От всего сердца

      Николай Михайлович — типичный представитель своего вида, вида полицейских, добившихся определённых успехов в своей службе — майор сорока пяти лет, проще говоря. К его заслугам также относилась молодая жена Оксана и два сына — пятилетний Алексей и восьмилетний Григорий. Майор был мало озадачен воспитанием детей, зато без устали пытался перевоспитать супругу: курник суховат, покойная мама Николая Михайловича лучше готовила, галстуки Оксана неуверенно завязывала, Колину маму ей бы в учители, да и в постели с женой, честно сказать, скучновато; в этом мама Николая не успела преуспеть. Обручились спустя два месяца после знакомства, и пусть родители Оксаны настаивали повременить с браком, Николай подавил все протесты, протащил невесту от входа в здание ЗАГСа до регистрационной книги, как крузак ржавую ниву.       К слову о машинах, Николай был доволен своим Land Cruiser’ом 200 поколения; надо сказать, что именно Land Cruiser удачно соответствовал габаритам Николая, а никак не наоборот. Пересядь он в машину «полегче», точно бы ощутил каждую кочку, встретившуюся с просевшей подвеской. На работе над его весом не смели шутить; единожды Николай Михайлович услышал от бывшего напарника, многим похожего на него хотя бы формами, что в техпаспорте Колиного крузака нужно дописать вес самого Коли, чтобы избежать неприятностей на переездах и мостах. Николай тогда чудовищно оскорбился, масляной от пикши в кляре ладонью он хлопнул товарища по спине, оставив, как в песне Сектор Газа, «индийский знак», оставшуюся часть смены они провели в тишине.       Положа руку на сердце, которое у Николая Михайловича было по-ментовски холодным, служил Отечеству он не до конца порядочно, строго говоря, жадно драл Родину-мать, как не изгалялся над Оксаной в их брачную ночь. В своём кабинете Николай чувствовал себя как дома, а к клиентуре был строг так же, как с супругой.       Если и были пёзды, которые натерпелись столько же, сколько родные пенаты, то это были весьма похожие друг на друга, узенькие вагинки девочек-близняшек: Светы и Людмилы — двух семнадцатилетних блондинок-нимфеток, дочек капитана полиции Егорова; стоит отметить, что папенька не отдавал кровинушку на произвол судьбы, Николай Михайлович делал всё аккуратно и тихо — забирал сестёр из колледжа по просьбе Егорова, садил на заднее сидение машины, кормил мороженым, после чего приступал к вечерним классам; деревянной палочкой от эскимо тыкал клитор Светочки, усевшейся ему на колени, пока Люда выцеловывала его розоватую шею. У майора полиции губа не дура: у обеих девочек в груди двоечка, но круглые ягодицы давали сто очков вперёд, папенька давал деньги и на реснички, и на губки, бровки; нередко Николай Михайлович сам подвозил Свету с Людой до салона, а позже апробировал результат. Девочки прилежно учились праву и экономике с утра, а к полудню обсасывали Колины седоватые мудя, за что получали сполна — сколько не получают работницы древней профессии. Во всем перформансе Михайлович находил некоторую иронию — будь Егоров майором, а Николай — капитаном, поёбывал бы Егоров его сыновей?       Такой детокс, как принято говорить в Интернет-ресурсах, хотя о таком его виде лучше нигде не заикаться, расслаблял Николая после тяжёлой смены. Было время, когда он махал полосатым жезлом, стоя на обочине междугородней трассы, сейчас у Николая Михайловича свой кабинет, стол из красного дуба, посеребрённый портсигар с выгравированным на крышке российским гербом, какому позавидовал бы сам Воланд, набор именных ручек Parker в тисовых подставках, Iphone последней модели и золотой зажим для галстука. Тем не менее грезил Николай Михайлович о безбедной жизни американского дедушки с горой внуков, гольфом по субботам и номером Светы и Люды на быстром наборе.

