Шум

      На концертах популярных артистов всегда бывает шумно. Особенно, в городах достаточно отдалённых, где зритель рад кумиру как глотку свежего воздуха. Так шумно, что после в ушах ещё стоит мерзкий звон, который исчезнет, лишь когда проснёшься на следующий день. Но почему-то все делали вид, что никому это не мешает, и вместо отдыха в тишине продолжали вести разговоры. Ладно бы обсуждали что-то годное, но нет: диалог шёл абсолютно ни о чём. Глебу скучно. Он не слушал ребят, отвечал на их вопросы односложно, не втягиваясь в суть и даже не смеясь над шутками. Спасала только недавно открытая им баночка пива.       Кто-то вкинул предложение поехать в бар. Все затихли и посмотрели на солиста, ожидая его вердикт. Заметив внезапно тишину, он оглядел всех вокруг, не понимая, что от него хотят.       — Поедешь с нами? — повторил Гриша.       — Вы не заебались? — ответил Викторов вопросом на вопрос, делая очередной глоток алкоголя.       — Так поэтому и хотим отвлечься, — пояснил Даня.       — Пиздец у вас отдых. Что здесь шумно было, что там будет. К тому же город незнакомый. Не знаю здесь хороших мест, — распалялся он.       — Мы не заставляем. Таксу до отеля можем вызвать, если хочешь.       Глеб не хотел бросать ребят и команду, но и делать себе хуже тоже желания особого не было.       — Да вы-то едьте. Я в машинке вас подожду и сделаю вид, что мне тоже весело.       Кто может возразить, зная о сумасшедшем упрямстве Глеба?       Посоветовавшись в соцсетях с аудиторией, парни наконец сошлись на лучшем варианте и, сложив оставшуюся технику в фургоны, собрались сами и уехали отдыхать дальше. В дороге с солистом никто не разговаривал, а он, в свою очередь, не задавал лишних вопросов, отвернувшись к окну и всматриваясь в городской пейзаж.       — Надумаешь — присоединяйся, — кинул Даниил, выходя из машины вместе с остальными. Викторов лишь коротко кивнул и, дождавшись, пока останется один, поджёг сигарету, успокаивая себя горьким дымом.       Пусть веселятся. Ему нужны были просто минуты тишины и одиночества. Он так устал, что голова была совершенно пуста мыслями. В машине было так уютно... Вокруг темно, горели только невыключаемые диоды от электроники и слабый сине-неоновый свет от ламп сверху. Никого нет. Тишина. А снаружи суета, причём всегда, где бы ни находился. Докурив сигарету, он в умиротворении бесконтрольно прикрыл глаза, вытянул ноги и, кажется, задремал.       Но вскоре пришлось проснуться — от звука открывающейся двери и автоматически включившегося основного света. Глеб поднял веки, пытаясь сфокусировать взгляд на человеке и понять, кто нарушил его атмосферу. Это Гриша.       — Ты уснул что ли? — спросил он, ища на своём сиденье сигареты.       — Да, что-то немного, — отвечал парень сонно.       — Немного… Сорок минут, — усмехнулся он.       — Ну и похуй, — отмахнулся Глеб, а затем благородно подкинул басисту свою пачку.       — О, спасибо, брат, — Смирницкий вытащил одну и, облокотившись на открытую дверь, закурил, больше не смея тревожить Глеба.       — Всё хорошо у вас? — интересовался солист, вновь закрыв глаза и сложив руки на груди, рефлекторно прячась от осеннего сквозняка.       — Да, нас там ребята кое-какие узнали, сидим с ними культурно. Пойдёшь?       — Нет, — был ёмкий ответ. В иной раз он бы мог согласиться, если бы не болела голова.       Грише хотелось поддержать всех друзей: и вернуться в бар, и остаться здесь с Глебом. Там — шумно, весело и много интересных людей. Здесь — тихо, спокойно и никого. Но не мог же он разорваться! Подумав немного, он решил, что побудет с солистом, а затем уйдёт снова к ребятам. Потушив сигарету, он зашёл в салон, захлопнул двери, вновь возвращая полумрак, и присел рядом с Глебом, не говоря ни слова.       — Чего это? — не понимая происходящее, потребовал ответы Викторов.       — Ну а чё ты тут один как этот, — был бесспорный аргумент.       