Поэзия душ

      Атлетические булавы по очереди взлетали в воздух: детские, но уже натренированные руки не допускали ни единой ошибки. Каждое движение было уверенным, отточенным, словно продиктованным не сознанием, а инстинктом. Девочка лет десяти, с двумя небрежно собранными хвостами, один выше другого, сосредоточенно подбрасывала палки в воздух. Её взгляд, устремлённый куда-то поверх голов случайных зевак, будто не замечал их присутствия. Для неё это был лишь способ выжить, заработать пару монет или хотя бы огрызок хлеба. Её мысли, однако, не были так же чётки, как её движения. Тёмная пелена тревог и усталости незримо нависала над ней. Она думала о матери, которая лежала дома, слишком слабая даже для того, чтобы подняться с кровати. Мимолётная слабость овладела её вниманием, и руки дрогнули. Игровые дубинки, выбиваясь из ритма, глухо упали на землю. Девочка замерла. Но её провал остался незамеченным — толпа уже отвлеклась. Ласкающий, успокаивающий звук киннора сменил её представление. Струны, подчинённые худым и умелым пальцам, пели так, будто каждая нота несла в себе тайное утешение. Жители, привлечённые этим тонким, как сама жизнь, звучанием, сгрудились ближе, забыв об акробатическом номере. Девочка подняла глаза на незнакомого музыканта, что, казалось, поглощал весь воздух вокруг. Она медленно отошла, подбирая свои дубинки, но не могла оторвать взгляда от него. Возможно, это была зависть к его вниманию, а может, тихая благодарность за то, что её неудача осталась незамеченной. Подбирая истрепанную коробочку, где уже валялось небольшое количество монет, она в последний раз оглянула барда, прежде чем скорее покинуть это место. Она посчитала, что внимание было украдено не зря. Завораживающее звучание заставляло каждого застыть, снижая звуки до самого минимума, лишь бы усладиться этой мелодией. Его руки, по ощущениям, слившиеся с инструментом, получали радостные выкрики. Последний атлетический атрибут, помещённый в сумку, позволил ей, не теряя времени, юркнуть между тесно стоящими людьми, ловко скользя сквозь толпу в направлении, где, как она знала, скрывался её настоящий спасительный шанс — дом Морвенны. И совсем не теряя времени, пробегая сквозь собирающуюся толпу, незаметно в суматохе аплодисментов, она поочередно вытаскивала кошельки из чужих карманов, привычно ощущая под пальцами ткань и металл, — быстрые, ловкие движения, отточенные до автоматизма. Сноровисто доставая оттуда случайное количество монет, роняла бумажники около их владельцев, создавая случайное стечение обстоятельств. Яркими пятнами мелькая среди суетящихся людей, ее изношенная временем, наплечная сумка наполнялась богатством. Действия были настолько привычными, что напоминали танец между жителями: тихие, неприметные, настолько непринуждённые, что некоторые даже одаривали её слащавой улыбкой, не замечая, как расстаются с деньгами.       Добраться до пригородной избушки травницы было непросто, и это раздражало её сильнее всего. Она никогда не знала, окажется ли Морвенна дома, всегда ожидая её до последнего. Этот раз не стал исключением — привычно постучав несколько раз по деревянной двери, она не услышала ответа. Теперь, сидя на пороге, маленькая жонглёрша только и надеялась на скорейшее возвращение хозяйки. Она подтянула колени к груди, вцепившись пальцами в ремень сумки, спрятала лицо в рукава. Время тянулось медленно, словно густая патока, оставляя на душе липкий осадок тревоги и отчаяния. Циркачка считала секунды в голове, но не успела дойти и до минуты, как сорвалась. Оставив сумку у двери, она обошла дом, выискивая хоть одно не занавешенное окно, любой признак жизни, чтобы убедиться, что Морвенна не просто избегает её. Небезосновательный страх преследовал её всегда. Потеряв всё, что у неё было, она жила с мыслью, что может лишиться