить Виктор, он время от времени поглядывал, остаётся без чайной ложки его внимания: Джейс не отступает от Виктора, а если его кто-то втягивает в разговор, то он автоматически подтягивает в него и Виктора, потому в основном они остаются вдвоём, тратят большую часть времени от светских бесед перед ужином на прогулку по зданию гильдии. Джейс оживлённо ведёт его по залам, рассказывает, как их семья давно сотрудничала с гильдиями и что тут есть музей провезённых впервые товаров, из которых строился Пилтовер — их семейное достояние. Виктор думал, что такие мероприятия не по нему — он мало находит смысла в пустой болтовне и притворных улыбках — однако Джейс невольно заражает его своим настроением, постоянными оглядками через плечо, горящими глазами, и Виктор действительно… хорошо проводит время. А ещё от первой нервозности пребывания в таком обществе Виктор выпивает немного лишнего. Ну, как лишнего, Джейс и сам от него не отстаёт: первые бокалы они осушают, потому что Джейс шепчет, что видит, как Виктору это всё не нравится и у него это жирным шрифтом на лице написано; вторые, потому что Джейс всё ещё видит на лбу Виктора мелкий, но читаемый шрифт; третьи, потому что нужно было срочно чем-то закрыть предательские невежливые улыбки, когда Джейс решает поделиться сплетнями об известных ему гостях, а подвыпивший Виктор не привык сдерживать смех; четвёртые, потому что… Нет, на четвёртых Виктор перестал считать. Теперь он больше беспокоился, не видно ли по его игривым постукиваниям и покачиваниям тростью, что он уже неприлично навеселе. Но Джейс такой же беспардонный, и вместо поддержания общего облика солидности он в дурашливой игре изредка пробовал воровато перехватывать трость — ни разу не смог. К моменту ужина они находятся в своём пузыре маленького мира, и межстрочные разговоры окружающих кажутся такой нелепицей. Советница Медарда поджимает сдержанно губы, приподнимает выше подбородок — недовольство происходящим искрится редкими молниями в её глазах, но заволакивается сверканием неподражаемой вежливой улыбки. Заметив, как все жесты Джейса обращены не к ней, она понимает, что это вечер не её. Этот вечер принадлежит Виктору. И он сам, украдкой вскинув взгляд на профиль Джейса, не знает в честь чего. — Бытует мнение, что нами сегодня останутся недовольны, — покачав ножку бокала в пальцах, хмыкает тихо Виктор и отпивает в сторону, уводит глаза. — Пускай, — Джейс напротив: улыбается, смело обводит взглядом собравшихся, но его распротёртая рука по спинке стула Виктора не напрягается ни одним мускулом, чтобы отстраниться, вскинуться в жесте для других. — Я уже устал от этих вечных разговоров. Кто я, чёрт побери, учёный или их собачка для дрессировки?.. — Учёный пёс, который неожиданно вспомнил о любимой кости, зарытой у забора… — не без иронии усмехается, следит за переливом бордового в бокале. Вино накатывается на крутой край, взлетает и — спускается с плеском обратно, даже каплей не перелетает за границу возможного. Хотя если сильнее взболтнуть… Поскрипывает напряжённо стул, смещается жар тела за плечом. — Ты не кость, Виктор, — говорит абсолютно серьёзно, увесисто, и Виктору немного жаль, что он не смеётся над шуткой, приходится оглянуться, чтобы встретить упрямый взгляд глаза в глаза. И сразу же — потерять. — И они не наши хозяева, — Джейс хмурится, уводит взгляд к столу, где переговариваются оживлённо торговцы и советники, разводит ладонью. — Науке никто не хозяин!.. Если хотят внести конструктив, то к чему всё это?.. От нас постоянно чего-то хотят, но вместо прямого диалога и официальных указов, зовут на местные вечеринки, чтобы залезть под кожу!.. Я больше не буду плясать под эту дудку: мы — создатели хэкстека, хотят что-то предложить, пусть предлагают нам, а не льстивыми разговорами поодиночке!.. Поодиночке — как красиво Джейс прячет за этим словом себя. К Виктору никто не приходит с предложениями, он всего лишь тень. Впрочем, он сам избирает эту роль, чтобы не вариться в подобном фарсе. Однако слышать такую пламенную речь от Джейса… приятно. — Весьма… смелое решение, — вглядываясь по-новому в профиль Джейса, вскидывает оценивающе брови Виктор. Отпивая вина, Джейс ловит искоса его взгляд, оглядывается, не отводя глаз. Ладонь позади стекает со спинки стула, осторожно и мягко опускается на плечи. Сжимает — нежно, крепко, долгожданно. Сегодня Джейс и вправду… другой. Эта перемена летает в воздухе, щекочет обоняние, будто сладким ароматом чего-то забытого, запретного, того, что ты хочешь всю жизнь попробовать, но никогда не представляется случая и возможности. Джейс смотрит неприлично долго ему в глаза, ищет в них что-то. — Кое-кто сказал мне, что такое решение обязательно нужно принять, — чувственно прищурившись, выдыхает. Виктор не знает, кто ему мог такое сказать, но отчего-то благодарен неизвестному за это. Пальцы Джейса сжимаются крепче на его плече, приятно оглаживают большим скат шеи. Виктор дёргает уголком губ, машинально стреляет взглядом на людей за столом, проверяя, не смотрят ли, а затем… Коротким похлопыванием накрывает ладонь Джейса, опускает голову, посмеиваясь. Этот