Посмотрев мельком на басиста снизу вверх, Глеб, возможно, понял, что тот тоже просто устал от людей и шума, тем более, что был слегка пьян. Выходя из бара в тихую улицу, тоже потом стоит неприятный звон в ушах и хочется подышать свежим воздухом, не впитавшим всё разнообразие алкоголя. Он снова отвернулся к окну, закрывая глаза. Похуй, что рядом кто-то был.       — На самом деле, сидим-то мы неплохо, но там некоторые девчонки пытаются приставать, а эти двое даже не собираются спасать меня, — пожаловался со вздохом Гриша.       Он напомнил Глебу маленького обиженного мальчика, к которому зачем-то подходят знакомиться девочки, до внимания которых ещё предстояло дорасти.       — Понимаю. И тебя, и девчонок, и Даню с Колей, — не сдержал улыбку Викторов.       — Ну крутые вы, ребят, конечно.       — Да блять, ну нравишься ты всем, что поделать. Радуйся вниманию, — был совет.       — Хочется кому-то одному нравиться, если честно.       — В медиа такого не бывает, брат.       — Это да, но одно дело нравиться фанатам за то, что ты артист, а другое — человеку, который твой фанат просто потому что ты есть.       — Я буду твой личный фанат, Гриш, хочешь? Обожаю тебя, и всё, что ты делаешь. Дашь автограф? И фотку, — шутил Глеб, состроив безумное выражение лица, словно реально видел перед собой своего кумира.       Сердце пропустило удар. Зная, что это был лишь своеобразный момент поддержки, басист вздохнул, улыбаясь детской искренности друга.       — Хорошо, я верю тебе, — ответил он, не спуская улыбки.       — Иди сюда, бедняжечка ты моя, — Глеб потянулся обняться по-братски. Кажется, такого не хватало обоим. — А теперь можно я вздремну ещё минут десять? Спасибо, — не дождался он одобрения.       Подумав пару минут над чем-то странным, Гриша нарушил тишину вопросом.       — Слушай, — окликнул он громким шёпотом солиста, и продолжил, услышав сонное «м?»: — К тебе парни клеились когда-нибудь?       — Да, — отвечал тот хоть кратко, но честно, желая просто отдохнуть.       — И все были посланы нахуй?       Всё, никаких поспать.       — Были, конечно. Но и если бы девчонка делала это тоже как охуевшая, её бы отправил туда же. Вообще, если границы переходят, я сразу таких шлю нахуй, — признавался Викторов. — А что такое, до тебя доёбывался какой-то пидор? — строил догадки парень, уже находясь в готовности идти разбираться. — Тебе если что не нравится, говори сразу: и человеку в лицо, и желательно мне тоже, чтобы я помог. Я ж фанатка твоя всё-таки, — вставал он на защиту.       — Ну... ладно. Спасибо?       Смирницкий наконец отпустил Глеба в его десять минут сна, но тот успел расхотеть, и теперь просто смотрел в окно, обдавая дыханием стекло и рисуя пальцем всякие фигурки; смотрел на проезжавшие вдалеке машины, на практическое отсутствие людей. И не завидовал парням в баре. Там всё ещё было шумно. Гриша тоже передумал уходить обратно, так как уже привыкнул к спокойной обстановке здесь.       — Почему ушёл-то? Не из-за девчонок же, — вдруг, что-то сообразив, поинтересовался солист, повернувшись к другу.       — Отчасти. Вспомнил, что ты один тут сидишь, решил узнать, всё ли нормально, — объяснял парень.       — Так у меня нормально, — убеждал он в ответ.       — А выглядишь заёбанным.       От него хотят откровений. Но как можно, если всю жизнь тебя учили не доверять людям, да и сам ты прекрасно уже об этом знаешь?       — Устал. На концертах так шумно, аж до звона потом, и голова болит, и в целом напряжно как-то, даже по телу. Думал разгрузиться, — вздохнул он. — Но ты, если что, не сильно помешал, — и добавил на случай, если могло прозвучать как обвинение.       — У меня таблеточка обезбола есть, — решил предложить басист помощь.       — Посиди просто со мной. Ты же за этим здесь, — он устало положил голову на плечо другу, поудобнее прижимаясь к нему и вынуждая на незамедлительные объятия.       — Уснёшь?       — Нет, уже не хочу, — вздохнул парень от безысходности, не зная, чем себя теперь занять.       На самом деле, хотелось просто вот так без единого слова в обнимку сидеть и ждать ребят. Едва ли Гриша был бы солидарен такому предложению. На пьяную голову хотелось творить безумства. И он бы творил, будь он пьян здесь не один. Приходилось придумывать не особо экспансивные занятия типа смотреть в никуда. Но, в момент вынырнув из прострации, взгляд вновь поймал фокус, случайно сосредоточенный на руках Глеба. На подушечках зататуированных пальцев красовались чуть заметные ссадины. Нахмурившись, Смирницкий посмотрел на свои пальцы. И на них кожа тоже слегка огрубела. Они оба и Даня играют на гитаре, но судя по состоянию рук солиста он словно нарочно использовал медиатор не каждый раз.       — Глеб, а ты что, по струнам в чистую ебашишь? — был вопрос, после которого Викторов сжал ладони, пряча пальцы.       — Я так лучше инструмент чувствую, — врал он заученно. Потому что то было настоящим селфхармом. Нельзя же было так просто в этом признаться. Да и зачем? Безобидно же совсем. Он ведь не режет себя, в привычном понимании. Но больше слов басисту нужно и не было.       Он молча разомкнул кулак солиста и, поднеся к губам его ладонь, оставил на каждом пальце почти невесомый поцелуй, вводя парня в ступор, что даже не было сопротивлений. Глеб поднял голову с плеча и с искренним непониманием посмотрел в глаза напротив.       — Гриш, ты чё? — хотел он получить хоть какое-нибудь оправдание.       Возникло простое желание отвлечь его от навязчиво крутящихся в голове проблем, усталости и внешнего шумного мира, если не навсегда, то хотя бы на это недолгое время. Есть же более конструктивные способы, чтобы не стрессовать!       — Знаком я с этой хуйнёй просто, и, думаю, проблемы можно решать по-другому.       — Хочу курить, — попытался противостоять теме Викторов и уже достал сигарету из пачки, но был остановлен.       — А я хочу, чтобы ты не загонялся, — произнёс басист в ответ, положил вытащенную сигарету обратно и взял друга за ту же руку, нежно сжимая её в своей.       — Не могу, — тихо ответил Глеб, качая головой с безысходностью и внутренней просьбе о помощи. — По-другому, как ты говоришь, не выходит, — он опустил глаза. Взгляд невольно упал на переплетённые руки с руками басиста. Последний раз та, что с похожей нежностью держала его за руку, нагло бросила в самый необходимый момент жизни, которая стремительно рушилась. Теперь не хотелось доверять никому, не то что даже девушкам. И вообще, сможет ли хоть кто-то вновь вернуть то чистое доверие к людям, которое он в одно время имел?       Ему хотят оказать поддержку. И со своим избеганием в привязанности он бы давно уже прекратил всё это. Но мужская поддержка отличается от женской. Даже если он так тепло касается твоих рук, что накатывает безмятежность, в которой хочется раствориться. Испытывал ли он когда-то что-нибудь похожее к парню? С учётом, что всем тем, кто к нему клеился и которых он сразу посылал нахуй, не нужно было никакой душевности и срать они хотели на чужие проблемы в момент, когда Глебу, наоборот, нужен был тот, кто его выслушает, успокоит, пожалеет, обнимет, скажет, что всё со временем обязательно наладится (даже если это было бы не так). Создавалось впечатление, что Гриша, пусть и пьяный, честно понимал, или, по крайней мере, старался понять, что сейчас солисту хуёво, и что с этим нужно что-то решать, даже если вслух просьба о помощи никогда не произнесётся.       — Моя очередь фанатеть, — придумал Смирницкий. — Ты невероятный человек, Глеб, правда. С тобой приятно работать. С тобой хорошо отдыхать и в целом общаться. С тобой легко. Даже вместе с твоими заёбами.       Его только что признали человеком? Ну, у которого есть личность, переживания и тот самый «внутренний мир»? Это сильно. Это заставляет верить, что, возможно, не всё потеряно. И что остались те, кто видит в человеке человека. Со всеми человеческими «изъянами».       — Красиво говоришь, — всё не поднимая глаз отметил Викторов. — Даже верить хочется.       — Потому что правда, — ответил басист со вздохом, аккуратно убрав за ухо чёрный кудрявый локон.       Проявления нежности заставляли Глеба напрягаться. Как обиженного когда-то котёнка, которого теперь хотели спасти, но у которого доверие к людям было на столько потеряно, что любая забота воспринималась со страхом. Хотя сейчас он чётко осознавал, что больно не сделают. Потому что к этому моменту уже устал бегать от людей.       — Гриш, хотя бы ты побудь тем, кого я не пошлю нахуй, — звучало так, словно было откровением.       Главное, теперь этот данный шанс не проебать. Обоим.       — Побуду, — согласился парень, кротко целуя друга в лоб и заключая в объятия. Немного замешкавшись, тот обнял его в ответ. Всё же, наверное, иногда нужно поддаваться попыткам помощи от близких людей. Особенно, слова и действия которых подсознательно вызывают глубокое доверие.       — Как можно подольше, — прошептал Глеб, впервые так удобно прижимаясь к мужской груди, в которой учащённо стучало тепло, но глупо влюблённое сердце. Солист утонул в выученном наизусть запахе табака вперемешку со сладковатым парфюмом, в котором была насмерть пропитана толстовка Смирницкого, утонул в белом шуме его мерного дыхания и ритма сердечных ударов. В такие яркие триггеры, вероятно, тоже давно бы уже кто-то мог влюбиться так, что покажется, что будто никаких проблем никогда не существовало.       Почувствовав наконец отсутствие напряжения в теле Глеба, Гриша позволил себе крепче прижать его к себе. Хотелось больше никогда не отпускать этого маленького беззащитного котёнка в тот злой страшный шумный мир, где он может вновь замкнуться в себе и своих жутких загонах.       — Знаешь, ты первый парень, с которым я так долго обнимаюсь, — немного вернувшись в реальность, отметил Викторов.       — Некомфортно? — насторожился Смирницкий, отстраняясь.       — Да норм. Ты не из тех, кого я, обычно, отшиваю. Хотя ты вроде ничего такого и не делал… — он опустил взгляд, потому что, наверное, никогда не признается даже себе, что на самом деле с хорошим человеком хотелось попробовать «всё такое», находясь под сильным воздействием внезапного всплеска гормонов, отвечающих за чувство искренней здоровой привязанности. Как сейчас.       Гриша чуть улыбнулся, понимая через завуалированное отрицание чистый интерес. Никто не станет упоминать, казалось, неприятные вещи, с таким тоном, будто это прямой намёк к призыву рискнуть.       — А будь мы не знакомы так хорошо, ты послал бы меня? — прозвучал провокационный вопрос от басиста.       Любой ответ будет выглядеть странно. Поэтому Глеб предпочёл молчать. Молчать и всё ещё не поднимать взгляд, боясь, что в тайге блестящих полу-пьяных глаз можно увидеть лесной пожар, в котором есть вероятность сгореть самому.       — Долго глаза свои красивые прятать-то будешь? — вновь была провокация, на которую уже нельзя было не повестись, потому что звучала вызовом. Что ж, значит, гореть. — И правда красивые. Только грустные. Что сделать, чтобы было повеселее? — задал он риторический вопрос, почти невесомо проведя тыльной стороной ладони по щеке солиста, а затем чуть подался вперёд к губам Глеба, касаясь их лишь дыханием и получая такой же выдох с лёгкой дрожью в ответ. Слегка наклонив голову, басист оставил на губах напротив короткий поцелуй, словно проверяя возможности. — Не страшно? — решил он задать важный вопрос.       — Непонятно, — не отрывая взгляд от губ Гриши, тихо ответил парень.       Получив, пусть нечёткое, но согласие, Смирницкий более настойчиво начал поцелуй, легко раскрывая чужие губы и проникая меж них своим языком, сплетая его с языком солиста. Под долей инстинкта самосохранения от внештатной по жизни ситуации Глеб отклонился назад, чуть не задевая спиной холодное стекло, но поцелуя не разрывал, вынуждая басиста почти лечь сверху.       