***

      Утром воскресенья, погожим утром третьего февраля, чёрный Iphone Николая Михайловича издал опостылевший звук телефонного звонка, на который майор полиции нехотя ответил: из трубки послышался голос сестры Марии, которая, прерываясь на шмыги и всхлипы, прогудела, что их с Колей родной брат умер вчерашней ночью из-за оторвавшегося тромба бедренной артерии. Шестидесятилетнему слесарю Степану Михайловичу давно пора на покой, думалось Николаю, но в слух он невнятно буркнул что-то в динамики импортного телефона, пообещал организовать похороны и повесил трубку, вновь улёгшись спать.       К полудню следующего дня приехала Мария с другого конца Москвы, затрещала своим высоким голосом и затрясла обвисшими грудями, пока плакала на кухне, успокаиваемая бледной Оксаной. Пришли извещения, описи, в конце концов заключение о смерти из морга, бумаги сыпались в почтовый ящик Николая, а тот наблюдал, как они дрожат в пухлой руке его сестры Маши, стоило ей начать их читать. Сопли Маши, засохшие на Колином плече, вынудили его собраться и поехать в ближайшую церкву, чтобы заказать отпевание усопшего.

***

      Николай нередко слышал, как молодые бесоёбы-экстрасенсы рыщут по МКАДовским пустырям в поисках кладбищ, но ещё ни разу майор полиции сам по таким не бродил по пути в пригородную церковь. Его Land Cruiser остался на обочине рядом с теплотрассой, пока владелец едва переступал с ноги на ногу, идя к покосившимся воротам церкви по узкой просёлочной дороге. Показался белокаменный храм с крохотными окнами и низкой папертью, укрытой синим профнастилом, поодаль рос ясень и пара берёз, в тени которых скрывались уличные сортиры. На пороге стояла хрупкая женская фигурка монахини, стоило Николаю Михайловичу приблизиться, как он разглядел чудную девушку лет двадцати с небольшим. Поздоровался, у входа в церковь поклонился, спросил учтиво: «Как тут у вас отпевание заказать?»       Монахиня стояла неподвижно, лишь изредка хлопала светлыми ресницами, сверля взглядом зелёных глаз лысую макушку Николая, не прикрытую полицейской фуражкой. Сквозь белый апостольник проглядывались кучерявые пряди её волос, воротник на тонкой шейке слегка опустился, стоило девушке склонить голову и со всем обаянием и чуткостью улыбнуться. Пухлые розовые губки изогнулись, бледная кожа ямочек обняла подёрнувшиеся уголки. Глаз не оторвать — признался себе Николай Михайлович. Она поздоровалась с пришедшим мягким, тихим голосом, каким убаюкивают или утешают детей, представилась Оленькой. Монахиня ответила, что с такими вопросами Николаю надо к батюшке, тот наверняка готовится к вечерней службе в ризнице, куда Оленька проведёт Николая Михайловича, если тот того желает. Майор согласился, вместе с монахиней переступил порог церкви, утягиваемый глубже внутрь храма. Нутро у церкви прохладное и остывшие, крохотное, с узким притвором, низким алтарём и выбитыми окнами, не согретое теплом свечей в ржавых кадилах и зажжённых лампадках, изношенное, стёртое, как старый бабушкин самовар, казалось, забытое самими святыми, чьи редкие лики прятались за натянутой на иконы ветошью; Оленька шла по гнилым доскам мимо икон с прокажёнными ликами святых, будто пробираясь через лесную чащу на цветущую поляну. Николай шёл, не смотря по сторонам, влекомый низкой тенью монахини, не ища ни поводов, ни оправданий, все мысли разом исчезли из его головы: смерть брата Степана, плачущая у него дома сестра Мария, болезная Оксана и неугомонные дети, машина у обочины — всё затмила собой милая Оленька, роба которой во время шагов обтягивала её, как оказалось, аппетитные изгибы — пухлую, мягкую на вид, симметричную грудь не меньше третьего размера, округлую попу, побольше чем у полноватой Светы, продолжаемую соблазнительными на вид, длинными ногами.       Оленька отворила скрипящую дверь ризницы и пригласила Николая войти; посреди комнаты был широкий стол с двумя табуретами без одной ножки каждый, на столе под слоем сантиметровой пыли лежали старые на вид книги, металлические кружки, ложки, от стен к потолку, как плакаты-растяжки, тянулись плотные серые паучьи сети, с вплетёнными в них насекомыми, мелкими веточками и желтоватыми листьями, между двух окон был вбит ржавый гвоздь, на котором прежде, вероятно, висел крест, но тот не наблюдался. Несмотря на приобщённость этого места к церкви, оно выглядело максимально от неё далёким, лишённым святости и духовных чистот. Оленька обернулась к Николаю Михайловичу и вкрадчиво шепнула, что батюшка наверняка задерживается и будет позже, а покуда он не придёт, она предложила испробовать святой воды со свежими просфорами. Она обернулась к майору спиной и хотела было проследовать к старому