вечер действительно его. А позже — и ночь. Они уходят раньше с ужина, ускользают от посторонних глаз. Идут в мазках света фонарей по темноте, покачиваясь и держа равновесие друг об друга, смеются в плечи, волосы, грудь, теряют трость несколько раз, и Джейс выныривает из объятий Виктора, шатко бежит за ней, постоянно махая рукой назад, чтобы никуда не уходил, возвращается, сам вклинивается в обхват рук Виктора теплом, вручает ему в ладонь держатель и сам сгибает со смешком его пальцы на нём. Брусчатка под ботинками качает шаг, реальность, их — и они смеются, смеются бесконечно неизвестно чему, раскатываются эхом по закоулкам и сонным окнам. Почему-то они идут к Виктору, он сам не знает почему. Он просто чувствует, как перебирает ключи в кармане, достаёт, путается в них и в трости, а Джейсон со спины держит его за бедро, за талию, кажется, что Виктор вовсе полулежит на нём лопатками и они скоро упадут, но от этого не страшно, а снова до лёгкой одури смешно. Смешки не стихают, а лишь приглушаются, когда дверь распахивается, врезается с громким стуком ручкой в шкаф, стрясая с него пыль, и они опять буксуют в проёме, шипят взаимно друг на друга, чтобы без шума, в две руки захлопывают дверь. Виктор падает спиной на стену, отсмеиваясь, шарит ладонью в поисках включателя света, но находит только придерживающую руку Джейса. Сталкиваются пальцами, рёбрами ладоней. Виктор промаргивает плывущий сумрак окружения, опускает уголки губ и поднимает голову. Джейс замирает над ним, опускает в таком же тяжёлом выдохе плечи. Нет, даже в лунном тусклом свете его глаза не меркнут — живые, настоящие, чёрные от недостатка света, но сияющие. В них отсветы перекликаются с кружащей пылью в сизом ореоле за головой. Теперь нет шанса избежать падения в колодец — весь мир лежит на его дне. Джейс смотрит, не моргает. Едва дышит, судя по мерному кружению пылинок у его приоткрытых губ. Его рука плавно и направленно касается пальцев: осторожно забирает на ладонь, оглаживает, переворачивает, чтобы несмело переплести со своими. Виктор чувствует, как замедлившееся сердцебиение ударяет в уши. Он тоже смотрит. Не может насмотреться. Собственные пальцы подрагивают в чужих, боятся завершить полновесное касание. Потому что… не надо, не надо, не надо, не надо, не надо. Джейс моргает медленно, смыкает губы. Сглатывает. Виктор видит, как на периферии он поднимает вторую руку, чуть вздрагивает, боясь поднести ближе, но подносит. Тепло ложится на шею, угол челюсти. Виктор зажмуривается, вдыхает тяжело и падает взглядом в пол. Пробует унять грохающее за грудиной сердце и… Тебе будет больно, ты пожалеешь, не надо, не надо, не надо. Или разум, качающийся на волнах пьяности, страха и волнения. Большой палец оглаживает скулу робко, несмело, заставляет поднять глаза снова. Виктор вскидывает взгляд, встречается им с глазами Джейса — огромными, половодными, спрашивающими, молящими. Лучшее чудо, которое он мог изобрести, и это чудо его погубит. Виктор коротко выдыхает, прижимается щекой к его ладони, прикрыв веки, и — проваливается. Джейс приникает в поцелуе быстро, ошпаренно, но до чего же прекрасно медленно смыкает губы, как идеально склоняет голову, чтобы просмаковать каждое мгновение этого порывистого касания, влажной вязки пьяных губ. Виктор смыкает вместе с ним рот, жмурится и, теряя всякую связь с землёй, сам проскальзывает языком за влажную границу. Жгучий выдох в рот от неожиданности. Пауза. Следом — с ещё большим пылом и едва слышимым мычанием Джейс кусается губами, жмурится, бросает руку с терпко переплетёнными пальцами и обхватывает за обе щёки, тянет в себя, вжимает, лишь бы не ускользнуло, не пропало из его ладоней. Виктор взаправду думает, что его ноги отрываются от пола, держится так же отчаянно-слепо за его предплечья, целует, петляет языком и шумит сбитым дыханием в коротких перерывах. Будь они трезвыми, они бы поговорили, обязательно поговорили бы об этом. Вскрытая нарывом страсть явно требует каких-то обсуждений, расставленных точек, запятых в устоявшейся формуле их взаимоотношений, но… Потом, всё потом. Не сейчас. Ладони Джейса, как отпечаток раскалённой магмы по земле — то запятнывают щёки, что становится душно, то спускаются и подкидывают за бёдра выше, чтобы и впрямь обвил ногами, упёрся лопатками в стену, то хаотично выдёргивают заправленную рубаху из штанов, липнут к худым бокам, чтобы обжечь и затвердеть. Где-то совсем не здесь падает со стуком трость на пол, задевает держателем книги на комоде — те падают, шуршат, бухают, как нетвёрдый шаг, идущий по этим развалам предметов интерьера до чего-то горизонтального. Виктор не думает, совсем — он чувствует. И даже эти чувства нельзя в моменте описать, запечатлеть, они вскидываются всем ансамблем как за палочкой пьяного дирижёра, лишь выплёвывают акценты случайных мыслей. Чёрт, кровать наполовину завалена книгами и инструментами, сейчас он встретит их головой. Нет, не встречает, зато бьётся голенями о комод, о шкаф, о собранную модель у подножия кровати, когда Джейс садится первым на матрас, откидывается в развал книжек. Виктор разжимает веки — мир