Праздничное
29 декабря 2024 г., 18:03
Примечания:
Зоя и Ксюша не любят Новый год. Но встретились они именно благодаря ему. Это тот Новый год, который должен был наступить после событий во флешбеках "воронежской" серии
Зоя Новый год ненавидит. Ассоциация, что надежды умирают сразу после боя курантов, для неё сильнее, чем призрачная возможность, что они всё-таки осуществятся. Но в России не стало лучше, чем в СССР, после восстановления от дефолта не стало лучше, отец не бросал пить с первого января, никто не превращался в супергероев и не находил в себе силы исполнить всё обещанное Деду Морозу, матери, богу и своей девушке. Зоя не чувствовала себя новым человеком, когда стрелка на часах показывала одну минуту первого, и мир не менялся, подобно календарю. Это всё было иллюзиями для детей и тупых.
На студенческой вечеринке её интересуют исключительно огоньки, алкоголь и, возможно, случайный секс. Всем было проще на подобных мероприятиях, и Зоя следит за девушками, выискивая незнакомые лица, поверх бокала с шампанским, пока гомон голосов и музыки вытесняет из головы лишние мысли.
Зоя могла бы любить Новый год за это — за тот месяц предпраздничной суеты, наполненной смыслом, за ожидания чего-то волшебного и фантастического, за пять минут эйфории… Но разочарование после она ненавидела сильнее.
Но сейчас только двадцать восьмое — последний учебный день — и настроение у Зои почти радостное. Староста группы, на удивление адекватный парень, всегда знавший, как умаслить преподов, втягивает её в какое-то поверхностное обсуждение с ещё парочкой знакомых людей из института, и Зоя не против. Разговор сквозь шум постепенно перерастает в танцы, теряется из рук бокал, музыка становится громче, а Зое — веселее. Она теряет из виду старосту, знакомых, в голове звенят только слова песни, заставляя двигаться в такт мелодии — и плевать, что получается что-то нелепое — главное, что в унисон с подожжёнными эмоциями, главное, что в своё удовольствие, главное, что никаких заморочек и лишних вопросов.
А потом она натыкается на кого-то спиной, наступает на ногу и слышит смачное ругательство:
— Осторожнее, блять, можно?!
Голос у девушки до того недовольный, что Зоя рот приоткрывает в удивлении. Она фокусирует взгляд на грубиянке и морщится от того, насколько та во всеобщую атмосферу не вписывается: раздражённая, взъерошенная, словно её из берлоги вытащили.
— Ты чего такая кислая? — спрашивает Зоя вместо формальных извинений. Девушка глаза закатывает и огрызается:
— Тебе какое дело? Колбасилась — ну и дальше давай.
«Колбаситься» желания уже нет — хочется эту задиру на место поставить.
— Если тебя всё бесит, то дома сидеть надо!
— Я бы и сидела! — тут же выпаливает девушка, вроде как в сторону аргументов и фактов сворачивая, а не бессмысленной перепалки — что Зою окончательно в ступор вводит, но она, наверное, кого-то в толпе замечает, машет рукой и окликает: — Илья, блять! Илья! С-с-сука…
Видимо, Илья никакого внимания на крики не обратил, потому что девушка оттеснила Зою плечом, уже забыв про выяснение отношений, и пошла к парню напролом.
Наверное, он вытащил её из берлоги против воли — или ей пришлось притащиться сюда, чтобы забрать его, пьяного, домой.
Зоя подумала, что парни этой девушке не шли.