платяному шкафу, как Николай схватил её за руку и дёрнул на себя, ладонями сминая робу на талии. Нечего время терять, — подумалось ему; батюшку ждать и ждать, а обстановка располагающая, да и хитренькая Оленька с таким озорством выгнулась в его руках, что у Николая порозовела шея. Монахиня выпуталась из его хватки, игриво улыбнулась, отошла на пару шагов к шкафу, уперевшись в покосившуюся дверь, голубка часто-часто задышала, чуть приоткрыв рот. «Боле не ожидаем батюшку?» — Николай громко рассмеялся, причмокивая губами, довольный сказанной остринкой. Оленька стушевалась, носом спрятавшись в апостольнике, её маленькие ручки схватились за край чёрной робы и потянули ту вверх, оголяя тоненькие щиколотки в белых хлопковых гольфах, через мгновение она скинула с себя головной убор: её кудрявые волосы упали на плечи и закрутились крупными спиралями. Николай Михайлович победоносно приблизился к Оленьке и потянулся грубыми руками к выставленной вперёд, худенькой ножке в невысоких сапожках с золотыми застёжками, коснулся светлой, почти белоснежной кожи бедра шершавыми пальцами, а губами присосался к изогнутой шее Оленьки, как к священному граалю. Монахиня взвизгнула и захихикала, стоило Николаю начать щекотать её шею языком.       Вместе с тем майор полиции почувствовал, будто девичья шейка сама засасывала его губы в себя, притягивала, магнитила, что даже если захочешь, от неё лица не оторвёшь. Оленька приблизилась, сложила руки поверх кожаной куртки Николая Михайловича и вопреки всему возможному окольцевала его шарообразный живот, прилепившись, как пиявка. Но как это так? Крохотные ручки монахини если и могли обхватить, то только жирную, свиных размеров шею майора, но попробовав отстраниться, Николай понял, что это никак не сделать, — Оленька удерживала его крепко, более того, в двух местах, предположительно самых уязвимых, — за губы и живот. Николая охватила паника, монахиня склонила его к своей дивной шее, не давая взглянуть на себя через густые блондинистые волосы. Вскоре он почувствовал острое шевеление перед собой: шейка забурлила, как кипящее на плите молоко, раздвинулась, словно по Моисеевскому приказу, и наружу, к ужасу Николая, вылез зубастый, широкий рот, едва поддающийся сравнению с любой пастью дикого животного, какого майор полиции видел за все сорок пять лет жизни. У выроста Оленькиного тела было далеко не тридцать два человеческих зуба, а все два ряда акульих зубов, мелких и наверняка очень острых. Собрав всю волю в кулак, Николай дёрнулся из монашеских объятий, но так и остался стоять, будто был приварен к полу, из последних сил он думал закричать, но рот на монашеской шее потянулся к мужскому лицу, растянув Оленькину мягкую кожу, и со звучным клацаньем зубов впился в губы Николая полным едва ли страсти, скорее кровожадности поцелуем. Тело Оленьки зычно задвигалось под мычащим майором, кожа таяла, как мороженое на солнце, и капала на пол, оголяя вспученные краснобрюхие мышцы, объёмные фасции затрещали, монашеское лицо впало, смялось, глаза закатились, волосы, как отживший своё парик, упал к апостольнику. Из монашеского горла послышался вой, старый дощатый пол ризницы затрещал, вторя животному крику Оленьки, как будь церковь её продолжением, скромной частью тела. Ручки миниатюрной Оленьки расширились, обвили тело майора змееподобными кольцами и сильно того сжали. Из антропоморфного Оленькиного туловища начали проступать желтоватые бивни, то были то ли рёбра, то ли зубы, они медленно сходились и расходились, как старческие челюсти, задевая свитер из овечьей шерсти, растянутый на животе Николая Михайловича. Остекленевшими от ужаса глазами майор наблюдал, как в прошлом полутора метровая Оленька подпирала двухметровых потолок своей розоватой, блестящей от лимфы головой, формой похожей на осьминожью. О деревянный пол продолжали разбиваться капли не пойми чего, едва ли крови, Оленька ту не содержала, когда вместе с редкими постукиваниями послышалось тихое журчание, — штаны Николая Михайловича вымокли, от паха текло по ногам и хлюпало в обуви, — монахиня загудела, вместе с ней завибрировал храм, затрепетали её щупальца у Колиных ног, проведших по обмоченному паху. Оленька смеялась нутряным басом и повторяла раз за разом: «Оленькин Коленька… Оленькин Коленька», — ксеноморф погладил Колино бледное лицо скользким, как язык, щупом. Как бы то ни было, бугристое тело монахини даже в такой, далёкой от человеческой форме, имело округлости, причём в относительно верных местах, какие Николай Михайлович ранее назвал бы аппетитными, если бы не бивни, торчащие поодаль каждой из них, и если бы сам Николай Михайлович впредь обратил на что-то подобное своё внимание.