плывёт, вязнет синей полутьмой, смазывает лунные полосы по телу под собой. Вздымается в кружении пыли широкая грудь в частотном дыхании, натягивается до тонких складок пиджак в плечах, на мясистом торсе. Джейс лежит всклоченный под ним на подушке, смотрит своими бездонными провалами чёрных глаз — распахнутыми, горящими, возбуждёнными. Да, такой взгляд мечтал увидеть Виктор на себе, такой, сука, именно такой. Он упирается жилистой рукой рядом, пляшут чёрные тени меж пястных, запястных костей, скользят пальцы по какой-то оставленной тупой макулатуре. — Положение устраивает? Виктор не узнаёт свой голос: осипший, хриплый, рухнувший вниз под сдавливанием сухой глотки. Не говорит, изрыгивает слова, и нет не единой мысли зачем что-то говорить вслух. Он и так всё чувствует. У Джейса на отзвук его голоса выламываются жалобно-моляще брови, он хапает воздух налитыми спелыми губами — мягкий, чувственный, просящий, Виктора ломает от того, насколько он хотел увидеть Джейса таким. Он всегда это видел в нём, всегда. Он это никогда не было для него. — Да, — выдыхает, скулит в какой-то предательской нотке, и у Виктора поджимается живот в задержанном дыхании до проступания рёбер, ширятся зрачки в стеклянных глазах. — Люблю… анально. В затылок грохает, зрение мутит. Виктор без того пьян, а его покачивает от одного осознания слова, он едва удерживает равновесие. Сердце заходится набатом в ушах, потеют ладони. Джейс под ним приходит в движение, льнёт горяченными ладонями к щекам, тянет на себя в просящих внимания поцелуях — сладких, томливо-влажных — успевает украдкой отщёлкивать пуговицы на своей рубашке. Они просто спрыгивают с натянутой ткани на его груди, обнажают жар кожи. А внизу — вскидывает бёдрами, отирается об упёртое в матрас колено твёрдым членом. Виктор жмурится, чувствует ответную пульсацию по собственному. Он не бывал таким твёрдым и ноющим никогда, он никогда ещё так безмозгло не хотел, чтобы до него дотронулись. Его шатает, трясёт, картинка мажется обрывистыми фрагментами их поцелуев, его ладони, которую Джейс самолично кладёт себе на грудь и выдыхает блаженным полустоном, просит-просит всем телом, чтобы Виктор трогал, касался, стискивал его такие мягкие и податливые мышцы в своих костистых пальцах. Виктор стискивает, шарит случайно большим пальцем по мелкому соску в тёмном ореоле с парой волосков — Джейс стонет в ответ, с большей пылкостью рассыпается поцелуями по его плечам, ключицам, накрывает ладонью задницу Виктора и вжимает её в себя, чтобы острым коленом себе в пах, чтобы выдохнуть новой симфонией звуков. Они раздеваются, путаются в конечностях, отпинывают книги, микроскопы, другие малопонятные предметы. Под лунным светом тело Джейса распростирается скульптурой из мрамора — точёной, атлетичной, идеальной, с трудом верится, что, коснувшись, почувствуешь живое тепло, мягкость кожи, и Виктор скользит кончиками пальцев, описывает рельефы, с трудом сдерживая сиплость в тяжёлом дыхании. Даже член, выпрыгнувший из-под бегло стянутых брюк с трусами, рисуется триумфом пропорций: плотный, крепкий, прямой, не слишком маленький и не слишком большой, с крупной головкой, поблёскивающей предэякулятом. Виктор обхватывает его ладонью, стягивает кожу вниз, чтобы посмотреть во всём великолепии, и Джейс мычит, откидывается обратно на подушку, взводит атлантские локти выше, приглаживая обеими ладонями себе волосы. Джейс не красивый — безупречный. С него можно писать картины, лепить скульптуры, его можно раскладывать на софе в семейных поместьях Пилтовера и знать, что там ему самое место. Но он лежит в холодном косом свете луны через мелкое оконце комнаты в общежитии, растягивает скульптурные ноги частью с кровати, частью на залежи книг у подножья, громоздит свои мощные плечи на захудалое расстояние между стеной и прикроватной тумбочкой. Виктор смотрит на него и не может насмотреться. В горле застревает смесь восхищённо-возбуждённого вдоха. Джейс томной оглядкой из-под локтей ловит его выражение лица, чуть мычит призывно, прогибается в пояснице, разводит шире ноги, давая собой насладиться, а потом опускает руки, приподнимается на них, чтобы расстегнуть оставшиеся пуговицы на рубашке Виктора. Но он машинально перехватывает за запястье, когда пальцы опускаются до солнечного сплетения. Корсет. Не надо, не надо, не надо, не надо. Джейс встречает полоснувший по себе взгляд, вскидывает чуть испуганно брови. Потом опускает их, выгибает — чутко-чутко, трепетно-трепетно — снова накрывает широкой ладонью щёку, целует мягко, ласково, спускается поцелуями по углу челюсти на шею, плечо. Виктор прикрывает веки, давит вдруг давшую о себе знать пьяную икоту. С трудом разжимает пальцы на запястье. Не думай, не думай, чувствуй. Расползается ворот рубахи по плечам, скатываются рукава. Под бледным лунным светом он ощущает себя скелетом, уродливым, кривым, неправильным. Под плотно закрытыми веками чернота крутится, будто в воронке, и он просто старается не уплыть по ней внутрь, в глубину, концентрироваться на ощущениях. Медленный влажный поцелуй в грудь — приятно, отзывается на кончиках пальцев. Нежно