***
Зоя не находит себе приключений, а время близится к полуночи, и она решает сделать перекур. Балкон забит, туалет заперт, поэтому приходиться выползти на лестничную площадку. Зоя нечаянно хлопает дверью, совершенно не рассчитав силы — кажется, она тяжелее была? И с пролёта матерятся: — Ля, опять ты… Зоя поднимает глаза — и с улыбкой обнаруживает всё ту же недовольную девушку. Теперь, в свободном от толкающихся тел и в свете лампочки, Зоя может лучше рассмотреть её: одетую в треники и спортивную куртку, словно с чужого плеча. — Классный прикид, — усмехается Зоя, поднимаясь к ней и доставая свои сигареты. Девушка выпускает сигаретный дым — вишнёвый. Какая пошлость… Зоя прислоняется к ледяному подоконнику и чиркает отцовской зажигалкой, закуривая. Девушка смеривает её тяжёлым взглядом и хмыкает. — Так зачем ты сюда пришла? — продолжает Зоя прерванный в толпе разговор. То, что она снова с этой девушкой встретилась, кажется наисчастливейшим событием — непонятно почему. А может, Зоя успела выпить лишнего — или как раз достаточно для последнего пункта в её списке. — Забрать этого придурка, — бормочет девушка, подтверждая Зоину догадку. — А потом думаю: нахрена мне это всё?.. — И всё ещё думаешь? Уже, наверное, пару часов прошло… Девушка не отвечает. Зоя поворачивает голову, наблюдая за тем, как та хмурится и курит. Продольные складки пересекают лоб, брови сведены совсем немного, губы кривятся почти забавно, особенно, когда она выдыхает; Зоя моргает, понимая, что вот с ней — самое то. В груди першит от пряного очарования её видом: она умудряется выглядеть одновременно как заучка — из-за каре, прямой чёлки, круглых аккуратных очков и отсутствия даже губной помады; как гопник и, как сказала бы матушка, распоследняя прости-хосподи, при этом не теряя чувства собственного достоинства. Девушка курит, пялясь в мутнеющую черноту за окном и пятна их собственных отражений, курит и выглядит старше, чем есть. — Ненавижу Новый год, — говорит она в пустоту и делает долгую затяжку. Сигарета уже почти до фильтра скурена… Зоя курит без фильтра и девочки-припевочки с потока показательно морщат носики — девушкам такой запах не идёт. Зоя думает, что ей ничего не идёт. — Я тоже, — отвечает спустя слишком долго. Девушка усмехается, дёрнув головой в её сторону. — Зачем же ты здесь? — Сегодня двадцать восьмое. Девушка вдруг улыбается — и эта эмоция смывает с её лица всю грубость, весь кажущийся возраст и всю холодность. Зоя не может оторвать взгляд от её искрящихся глаз и облизывает губы. Может, она и напилась маленько, но… Получить леща и истеричное «психичка!» от этой девушки хочется меньше всего на свете. — У меня в планах было отвлечься, напиться и потрахаться, — говорит Зоя, прочистив горло и туша сигарету о подоконник — будто бы между делом. Улыбка девушки становится томной. — У меня в планах было забрать кого-то домой.***
У Ксюши своя квартира в Гнездеховском, доставшаяся в наследство от бабушки, и за те короткие мгновения, что Зоя успевает оглядеться по дороге в спальню, она не находит следов мужчины — и это странным образом успокаивает. Ей ли беспокоиться о чужой нравственности? Ксюша мягкая, нежная и ласковая, словно у неё всё впервые, и от такого огромного количество теплоты из чужих рук Зое крышу сносит похлеще, чем от комбинации пива с водкой. Ей вдруг за собственную резкость становится неудобно, но Ксюша стонет протяжно, по интонации очень «Да» напоминает, и гладит ладонями по спине, к себе ближе притягивая. Они слишком много целуются в губы, сбивая дыхания к чертям, и Зоя вообще забывает вдохи и выдохи делать; перед глазами плывёт и сердце колотится бешено. У Зои немеют ноги и она жмётся к Ксюше ближе, тяжело дыша ей в изгиб шеи. Про себя считает сначала до десяти, потом до ста, но сил подняться и уйти так и не находит. Надо бы — как она всегда делает, сложности ей не нужны, но Ксюша прикрывает её одеялом и обнимает, на бок повернувшись. То ли не в её правилах это — сразу после выгонять, то ли… Развивать эту мысль Зоя не хочет. Она всё равно уходит утром, осторожно выпутавшись из Ксюшиных рук. В голове немного шумит и пить хочется, но Зоя спешит до общаги — более чем довольная своей жизнью.***
