Держать себя в узде

      Праздники в Юньмэне громкие — и Пристань Лотоса мало чем отличается в живости от своих земель. Здесь шумно и радостно, а празднование не заканчивается, даже когда ночь отражается в спокойной глади озёр. Только фонари зажигаются, снова возвращая миру свет и позволяя продолжить.       Лань Цижэнь бежит от всего этого так скоро, как позволяют приличия — ссылается на то, что в главной зале слишком душно, и покидает её до того, как ему успевают предложить воды или что там ещё могут предложить в такой ситуации.       В Облачных Глубинах не так. Не хуже и не лучше — по-другому. Сдержаннее, спокойнее, тише. Привычнее. Наверное, потому, что дома не принято праздновать с таким размахом, ему сейчас так неуютно. А может, потому, что от одной мысли об этой свадьбе ком подступает к горлу.       Как это глупо, если подумать: врать им запрещено, а делать вид, что всеобщую радость разделяешь — необходимо, ведь иначе это посчитают неуважением.       Громкое гуляние остаётся позади — Лань Цижэнь, погружённый в мысли, подходит к озеру, у самого берега которого стоит небольшая аккуратная беседка. Он уже готовится ступить на деревянный настил и дать себе немного отдохнуть здесь, прежде чем вновь вернуться к музыке и разговорам, но, едва подняв глаза, замирает.       Эта беседка стоит далеко от главного зала и украшена далеко не так пышно, как те, что ближе к резиденции, — и несколько тускло горящих фонарей, конечно, вовсе не могут спрятать облачённую в роскошные одежды фигуру. Красный шёлк свободными волнами струится от плеч к ногам, тусклый свет выхватывает золотые украшения в собранных в сложную причёску волосах. Далёкие отзвуки музыки окончательно меркнут в сознании — а перед глазами остаётся лишь этот образ.       Она не смотрит в его сторону и, кажется, так погружена в свои мысли, что даже не замечает происходящего вокруг, — но ему и не нужно видеть лица, чтобы понять, кто перед ним. Возможно, именно поэтому стоит уйти, пока его не заметили, — но тело словно и правда парализует. Он не может оторвать взгляда, как ни старается.       Под ногой всё же скрипит доска, и Юй Цзыюань тут же поворачивается на звук. Тонкие брови при виде его как-то странно дёргаются, и Лань Цижэнь спешит опустить голову и сложить перед собой руки в приветствии.       — Третья молодая... — он запинается на полуслове, когда направленный в пол взгляд всё же выхватывает красный подол её одеяний. И тут же поправляется, сгибаясь в поклоне чуть глубже, чем того требует приветствие… старого друга. — Точнее, госпожа Цзян. Прошу прощения. Я не хотел мешать.       Юй Цзыюань выдыхает резко, и в этом выдохе он точно слышит недовольство — слишком это её эмоция, чтобы можно было с чем-то спутать. Лань Цижэнь понимает, что ему нужно уйти. Он выпрямляется и уже почти готов развернуться, когда слышит её голос:       — Вы не мешаете, второй молодой господин Лань, — ровное «вы» режет слух, но он заставляет себя проигнорировать это. Цзыюань отворачивается и, подперев рукой подбородок, небрежно бросает: — Можете остаться. Более тихое места тут вы вряд ли найдёте.       Лань Цижэнь на несколько мгновений замирает в нерешительности. Золотые узоры на одеждах Цзыюань едва заметно поблескивают в тусклом свете фонарей. Как будто напоминают, что, несмотря на разрешение, его присутствие здесь больше неуместно. Ему требуется несколько долгих мгновений, чтобы убедить себя, что он не делает ничего непоправимого, и, сделав несколько шагов вперёд, сесть в беседке напротив.       Потом за такое своеволие он заставит себя принять самое строгое наказание, но это он сделает потом.       Они молчат — говорить не о чем и незачем. А может, они просто слишком хорошо помнят, что оба всегда ценили тишину. Это безмолвие против воли отбрасывает мыслями сразу на несколько лет назад.       «Опять сбегаешь от надоедливой болтовни, второй молодой господин Лань?» — спросила Цзыюань однажды, когда во время ночной охоты адепты их кланов пересеклись и вместе остановились на привал на опушке леса. Она словила его вдалеке от галдевших, делясь друг с другом впечатлениями дня, адептов — как будто точно знала, где его искать и как именно поддеть. А даже если и не знала, получилось у неё и одно, и второе.       «Кому-то ведь нужно проверить окрестности», — это, пожалуй, можно было бы счесть за оправдание — звучало оно точно так. Но Цзыюань не стала никак комментировать ни отведённый взгляд, ни не очень содержательный ответ.       «Разумно, — только и ответила она с усмешкой, явно подыгрывая, а не веря наспех придуманным объяснениям. А потом вдруг стала рядом, не касаясь даже краешком широких одежд, но всё равно давая почувствовать присутствие. — Я могу составить компанию?»       Лань Цижэнь мог не терпеть большие собрания людей, не любить быть вынужденным находиться в окружении тех, чьи взгляды шли вразрез с его собственными. Но Юй Цзыюань не подходила ни под один, ни под второй критерий и более того — она была Юй Цзыюань. И этого хватало с головой.       В года их юности ничто на свете не заставило бы его отказаться от её компании. Сейчас… Сейчас ему бы следовало отказаться — а он вместо этого сидит напротив неё и вспоминает их общее прошлое. Похоже, недалеко он от своей юности и ушёл — пусть и сидит уже сегодня на месте главы клана, заменяя брата.       — Ещё раз примите мои поздравления, — когда молчание становится уже совсем невыносимым, Лань Цижэнь решает сказать наконец хоть что-то. Даже если сам собственным словам едва верит. — Это... Большое и радостное событие.       — Большое... — не оборачиваясь, повторяет за ним Цзыюань, и с её губ тут же слетает саркастический смешок. — Это точно.       В этом смехе слышится то ли горечь, то ли обида — Лань Цижэнь понять не может и только поэтому поднимает на неё взгляд, пусть это всё ещё и кажется совершенно неуместным. Понять, что происходит в её душе, этот взгляд не помогает вовсе, зато внезапно с ещё большей силой, чем прежде, открывает кое-что другое.              — Вам очень идёт красный, — и если в прошлых его словах главной была вежливость, то теперь они звучат так искренне, как только это возможно. Вот только в ответ он слышит лишь всё ту же едкость, от которой в голосе Цзыюань за время их общения уже успел даже отвыкнуть:       — Я бы предпочла в этот день облачиться в белое.       Он уверен, что она имела в виду цвет траурных одежд (Цижэнь прекрасно знает, что свадьбы этой она никогда не хотела), но руки всё равно в нервном жесте поправляют несуществующие складки на собственном ханьфу.       «Молодой господин Цзян достойный и благородный человек, — Лань Цижэнь невольно вспоминает собственные слова, сказанные, когда он только узнал о приближающейся свадьбе. Сейчас они кажутся куда более странными, чем прежде. И ещё менее убедительными. — Многие юные девы хотят такого мужа».       «А никто не говорит, что он плох, — он, наверное, никогда не забудет тот взгляд, которым его одарила в тот день Цзыюань. Серьёзный до предела, приковывающий к месту, разочарованный. — Но разве ты сам хотел бы брака без любви?»       Лань Цижэнь не нашёлся с ответом тогда — и сейчас тоже вряд ли нашёлся бы, спроси она снова. Цзыюань, к счастью, ни о чём не спрашивает, но он всё равно зачем-то думает над ответом, который не дал прежде и которого от него уже точно не потребуют теперь. Поздно — и бессмысленно.       Порыв ветра заставляет фонари закачаться, и по беседке беспорядочным мерцаньем разбегаются отблески света. Лань Цижэнь неосознанно прослеживает путь некоторых, и, когда фонари перестают колыхаться и свет замирает, его взгляд останавливается тоже — на Цзыюань. И как бы правильно ни было его отвести, он не может.       Она красива, как статуи в храмах, как в первую их встречу и во все последующие, нет, даже лучше. Одновременно такая близкая и такая далёкая.       — У вас причёска... — произносит Лань Цижэнь, замечая, что ветер всё же вытянул одну из прядей сложно уложенных волос. — Немного растрепалась.       