проглаживают костяшки пальцев по внутренней части сгиба локтя — заставляет дрогнуть, отозваться чувствительно на ласку. Увесистая ладонь толкается в расстёгнутый гульфик — господи, блядь, да. Виктор открывает глаза, находит пьяно-сосредоточенным взглядом глаза Джейса — вскинутые исподлобья во внимании, осторожности — и врезается своей жилистой ладонью ему в скат плеча, отталкивает назад. Он хочет его взять. Будь Виктор трезв, он бы подумал об осторожности, какой-никакой деликатности, но у него включается автопилот, и он просто целует, нависая, наслепую ищет внутри прикроватной тумбочки что-то, что можно использовать, ощупывает бутыльки, свёрнутые железные тюбики от кремов. Этот? Нет, разогревающий для ноги, не подойдёт. Это? Масло, но вроде тоже с ядом в составе, нельзя. А это?.. Стреляет бегло взглядом наискось, щурится в полутьме на этикету — вроде бы успокаивающее, сойдёт. Не плещет аккуратно на ладонь, не смазывает сфинктер на пробу — просто вскрывает с чпоканьем пузырёк, накреняет его над яйцами Джейса, разливая, и ловит ртом первый вырвавшийся из его рта громкий стон. Масло чуть прохладное от долгого простоя в темноте, жирное, скользкое, в нём пальцы как влитые просачиваются в ложбинку между крепко-сочных ягодиц, дотрагиваются сразу напрямую. Дырка у Джейса полураскрытая, готовая, хорошая, Виктор без тормозов вплывает в неё средним, чуть погладив по кругу и закатив глаза от понимания, что он действительно любит анал. Джейса выгибает под ним, он вцепляется обеими ладонями ему в затылок, стонет горяченно в рот. А ноги — шире, подгибает научено в коленях, выкручивает таз, чтобы без помех входило. Виктор берёт, а он отдаётся — идеально сложившийся пазл, сошедшиеся шестерёнки. От вибрации по языку — дурно-хорошо. От стискивающих пальцах в волосах — ужасно-великолепно. В страсти Джейс скользит пятками по простыне, сбору складок одеяла и случайно пинает в больную ногу. Разум выплёвывает со звоном в белый шум. Виктор зажмуривается, отрывается с выбивающим воздух из лёгких выдохом и рукой — резче загоняет палец внутрь. Джейс охает сначала в ужасе, распахивает глаза и хочет дёрнуться, отвести безопасно колено в другую сторону, но тут же — стонет громко, тягуче, утробно, что в ушах резонирует, возвращает к реальности. Хватается обеими руками за деревянные прутья в изголовье. Вскидывается плечами. Виктор замирает, дышит затравленно, промаргивая вспышку. Косится на ногу, подтягивает её жалобно-пугливо к себе. А затем — оглядывается на Джейса, на влажно раскрытый обруч губ, на скрывшиеся под полуприкрытыми веками зрачки. Не думай. Сильнее. Трахни его. На мгновение доносится неприятно-скребущие, виноватое “Виктор…”, но Виктор не хочет слышать этот тон сейчас, от него опадает член, встряхивает размётанными волосами и — всаживает. Джейс давится оброненным звуком, икает и крепче стискивает в кулаках прутья. Вот так. Правильно. Пусть захлёбывается. Виктор поводит чугунно тяжёлой головой, выдыхает, моргает заторможенно-пьяно, и вот он уже сидит рядом с Джейсом полубоком на кровати, надрачивает ему чвакающей от масла рукой, засаживая ритмично-быстро двумя пальцами по костяшки. От тела Джейса — выгнутая дуга живота и мощной груди. От рук — острые локти, торчащие от изголовья, где он сжимает и стучит им по стенке. — А-ха!.. А-ха-!.. А-ха!.. Стук, стук, стук. Чвак, шлёп, чвак. Джейсу определённо нравится ощущение шлепков по ягодицам, он сам двигается в ритме частящей ладони, насаживает амплитудно, взаимно, зажмуренно отдаётся, и Виктор намертво приковывается к нему взглядом. В какой-то момент он собирает слюну по щекам и сплёвывает Джейсу на обнажённую головку, смазывает обхватом пальцев, и тот заходится в сильнее в своих призывно-громких стонах. Думалось, что так только симулируют. Но Джейс не помнит себя, насаживается уже на три пальца, его голос повышается, как при увеличении мощи, как при натягивании воздуха перед активацией хэкс-врат. Выше-выше-выше. Он подлетает к пику внезапно,коротко запавшим хрипящим вдохом — дрожат локти, вскинуты бёдра, поджаты пальцы на ногах, и через секунду спазма сперма брызгает из сжатого кулака ему на грудь. Опадает на лопатки, ослабляет хватку пальцев на изголовье. Виктор смотрит на него, как опускающуяся от взрыва энергию, как на медленно планирующие предметы в невесомости. Джейс моргает заторможенно, поплывше, смотрит слепо в потолок и утирает ладонью лоб. Великолепный. Красивый. Эмоциональный. Его. Он отходит от оргазма постепенно и наконец переводит взгляд на смотрящего из полутьмы Виктора рядом. Ничего не говорит, никак не хвалит — протягивает руку к его шее, обхватывает, привлекает в поцелуй и жмурится чувственно, вылизывая рот. И Виктор согласен на этот вариант, он на всё согласен. Он едва держится сверху от того, насколько гудит блаженно воздух над ним, как немеют мышцы в руке, трясутся от незапланированной нагрузки. Но Джейс лижется, целуется и — рука накрывает в штанах полутвёрдый член. Сжимает. Сиплый выдох рот в рот. Медленно поскрипывает матрас, сваливаются очередные книги с края. Джейс осторожно меняется с Виктором местами, укладывает его на