и единственных двух близких ей людей. Тишина казалась невыносимой. Привыкшая к вечному шуму, людским голосам, звонким выкрикам на улицах, она чувствовала себя чужой в этом неподвижном, замершем пространстве. Каждый её шаг по траве звучал слишком громко, дыхание будто отдавалось эхом. Тишина била по ушам сильнее, чем любой раздражающий звук, словно сама пустота напоминала ей, как мало у неё осталось. Вернувшись к двери, она машинально провела пальцами по разрезу на бедре, проверяя, не разошлась ли ткань. Но вместо привычного края её пальцы наткнулись на что-то неровное. Она резко посмотрела вниз и увидела — разрыв. Грубый, растянутый, неестественно широкий. Сердце тревожно дрогнуло. Значит, за что-то зацепилась в толпе. Досада быстро переросла в гнев. Не из-за самой ткани — одежда у неё всегда была потрёпанной, привыкла. Но теперь, когда и этот сюрко оказался испорчен, ощущение хрупкости её мира стало почти нестерпимым. Всё вокруг будто рвалось на части, и ничто нельзя было удержать в целости. Совершенно обиженная на всё происходящее, она гневно откинула сумку к двери, а сама тяжело опустилась на траву, используя её вместо подушки. Пальцы сжались в кулаки, а губы дрогнули. Всё вокруг будто рушилось — раз за разом, с каждой новой потерей, с каждым разрывом, будь то ткань или что-то большее. Внезапные позывы мыслей ее несчастья довели ее до слезливости, неизбежные мысли о собственном бессилии толкали к тому, чего она всегда старалась избегать. Но слёзы не помогли — ни облегчения, ни ответа на вопрос, почему всё идёт наперекосяк. Только тяжесть на веках и ноющая усталость во всём теле. Амели свернулась калачиком, вцепившись пальцами в край своего испорченного сюрко. Она говорила себе, что просто приляжет ненадолго, что поднимется, если услышит хоть какой-то звук. Но глаза закрывались, мысли спутывались, дыхание становилось ровнее. Она не заметила, как окунулась в царство снов, успокаивая бурю.       Морвенна вернулась поздно. Дом встретил её тишиной, но уже с порога она почувствовала что-то непривычное. Спуская капюшон, девушка приподняла свою кружевную вуаль, едва привыкшими к полумраку взору, ступая ближе, замерла, замечая милейшую, однако не очень безопасную картину. На пороге, поджав ноги, спала девочка — крошечная, растерянная, закутавшаяся в собственные руки, словно пыталась спрятаться от целого мира. Она склонилась, позволив вздоху растворится в воздухе, почти шёпотом, произнесла:       — Сквозь ветер и ночь ты искала огни, что же сердце тянуло к двери, где лишь холод и камень немых? — Ее пальцы, прохладные после вечернего воздуха, слабо коснулись плеча ребенка. Амели дёрнулась, судорожно вдохнула, но сон ещё не отпустил её полностью. В груди гулко стучало сердце, дыхание сбилось, а мир вокруг казался неясным, словно смазанный неумелыми мазками.       — Мэтресс Белмар! — Голос сорвался, дрожащий и отчаянный. Она будто выпала из кошмара прямо в этот холодный вечер. Но страх не отпускал, и, поддавшись первому порыву, как истинное дитя, она в считанные мгновения разрыдалась, уткнувшись в плечо девушки. Они остались среди помутневших звуков ночи и тихого, неровного всхлипывания. Совершенно молча, аккуратно и с искренним интересом травница поднялась с колен, помогая встать шуту, распахивая дверцу своего небольшого поместья. Внутри догорали свечи — Морвенна никогда не гасила их, позволяя им затухать самим, а после заменяла новыми, отлитыми собственными руками. Комната была в самый раз для одной персоны, тем не менее задекорирована своеобразно, будто описывая Морвенну из недр её души. Связки сушёных трав свисали с потолочных балок, отбрасывая на стены тонкие, ломкие тени; стеклянные колбы тускло поблёскивали в остатках огня, а воздух был густым — терпким, пряным, с лёгкой горечью некоторой зелени. Здесь пахло не домом — убежищем, полностью оформленным опытным мастером.       