***

      Оксана поглядывала в окно, наблюдая за снегоуборочными машинами с оранжевыми ковшами, орудующими во внутреннем дворе двадцати этажного дома, в котором среди жильцов числились она, двое её сыновей, Алексей и Григорий, и их отец Николай, но жили только она с детьми, о муже Оксана уже как с две недели не получала вестей. После смерти брата, Коля стал сам не свой, стоило ему приехать из церкви, как его охватила совершенно несвойственная ему идея — постричься в монахи и уйти в монастырь. На лицо Коля был безумен, благоговел ко всему, что творилось в их квартире, целовал жену и обнимал детей, благодарил Господа за обед и ужин, говорил что-то о распятии, ржавых гвоздях и бесах, да так загнанно, испуганно и одержимо, что Оксана невольно прослезилась от вида мужа.       Сама не поняла, как он её покинул: не стал собирать вещи, оставил машину под окнами, паспорт и удостоверение, и что она по этому поводу чувствует, одиноко ли? С детьми не соскучишься, младший Лёшка шумный и озорной ребёнок, требующий к себе столько внимания, сколько у Оксаны не всегда находилось, а старший сын Гришка пошёл во второй класс, и оттуда Оксане часто приходили не самые приятные вести. Фёдор Решетников мог с Гришки писать картину «Опять двойка»; будучи во всём похожим на отца, конечно, до кардинальных изменений, сын переругался с половиной учителей, по закономерности, молодых. Денег семье всегда хватало благодаря работе Николая, ближайшие пару лет Оксана может вовсе не работать и заниматься детьми, а когда те подрастут, устроится, куда хватит её среднего профессионального образования парикмахера, ей, с другой стороны, даже тридцати нет.       Оксана облегчённо вздохнула от мысли, что никто больше не будет донимать её ночами; половой гигантизм Николая заканчивался восемью сантиметрами в эрегированном состоянии и восемью же минутами активных действий, которых самой Оксане никогда не хватало, но после приступов Колиной страсти ей всегда плохо спалось. Её лицо посветлело, когда она подумала о детях, которых нерадивый отец больше не будет шпынять за громкий смех или плач. Неожиданно она поняла, что с уходом мужа, никто не станет трогать её жирными после ужина пальцами, никто не будет критиковать её воскресную стряпню, никто не забудет о годовщине, о её дне рождении или о международном дне парикмахера, никто не встанет боком при разговоре о поездке к Оксаниной маме. «На всё воля Божья», — вспомнила Оксана слова матери. С пару минут подумав, Оксана поднялась со стула, развернулась к окну и посмотрела в небо, и с теплотой на сердце произнесла: «Спасибо тебе, Господи, от всего сердца».