своё место, спускается одаривающими поцелуями по шее, плечам, ключице, сползает ниже, ниже, ниже, с кровати, шуршит стягиваемыми брюками с ног. Виктор откидывается расслабленно на подушку и только сейчас понимает, как кружит тёмный потолок над ним, как тело парализует негой и сонной пьяностью. Ему плевать на то, что Джейс видит ввинченный в него корсет, плевать на штыри в суставах. Он просто чувствует — как оголённый нерв. Джейс спускает трусы, трётся кончиком носа во влажном лобке, целует чувственно во внутреннюю часть бедра — так приятно ощущать его внизу, у члена, сейчас кажется, что это самое закономерное положение вещей во вселенной, нет ничего более правильного, чем Джейс у его ног. Джейс, который трогает его полумягкий член, играется, трётся о него щекой, раскрытым контуром губ, чутко мычит от собственных чувств. Джейс, который берёт у него в рот, чтобы опять затвердел. Виктор вдыхает, закрывает глаза, прогибается. Он хочет лежать и просто слушать, как влажно хлюпает, чпокает, как резонируют в воздухе звуки минета. Это хорошо. Блаженно хорошо. Он терпко поджимает кончики пальцев на животе, выгибает брови, впитывая каждое ощущение задержанным дыханием и тихо-сиплым выдохом на спаде. До ладони осторожно дотрагиваются, и Виктор приоткрывает веки. Джейс горбит сильные плечи над его ногами, смотрит исподлобья огромными молящими глазами. С членом во рту, вобранном практически до конца. На грудь падает душащим жаром. Он кладёт ладонь Виктора несмело себе на голову, не отводя глаз, глубже опускается ртом и выламывает брови в немой просьбе. Посмотри на меня. Потрогай меня. Его Джейс. Его Джейс, который хочет, чтобы Виктор чувствовал, как он состёт ему со всех сторон. Виктор выдыхает тяжелее, посвистывая. Не может отвести взгляд. Опускает руку на тёмный затылок, зарывается пальцами в волосы. Надавливает несильно. И Джейс прикрывает немо-благодарно глаза, мычит ему в член в наслаждении. Чёрт возьми, какой же Джейс открытый, выворачивающе честный, искренний. Виктор рефлекторно поджимает губы, тяжело выдыхая через нос, впитывает плавную качку над своим членом теперь и рукой. Джейс сосёт так нежно и трепетно, так красиво до сдавливания лёгких вскидывает глаза, чтобы убедиться, что Виктор смотрит, и Виктор не просто смотрит, он проваливается всем собой в вид отсасывающего ему Джейса, выгибает ответно брови на то, как он выпускает член из рта, облизывает по всей длине ствола, придавливая набухшие венки, посасывает головку, заглядывая чернотой своих колодцев в душу. Джейс не делает минет, он занимается ртом любовью с его пенисом. Виктор дышит, задыхается, кусает губы, посвистывает носом, едва вынося сладость. Живот втягивается, пальцы каменеют в чужих волосах, голова уплывает всё выше-выше-выше. Кажется, он уже готов отключиться, задохнувшись от чувств, но Джейс проскальзывает рукой к его напряжённому подбородку, мажет пальцами, чтобы разжал челюсть. И Виктор стонет — протяжно, разбито, размыто, как разум по тёмно-синей картине его спальни. С открытым ртом будто весь мир захлёстывает сплошными ощущениями через зубы, это невозможно контролировать. Виктор зажмуривается, откидывается на подушку и сам себя не помнит в том, как стонет, мычит, стискивая пальцы на затылке Джейса, распадается на атомы в сплошных чувствах. Он проваливается. А затем — взлетает. До самого высокого в мире горного пика. Оргазм накрывает полновесно, глубоко, не как при беглой необходимой дрочке в углу кровати, потому что тело требует разрядки — он пропитывает всё тело, заставляет заесть как не заводящийся механизм дыхание, извергнуть странный звук, на который не способен обычно голос. Виктор кончает и не чувствует, как насаживает ртом Джейса на свой член до упора. А потом — темнота. Мягкая, благая. По разумению трезвого Виктора секс и алкоголь творят не самые лучшие в мире дела. Однако в тот момент вдруг осознал, что в каждой известной аксиоме можно найти ошибку. Он никогда не чувствовал себя лучше. Он никогда не был настолько честен и открыт с собой. Пьяный секс с Джейсом — это оживлённое постукивание мела по доске в дописываемом уравнении. Виктор разлепляет веки только тогда, когда Джейс уже присаживается рядом, склоняется в очередном долго-вязком поцелуе. И Виктор отвечает — сонно, пьяно — различает наконец соцветие выпитого вина с нотками собственного члена. Поговорить нет сил, их остаток уходит у Джейса лишь на то, чтобы немного разгрести вторую половину кровати от оставшихся книжек, лечь рядом, накрыть их обоим тонким одеялом, компенсировать его прохладу и запылённость собственным жарящим телом, приятно прилегающим со спины. Виктор чувствует, как Джейс обнимает его сзади, также полусонно-полунежно запечатляет поцелуи на задней стороне шеи, оглаживает большим пальцем их переплетённые пальцы. Проваливаясь в крепкий сон, Виктор слышит это в четвёртый раз: — Таргонов пик. Таргонов пик — наверное, это всё же о каком-то оттенке счастья. Правда, об ужасно недолгом, разрушительном, обманчивом. Виктор хорошо помнит третий и четвёртый раз, потому что со временем начинает думать, что они становятся его отправной