Ксюша Новый год ненавидит. Ей вообще кажется, что она с каждым днём всё больше вещей ненавидит, но сделать с ними ничего не может. И если теперь, живя отдельно от родителей, Новый год можно было не праздновать, с Ильёй она разошлась — и даже не из-за той блондинки с тусы, то что делать со всем остальным было непонятно. Не то чтобы у Ксюши вообще силы есть на что-то, кроме учёбы… И о блондинке, Ксюша тоже думать перестать не могла, хоть с самого начала знала, что это лишь на одну пьяную ночь. Хоть Ксюша и не пила и подобного избегала — как раз из-за таких вот мыслей, из-за фантомных образов в голове и зудящей надежды на что-то. Лживой, зудящей надежды… Зоя пахла праздником и горечью — по всем канонам разрушенных ожиданий. Ксюша, как дура, принюхивается к мишуре на искусственной ёлке на кафедре — лишние деньги за внеурочку на дороге не валяются! — и шампанское с сигаретами сами собой запах тёплой фольги дополняют. Ксюша, как дура, думает, что если Зою до Нового года найти, то в груди болеть больше никогда не будет. И от этого сердце в тахикардии заходится, потому что осталось — два с половиной дня, а она про Зою ничего не знает — и даже не в поиске дело, а в том, что они реально друг другу в долгосрочной перспективе не подойти могут. И лучше оставить всё как есть — мимолётной радостью, как звон бокалов под куранты, пятиминутной эйфорией… и даже ещё проще — потому что месяца ожидания и предвкушения не было, значит, и после ничего не разобьётся.***
Сокурсницы в очередной раз напрашиваются отмечать на Ксюшиной квартире — четвёртый год подряд, абсолютно игнорируя то, что предыдущие три она отказывала. Её обзывали эгоисткой — она же единственная из компании, кто не живёт ни с предками, ни в общаге, что ей жмёт? Но отходили быстро, потому что Ксюша, помимо прочего, оставалась ещё и самой умной на курсе и обижаться на неё нельзя, а то без курсача, конспектов или домашки можно остаться. В этом году Ксюша, почему-то, сдаётся. Все клятвенно обещают выполнить любые её условия, лишь бы иметь возможность свободно напиться и пошуметь. Ксюша просит, чтобы пришли со своей едой — или помогли и спать разошлись по своим домам, да хоть на улицу, но только не у неё. Первого января она хочет выспаться, а не толкаться на кухне и в ванной с чужим похмельем. Ксюша не готовит никому подарков и тем, кто пришёл по-раньше, выдаёт коробки со старыми советскими игрушками, шедшие в комплекте с квартирой. Лиза, замстаросты — Ксюшина правая рука, и Маруся, староста выпускной группы той же специальности, приходят с купленными вскладчину и честно спизженными у кого-то из гаража продуктами, а Марусин парень приносит живую ёлку. Потихоньку подтягивается народ, который Ксюша мало-мальски знает, присоединяются к готовке и украшению, а потом Лара, первая сердцеедка Ксюшиного потока, приводит с собой парня и двух девчонок — даже не с их универа, из МГИМО. Они уже, кажется, выпили по дороге, потому что парень улыбается слишком широко, приобнимая Лару и одну из девушек, на нём искусственная борода, на одной девушке голубая шапочка Снегурочки с помпоном, а у другой на плечах — мишура. В ней Ксюша с замирающим сердцем узнаёт Зою. Они пересекаются взглядами, Зоя чуть шире распахивает свои огромные глаза и скалится в улыбке — но не Ксюше, а словно мимо. Она легко теряется в толпе, и Ксюша думает, что четырнадцать человек для её квартирки и ёлка до потолка — слишком много. К восьми вечера все решают, что можно открыть первую бутылку шампанского, а Ксюша даже не знает, сколько их всего — помимо сидра и наливки… В доме начинает пахнуть пузырьками, тёплой фольгой, хвоей, с балкона тянет горечью чьих-то сигарет и морозом; бубнёж советских фильмов из телевизора сменяется пением, его фальшиво поддерживают Лиза с Ларой, и звуки гудят и вибрируют, отражаясь от стен и людей. Ксюша выпивает свой бокал залпом и жмурится. Она, как по часам, отслеживает Зоино присутствие в квартире. Вот она таскает бутерброды со шпротами, вот болтает с девчонками с корпоративного управления, вот залипает на Аллегрову в телевизоре… Ксюша не пытается подойти к ней, даже оказаться в одной группке, а между тем в голове стучит: ты же хотела её до Нового года найти! Зачем-то… На вот — смотри и радуйся, праздничное желание выполнено, Дедушка Мороз постарался. У Ксюши в горле ком и плавающая картинка перед глазами, словно сюрреалистичный сон или бредовая галлюцинация… Ксюше вдруг хочется подальше от всего этого находиться, но из собственной квартиры, оставив её без присмотра, она сбежать не может. Поэтому улыбается, разговаривает, выпивает в час по глотку, поправляя очки — каждый раз, когда Зою взглядом не находит, и всё равно старается оттираться где-то в стороне, с краю. В ней ещё тумблер периодически щёлкает, роль хозяйки и хорошей девочки включая, заставляя нос на кухню совать и в тарелки, проверяя, всего ли хватает, игрушки на ёлке