Лишь теперь Цзыюань поднимает на него взгляд. Смотрит немного растерянно, так, словно вместе с развалившейся причёской развалилась и вся её бесстрастность. Она резко поднимает руку к голове и ощупью пытается найти непослушную прядь.              — Здесь? — спрашивает Цзыюань, касаясь волос совсем не с той стороны, там, где они всё ещё аккуратно убраны и лежат ровно так, как нужно.       — Нет, немного... — Лань Цижэнь порывается объяснить, но понимает, что это займёт слишком много времени, и, не успев подумать, поднимается, делает несколько шагов к ней, чтобы помочь. — Позвольте мне, так будет быстрее.       Только когда Цзыюань бросает на него удивлённый взгляд, он понимает, что действие это совсем неуместно. Теперь, когда она не только невеста, но уже и жена, он не должен даже предлагать подобного, и им обоим это известно. Но Цзыюань не только не напоминает об этом, но и не пытается возражать. Она лишь убирает руку от головы и поворачивается на скамье так, чтобы ему было удобнее. Лань Цижэнь колеблется несколько мгновений — а потом всё же делает неуверенный шаг вперёд и осторожно касается выбившейся пряди.       Которое уже по счёту правило он нарушает этим жестом? Ему об этом совершенно не хочется думать, пусть и следует.       Волосы у Цзыюань непослушные, как сам же её характер, а его руки по непонятной причине дрожат, и поначалу казавшаяся лёгкой задача оказывается сложнее в тысячи раз. Лань Цижэнь думал, что быстро справится и уйдёт, не искушая себя и дальше, но прядь не поддаётся его неуклюжим попыткам осторожно спрятать её в причёске и только вытягивает за собой другие, оставляя на голове всё больший беспорядок — и как будто волосок за волоском нарушая только было принятую им новую дистанцию между ними. Это вовсе не помогает.       Он читает про себя поочерёдно тысячи выбитых на Стене Послушания правил, стараясь успокоить учащающееся с каждым новым касанием биение сердца, — и среди многочисленных вариаций одного единственного «держать себя в узде» вдруг ловит себя на мысли, что Юй Цзыюань ещё никогда не была так прекрасна, как сейчас, в разбавляемой лишь тусклыми фонарями темноте, с разваливающейся на глазах причёской и в контрастирующих с его почти траурным одеянием красных одеждах.       «Волосы третьей молодой госпожи Юй очень красивы», — далёким эхом проносится в голове фраза, сказанная давно, едва ли сильно позже их знакомства: тогда он тоже помогал ей с причёской и руки тогда тоже дрожали, а сердце заходилось бешенным ритмом где-то у горла.       «Только волосы?» — перед глазами как сегодня видится задорная усмешка. Острая, но вовсе не ядовитая, как порой бывало.       «Нет. Не только».       — Третья молодая госпожа Юй прекрасна во всех отношениях.       Лань Цижэнь слишком поздно понимает, что повторяет собственные слова из прошлого вслух, — ровно в тот момент, когда Цзыюань под его руками крупно вздрагивает. Он статуей замирает вместе с этой дрожью, так и не выпустив прядь волос из пальцев.       Само время растягивается в вечность и кажется, что даже до этого пусть и приглушённо, но долетавшая до слуха музыка затихает вовсе. Юй Цзыюань больше никак не реагирует, сидит также неподвижно, как замирает он. И лишь через несколько безумно долгих мгновений осторожно поднимает руку, не касаясь его пальцев освобождает волосы и встаёт.       — Знаете, всё же не нужно, — упавшим голосом произносит Цзыюань и делает несколько нетвёрдых шагов вперёд, подальше от него. — Я лучше отыщу Цзиньчжу, она поправит, — продолжает она, после чего поворачивается и кланяется, наверное, впервые за всё их знакомство не смотря с вызовом в глаза, а наоборот, старательно пряча взгляд за сложенными перед собой руками. — Мне в любом случае уже пора возвращаться к гостям. Надеюсь, вы наслаждаетесь праздником.       Она прощается с ним, как с незнакомым, — и, не дожидаясь ответа, уходит. Лань Цижэнь отмирает, лишь когда её фигура полностью исчезает в темноте.       Кажется, лишь теперь он окончательно понимает, почему в их клане с детства учат держать себя в узде. И что умение это ему ещё выковывать и выковывать.