точкой до непоправимого. После совместной ночи Виктор спит, как убитый, наверное, он впервые за долгие годы отсыпается и не мучается ни болями, ни беспокойным сном. Он просыпается беспардонно в обед, тяжело промаргивая веки, и видит, как тёплые полуденные лучи чертят пыльный воздух его комнаты. Тихо. Никого. Джейса за спиной не обнаруживается, но его недавнее присутствие отпечатывается в пространстве сбитой простынёй на другой части кровати, развалом книг у подножия после ночи, вкусными ароматами из другой комнаты. Трость услужливо упёрта в прикроватную тумбу. Виктор простукивает ей неспешно до тесного островка с кухней, где стоит накрытая кухонным полотенцем тарелка и лежит записка. “Хоть раз позватракай. Жду в лаборатории <3” Виктор прищуренно-тепло дёргает уголком губ, посмеивается сам себе. Счастливый. До одури. Он никуда не торопится и действительно решает позавтракать. Стряпня Джейса вяжет пересоленностью на языке, но приятной, какой-то понятной, хорошей. Когда он принимает так же неспешно душ и наконец выдворяет себя из залитой солнцем комнаты обратно в коридоры Академии, шаг будто сам по себе становится легче, голову бередит воздушной иллюзией, что он вполне может справится и без трости. На подходе к лаборатории в обратном направлении идёт профессор Хеймердингер. Вздёргивает пышными усами в улыбке, щурит глаза. — Виктор, мальчик мой!.. — семенит навстречу. — Ты выглядишь таким счастливым и посвежевшим! Поделишься секретом хорошего настроения?.. — Будет вам, профессор, ничего такого, — качает головой, но предательскую улыбку не может отскаблить с губ, она приклеивается к ним намертво, пускает корни. — Джейс в лаборатории?.. — Да, я как раз от него, — на мгновение он будто округляет глаза, чтобы что-то добавить, но тут же падает взглядом в пол, дёргает по-странному неуверенно усами, обхватывает собственную маленькую ладонь пальцами. — Мы… немного побеседовали на счёт ужина с гильдией. Виктор царапается каким-то словом, случайным тоном, паузой, жестом. — Что-то не так? — Ой, что ты, что ты!.. — Хеймердингер вскидывает лучистые глаза снова, щурится в улыбке. — Всё прекрасно. Скрип кожи перчаток. Они молчат всего секунду, не больше. Хеймедингер порывисто кивает головой, откланиваясь, продолжает семенить дальше по коридору. Виктор оглядывается на него вослед, пробует понять, что показалось странным, но решает не зацикливаться. Простукивает тростью дальше. Дверь в лабораторию открывается с долгим скрипом несмазанных петель. Сидящий сгорбленно над столом Джейс пугливо отдёргивает руку от головы, оглядывается на звук. Встречается глазами с Виктором и, дрогнув, отворачивается. По столам и станкам — непривычно прибрано. Дымятся две кружки с чаем в свете окна. Скрежет стула, проехавшегося ножками по камню пола, дерёт внутри. Перемена. Как некогда приятный аромат выпечки вдруг ссыхается до заплесневело-мхового, холодного. Джейс хаотично вскакивает, идёт к другому столу за записями, падает в них рассеянно взглядом, делая вид, что занят. Не проходит и пары секунд, как он отрывается от них, качает головой в сторону, умывает ладонью лицо. Он мечется перед взглядом так же мерзко и конвульсивно, как умирающий Рио в пещере. Виктор останавливается у дверей. Стоит. Держатель ладони начинает резать руку. — Ты как?.. — спрашивает, приглядываясь к напряжённой спине у столов. Джейс поводит головой в его сторону, но трусливо не оглядывается. — Нормально, — ложь-ложь-ложь. — Я просто… просто отойти со вчера не могу. Это карябается о рёбра, скребёт по ним. Не надо… — Похмелье, видимо, — опускает голову к записям, проводит беспутно рукой по листам, раздвигая. — Я перебрал и… Не оправдывайся!.. — Прости, — вдруг сжимается в плечах, поджимает пальцы поверх формул. — Прости, Виктор, я… Не произноси моё имя так. — Я вообще ничего не помню, — выдыхает сдавленно, закончено, как точкой. И Виктор всё понимает. Абсолютно всё. Он стоит. Ладонь тяжело давит на упёртую трость, кренится плечо, тянет нога. Молчат. Джейс замирает в долгую паузу, не решается обернуться. И Виктор перетаскивает с грузным постуком трость. Идёт до своего стола медленно, хромая. Выдвигает ящик, возвращает оставленные наработки на свои места. Джейс наконец оглядывается порывисто на него, шпарит испуганным взглядом по затылку, профилю. — Виктор… — Нечего и вспоминать, — спокойно отвечает, не поднимая глаз. — Мы оба напились и уснули у меня. Без эксцессов. Тяжёлое дыхание Джейса разносится эхом вдалеке. “А-ха!.. А-ха-!.. А-ха!..” У Виктора вздрагивают предательски кончики пальцев. Замирает на секунду, восстанавливает пульс. Возвращается к делам. Кажется, Джейс ещё стоит позади, мнётся. Мечется то подойти, то заговорить, то тоже погрузиться в работу. Но в итоге выдыхает тяжело, бросает сипло “выйду подышу” и скрывается за визгливым скрипом петель дверей, закрывающимся постуком. Пар над дымящимися кружками оседает. Виктор в тишине лаборатории пробует уйти головой во что-то, не думать, не придавать значение. Потом непроизвольно оглядывается на стол Джейса по другую сторону, набредает взглядом на эти кружки и… Расколачивает свою