поправлять и прикрикивать, если кто-то перевозбуждается и решает всё вокруг себя разнести каким-то фокусом. Ксюша устаёт очень быстро — и чем к двенадцати ближе, тем тяжелее ей ноги переставлять, тем сильнее голову сдавливает — и тошнить начинает. Она украдкой из комнаты ускользает и в кухне у форточки открытой на подоконник садится. Окно во двор выходит, и в свете фонарей видно, как кучка тёмных точек готовится запустить салют. До оглушительного звона — пять минут; как всю жизнь успеть прожить за это время? В голове на автомате звучит песенка из «Карнавальной ночи» и Ксюша даже ногой в такт покачивать начинает. Находит нетронутый стакан с… чёрт, не наливкой — настойкой, хвойной… Но вкус Ксюше нравится и она смакует на языке по капле, даже не думая о том, в каком состоянии завтра проснётся. Однозначно — поганом… Все к празднику так торопятся, суетятся — а ведь это всего лишь день в календаре, такой же, как триста шестьдесят пять других. Подумаешь, конец и начало — с первого января не полярная ночь начинается, не зима; логичнее было бы, как раньше, осенью праздновать или на день зимнего солнцестояние, осеннего равноденствия… Там хоть погодный рубеж есть — а тут? Выдумка, лишний повод для нервных срывов и дыр в бюджете. Глупость — детская, наивная, от которой Ксюша всё отделаться не может. Вон, принарядилась даже — юбку плессированную надела, подарок от мамы на поступление, и блузку с кружевным воротом, накрасилась… Она этот праздник никогда не понимала, но мать с отцом то в Кремль на ёлку по блату водили, то к друзьям отцовским по работе, и все сидели за большим столом, чужие детишки клянчили сладкое и бегали каждые пять минут под ёлку — вдруг пропустили Деда Мороза? И Ксюшу это всё, словно чужие руки в толпе, трогало, задевало, под кожу лезло, зудело и навязчивой мыслью осталось, что она что-то не так делает, неправильно чувствует. Она проникнуться честно пыталась, но из раза в раз проще было спать лечь — и проспать до сессии. Ксюша слышит, как в комнате сначала затихают, новогоднее обращение слушая, а потом диким хором считать начинают. Один! Два! У Ксюши голова болит. Три! Четыре! Пять! Чувство одиночества разрастается в груди вакуумом и колючей проволокой. Шесть! Зоя же тоже Новый год не любит, но, кажется, она девочка-праздник, вот и торчит со всеми… Чужие шаги вдруг заглушают крики — крики на всю Москву, и в дверном проёме появляется Зоя с бокалом шаманского и всё ещё в мишуре вокруг шеи. Теперь ей ещё кто-то ободок с цветами, ягодами и еловыми ветками в бутонах нацепил. Ксюша силится не улыбнуться её присутствию. — Ты же ненавидишь Новый год, — хмыкает Зоя вместо приветствия — почему-то, и Ксюше требуется какое-то время, чтобы понять, какой именно объяснение Зоя хочет получить. Она вздыхает, отставив стакан, Зоя присаживается рядом, отставив свой тоже. Признаваться ей не хочется — та ведь здесь по совершенно другой причине. А Ксюша хоть какой-то гранью хочет с ней соприкасаться. — Ты тоже. Зоя кривит губы в улыбке. В той больше яда, чем радости, но Ксюша не может устоять и улыбается сама — абсолютно искренне и по-дурацки. В комнате орут «Двенадцать!» — и уже просто «Ура!», чокаясь, звеня бокалами и беспричинной радостью — пятиминутной эйфорией, желая друг другу всего, что только можно пожелать — лишь бы не упустить пьянящее чувство восторга и надежды. Ксюша понимает, что ни к чему они не придут. У Зои, похоже, что-то тоже на душе лежит, тяжелее, чем желание отвлечься — первопричина, которую Ксюша уважает и трогать не собирается. Поэтому она делает единственное, что не потребует объяснений — компромисс — снимает очки и целует Зою в губы, путаясь пальцами в волосах и мишуре. Зоя и на вкус — как праздник, и от этого уже не тошнит. — Останешься? — спрашивает, не отрываясь от неё, лбами соприкасаясь. Чувствует едкую Зоину усмешку: — Мне сказали, что хозяйка квартиры велела разойтись спать по своим углам. — А кто сказал, что я тебя спать приглашаю? — Зоя только хмыкает, снова целуя. Ксюшу это в качестве ответа абсолютно не устраивает. Надо будет, она её прямо в лоб спросит, согласна ли она встречаться… — Так да-да или нет-нет?! — выпаливает в губы, и Зоя отстраняется, раздражённая. — Да! Иначе я бы не пришла, я же запомнила адрес, — шипит и смотрит на Ксюшу недоумённо: неужели ей правда такая идиотка попалась? Ксюша хихикает с собственного тугодумства и берёт отставленный стакан с настойкой, предлагая Зое чокнуться. Они, выпивая, не то чтобы желание — запоздалое — загадывают, но делят на двоих свой собственный Новый год.