Всхлипы Амели стихли, она наконец почувствовала ту безопасность, что ждала. Тишина больше не давила, она укрывала.       — Простите меня, Госпожа, я так перепугалась… — Она старалась спрятаться, опуская свой взгляд в пол, терпко потирая края порванного табарда. Ведьма лишь оценивала взглядом, своей привычной улыбкой, не проявляя ни капли эмоций, протягивая карманнику временную пижаму.       — Эта ночь - не враг, здесь стены хранят и не пустят во мрак. Оставь свою ношу за дверьми, и сон залатает твою усталость. — Но даже без слов, жонглёрша поняла ее давно, ложась на чужую кровать. Она часто оставалась у нее, будь то день или ночь: Старшая всегда была готова принять её. Сон настиг быстрее, чем она успела упасть на мягкую подушку. Несколько мгновений Белмар просто наблюдала — тем долгим, внимательным взглядом, словно пытаясь сохранить её хрупкую от всего мира. Затем тихо опустилась к столу. Игла сверкнула от огня свечи. Изношенное одеяние послушно лёг к ее коленям. Тонкие, элегантные пальцы ловко провели нить: и даже обычное плетение у неё было маленьким искусством, соединяя нитки в мягкий узор. За окном густела ночь. В колбе медленно закипала тёмная настойка, травы потрескивали в огне, и дом дышал ровно, спокойно. Она готовила зелья для её матери, штопала одежду и незаметно отдавала этой заботе свой единственный ночной отдых. За окном густела ночь, травы тихо трескались в очаге. Дни шли, и Морвенна помогала ей за небольшую плату — набирать легкие травы для неё, при условии что Амели перестанет воровать, что стало ей большим испытанием.              В то же время, далеко от окраин, музыкант стал частым гостем Королевства Лиондерии. Андрес, как королевский страж, не мог не заметить нового поселенца — раньше ему не приходилось сталкиваться с ним. Он всегда стоял в стороне, анализируя, ожидая угрозу. Ему раздражало, как бродяжка ловко выхватывает опавшие монеты с рук, не спеша, словно играя, оставаясь невидимым для остальных. Но чем дольше он наблюдал, тем яснее ощущал: это раздражение странным образом превращалось в внимание, которое он не привык отдавать посторонним. Окутанный пеленой вопросов без единого ответа, он смутился, но значения этому не придал, продолжая следить за поэтом. Каждый день до него долетала его мелодия — то далеко, то близко. Аарон выбирал новые места для своих маленьких выступлений, и лишь одна композиция зацепила стража так, что сердце сжималось до атомов, оставляя странное, тихое желание идти за звуком, куда бы он ни привёл. Каждый день Андрес ловил ту же мелодию, что-то в ней цепляло глубже, чем он привык замечать.       Он стоял на своём участке, глаза холодны и внимательны, плечи выпрямлены, но где-то внутри тихо дрожал странный импульс, который он не мог назвать. Музыка доносилась то издалека, то совсем близко, словно Аарон знал о нём больше, чем следовало. Он пытался отвлечься на обычные обязанности: проверял улицы, отмечал прохожих, изучал движения толпы, но аккорды снова возвращали его взгляд к пустому пространству, где стоял бродяга. Иногда Андрес ловил мелькнувший смех, лёгкое движение рук, как будто музыка сама оживала в воздухе, и в этот момент страж ощущал странное — почти болезненное желание понять, узнать источник всецело. И всё же он оставался на своём месте, не подходил, не вмешивался.       Это было запрещённое чувство, бессмысленное и невозможное, но оно тянуло его каждый раз, когда Аарон исчезал за углом с новым мотивом и отрывком. Музыка становилась для него путеводной нитью, тихим эхом, которое шептало о том, чего не может быть, о том, что нельзя назвать. Однажды, испытывая переизбыток эмоций, Андрес разозлился на самого себя, будто предал честь защитника, ведь нередко отвлекался на данные поэзии.