вдребезги. Это тупо, унизительно,мерзко. Виктор не жалуется на недостаток ума, он прекрасно понимает, что никакой алкогольной амнезии не было у Джейса и вряд ли когда-нибудь будет. Они переспали. Но этот факт можно затереть как ошибку, как случайную описку на доске тряпкой. Виктор злится и одновременно ненавидит себя за эту ошибку. Она выворачивает его наизнанку. Он знал, что не надо, но подумал, что можно. Он знал, что Джейсу не будет он интересен, но подумал, что мог бы. Виктор скрючивается над столом, над осколками кружки под ногами, брошенной в сердцах трости к ней же и бесконечно морщится, стараясь не развалиться окончательно. Через день Джейс снова попробует заговорить на эту тему, осторожно, опасливо, будто что-то начинает вспоминать фрагментами, и Виктор решает оборвать всякую возможность — холодно прерывает, говоря, что работает и хотел бы сосредоточиться. Джейс пробует потом ещё несколько раз, но так же безуспешно. Виктор не хочет с ним разговаривать на эту тему. И он не будет. Он только размазывает её в терпимых дозах по своим размышлениям, думает, переигрывает, старается найти лишние запятые, не те знаки. Вероятно, Джейсу просто не понравился секс с ним. Пьяными ещё ничего, но возвращаться к повтору подобного уже не хотелось: Виктор дёргался, у него упал посреди процесса, что пришлось поднимать минетом, с ним нельзя сделать лишнего страстного движения, чтобы не сделать больно. А ещё он был пассивен под конец, просто лежал бессильно, тоже мало приятного. Или Джейсу нужно было проникновение, а Виктор не дал ему нужного. Или он выглядит мерзко обнажённым. Его и трогать-то не захочется. Или, или… бесконечное или. Виктор просто не нужен Джейсу в такой роли. Им незачем об этом говорить, незачем произносить эти унизительные слова вслух, незачем уточнять, что именно произошло, чтобы он… Передумал, что им было хорошо. Не надо. Просто не надо. Их близость остаётся масляным не отстирывающимся пятном на матрасе. Виктору приходится его перевернуть, чтобы не видеть часто. С того момента они отдаляются, дистанцируются друг от друга на несколько месяцев — не в исследованиях, но в личных отношениях, блюдут черту, за которой ничего не рухнет. Затем оттаивают, время подтачивает категоричность Виктора, и видеть дурную улыбку Джейса оказывается лучше, чем вечно отворачиваться в жалости к самому себе. Спустя год Виктор думает о том, что между ними было в тот период, и это снова противно занывает под рёбрами. Думает, что от воспоминания, но оказывается — болезнь. Жизнь оказывается такой короткой, бездушно некрасивой, все её наивысшие точки кажутся всего лишь холмами, но никак не величественными пиками вершин. Виктор поднимается на тысячу метров и уже умирает. Ничего не покорил, ни у кого не остался в сердце. Безымянный живой мертвец из Зауна — таких тысячи. Но Виктор хотел увидеть вершину. Хотя бы одну. И в пятый раз — в последний — он слышит фразу выше, чем мог раньше. Джейс отныне не пробует бесконечно коснуться его, чтобы выразить привязанность — отшатывается, уворачивается, скрипит зубами, боясь движения худых пальцев. Он сносит молотом приспешников, боясь и зверствуя, талдычит про то, что Виктор — настоящий Виктор — не стал бы так поступать. Кто такой этот настоящий Виктор?.. Умирающий парень, не сделавший абсолютно ничего?.. Джейс мечется, кричит, ловит его взгляд — он так ищет в нём его, но неизвестно зачем. Они встречаются у хэкс-врат. Пилтовер смолкает в спокойной тишине. Джейс стоит на одном колене, держится устало за молот. Его дыхание ритмично взбивает клубами воздух. — Это бесполезно, ведь так?.. — спрашивает хрипло, не оглядываясь. Спокойный шаг отдаётся железным постуком. — Я не желаю тебе зла. Джейс дёргает головой. — Знаю. Но это всё равно зло. Быть может, ты когда-нибудь услышишь и поймёшь это. Виктор останавливается за его спиной. Как много раньше эмоций поднималось вслед за этим тёмным затылком, широкими плечами, росчерком ресниц в полупрофиль над карим взглядом. А сейчас — пусто. Как и должно быть при принятии решений. Джейс выдыхает тяжело, долго. Поводит пальцами в расслаблении на молоте. Закрыв глаза, произносит шёпотом: — Таргонов пик. Лёгкое касание пальцем середины лба, распахиваются золотом глаза, вытягивается тело под натягиванием струной. Ворох чужих эмоций, воспоминаний, чувств проносится обрывистой кинолентой. “Мне нужно встретиться с Виктором”. “Опять?.. Ты обещал, что мы завтра проведём вместе вечер”. “Послушай, он мой… друг. Я думаю, что это важно”. “Я уже не могу слышать его имя. Не произноси его”. Разговоры, смазанные лица, обрывки. “Ты был с ним?..” “Что?..” “Ты снова был с ним, да?.. Он действительно тебе важнее?..” “О чём ты?.. Виктор мой…” “Прекрати врать себе и мне!” Силуэты растираются по пространству звёздной крошкой, темнота переливается, вытачивая линии помещений, картинок. Комната в общежитии, косые лучи тёплого света. Джейс переставляет трость к постели, осторожно присаживается на край, смотрит на спящего Виктора. Улыбается. Аккуратно поправляет рукой взлохмаченные волосы, склоняется поцеловать в макушку. Плещется невидимая вода, размывает образ, переливает цвета в другие, серые, вырисовывает стены лаборатории, ставит оранжевую кляксу у дверей. “Мой мальчик, то, что мне говорят…” “Не нужно, профессор, я всё решил. Давно нужно было… Я идиот, что боялся этого. Сейчас не хочу ничего слышать, ни о себе, ни тем более о Викторе”. “Джейс, не в моих правилах лезть в дела сердечные, но… послушай не меня, так хоть мой опыт. Совмещать любовь и труд жизни — великая ноша. Я рад, что ваши отношения с Виктором вышли на новые уровни…” “О чём вы?..” “Боже правый, Джейс, там общежитие на ушах стоит от вашей прошлой… очень любознательной друг к другу ночи!.. Но да дело не в том, что было, а в том, что ты не можешь делать Виктора даже из благих чувств своим щитом”. “С чего вы взяли, что…” “Джейс, ты прикрылся им на ужине с гильдией. И мне было бы безразличны недовольства многих из них, но я переживаю за вас, за то, что будет с Виктором…” “Что они…” “Ничего. Пока ничего. Но это общество, в котором… при необходимости могут быть жестоки к тем, кто неудобен. Меня считают за простачка, но поверь мне, мой друг, это то, что уберегает от инсинуаций. Пока вы под моей защитой, но хэкстек настолько быстро раздвигает границы, что, я боюсь… скоро то, что может даже теоретически препятствовать и отодвигать людей от него, будут безжалостно…” “...уничтожено…” “Я опасаюсь таких слов, Джейс, но они всё ещё существуют и не зря придуманы в нашей речи. Я понимаю, что любовь и глубокая связь — безмерно ценны, но когда это сопряжено с наукой… Обострённые чувства подпитывает наши страхи, становится уязвимой точкой. Сколько я повидал тех, кто вместе создали невероятные изобретения, а после обратили их друг против друга… Ох, Джейс. Я верю, что всё это не относится к тебе и к Виктору, но мой долг предупредить”. Смазывается акварелью полупрофиль, росчерками подносится ладонь к лицу, выгибаются брови. Джейс отворачивается к столам, оглядывает чашки с чаем, приготовленные для разговора. “Что вы предлагаете?..” “Защити тех, кто любим, мой мальчик”. Защитить — какое невероятно человеческое и эмоциональное слово. Неся благое намерение, оно уничтожает мир вдребезги, под его щитом вершатся судьбы и измельчаются чужие. Защищая, убивают. Как горы, защищая от недоступной высоты, убивают на подъёме. Но для науки нет пределов и защиты. Виктор окидывает взглядом открывшийся горизонт с Таргонова пика, выдыхает паром, щурит глаза на брезжущее вдали солнце на перине облаков. Он стоит вне времени и человеческих мерил, пробует созерцать величие этой точки. Но его… нет. С пенопластовым скрипом посох взрывает снег, протыкает его на шаг дальше. Виктор накидывает капюшон и начинает спуск вниз. Влачатся грузно следом подолы обмороженной мантии. Когда он спускается до тела таргонца, он останавливается подле его зелёных сапог, всматривается в укрытое таким же капюшоном, как и у него, лицо. На мгновение кажется, что там он — настоящий Виктор. Виктор, что шёл к вершине, но так её и не достиг. Виктор, что не смог спуститься и падает, заметаемый снежными ветрами до безымянности. Виктор, что умер здесь. Порывы вьюги колеблят сосульки на бороде, покрывают инеем ресницы. Виктор стоит с возвышающимся посохом рядом, смотрит в обезличенный череп. — Ты правильно сделал, что остался здесь. Наверху ничего нет. То, что названо Таргоновым пиком, не является им — парадокс человеческого мышления. У Виктора есть вечность, чтобы думать об этом, размышлять, пересматривать фрагменты чужой памяти, касаясь теперь каменного изваяния на вершине башни. Но память — хрупкая структура, в ней хранятся какие-то обломки с уже заранее известными смыслами, а расшифровок — нет. Тому Виктору, прошлому Виктору, настоящему Виктору, стоило спросить хоть раз об этом значении. У него было целых пять попыток, но он так этого и не сделал. Хотя время — лишь одна из материй. Можно не думать о прошлом, если сделать его будущим. Посох врезается в снег, противясь налегающему бурану. Снежная крупа мечет, воет, заметает напротив две хрупкие фигуры ребёнка с матерью. Защитить. Такое странное и отдающееся эхом слово где-то в глубине. Он вскидывает посох, врезается ступнями с силой в земь, чертит руны, те расползаются голубыми знакомыми кругами по пространству, насыщаются цветом и силой. А затем — свет. Взгляд Джейса в детстве настолько же яркий, искристый и распахнутый, каким он запоминает его, хоронит в ларце воспоминаний. Наверное, им не стоит разговаривать. Как и всегда. Но, когда Виктор отворачивается, чтобы уйти, он слышит это. В шестой раз. — Что значит для тебя “таргонов пик”?.. — он поводит головой из-под капюшона, собственный голос за вечность одиночества иссыхается до дребезжания связок. Судбоносный мальчик позади робеет в неуверенности, поджимает варежки и отвечает нетвёрдо: — Момент, ради которого ты живёшь и будешь готов умереть… Папа говорил, что такое чувствуешь, всходя на вершину Таргон… Виктор смаргивает, опускает взгляд. И впервые за долгое время — дёргает уголками губ в чувствах. Отворачивается. Переступает посохом. — П-постойте!.. Кто вы?.. Я вас ещё встречу?.. Обязательно, Джейс. На таргоновом пике.