Втягиваясь постепенно в ощущения, Викторов вообще забыл, что находился сейчас не с девушкой, и потому позволил себе по привычке обвить руками шею парня, притягивая его ближе к своему телу. Чувствуя под ладонями мужскую шею и плечи, он в момент опомнился и, нахмурившись, отстранился, вдыхая в грудь потерянный за минуту воздух.       — Блять, ну... Творим хуйню, наверное, — произнёс Глеб, ошарашенно глядя на Гришу. — Слезь с меня, пожалуйста, — он слегка оттолкнул парня, чтобы вылезти из-под него, но тот даже не шевельнулся, не разрешая солисту возможности подняться. — Гриш? — с лёгким страхом смотрел он на него.       — Не поверю, что ты так резко передумал.       Сам Глеб тоже бы не поверил.       — Дай нам пару минут. Передумаешь снова — отпущу, — добавил Смирницкий, слегка надавливая на грудь парня ладонью и возвращая его на спину.       Находясь с кем-то так предельно близко, впервые солист ощущал себя слабее: и энергией, и физически. Страшнее было то, что он ощущал себя таковым с другим парнем. И ещё страшнее, что таким слабым ему реально нравилось себя ощущать. Хотелось дать эти пару минут, а дальше... Дальше он словно знал итог и без пары минут.       Басист взял Глеба за руку и поцеловал с тыльной стороны каждый сустав фаланг, расслабляя напряжённые мышцы, а затем, загнув рукав кофты, поднялся к запястью, оставляя до локтя на каждом сантиметре по маленькому поцелую.       — Лучше я, чем резаться о струны, — пояснил Гриша с жалостью, приложив свою ладонь пальцами к пальцам парня.       Для солиста вся эта тактильность в новинку, но было приятно. Возможно, действительно, лучше, чем делать себе больно ради простого спокойствия. И, честно, Гриша — сейчас неплохая тому альтернатива. Будет здорово, если у него получится полностью заглушить все лишние переживания.       Опустив руки и скромно чмокнув Глеба в губы, Смирницкий оставил пару мягких поцелуев на его шее, вызывая по телу волну мурашек от тёплого дыхания. Собственная реакция на чужие касания пугала, пусть она и была естественной. Потихоньку стиралась граница между ощущениями от женских прикосновений и мужских. Важна ли разница, если чувствуешь себя одинаково хорошо?       Уже не спрашивая ни слова о своих действиях, басист поднял края кофты Викторова, обнажая его подтянутый изрисованный татуировками живот и выраженные рёбра. Красиво. Он провёл пальцами по чёрным графичным линиям, а затем на тех же местах оставил несколько горячих поцелуев, заставляя солиста вздрагивать со сдержанными вздохами чуть не на каждое касание. Он точно сгорит. А если уж и гореть, то, наверное, до конца.       За частым дыханием, разогнавшимся сердечным ритмом и поднявшейся на несколько долей температуры тела скрывалось самое обычное возбуждение, которое не просто нужно бы, а хотелось разрешить.       — Гриш, слушай... — начал Глеб, но, на самом деле, всякие предупреждения были без особой надобности.       — Всё нормально, — чуть улыбнулся парень в ответ. — Да ведь? — ожидая согласие, решил уточнить он, точно ли всё нормально не только у него самого, а у обоих. Викторов молча кивнул. Невероятно, блять. Им интересуются даже сейчас? Что-то нереальное.       Оставив ещё один короткий поцелуй на коже солиста, Гриша выпрямился и не спеша начал снимать кольца со своих пальцев. Глеб в непонимании переводил взгляд с его увлечённых глаз на ловкие движения рук, и обратно.       — Безопасность и прочая хуйня, солнц, — попытался успокоить Смирницкий, заметив безмолвное недоумение. От чего мы собрались «обезопаситься»?       — Нихуя не объяснил, — признался солист, требуя ответа более раскрытого.       — Блять, — вздохнул басист. Так мило и забавно, что практически тридцатилетнему мальчику приходится объяснять простые вещи, с которыми он не сталкивался. — Чтобы больно не сделать. Кольца жёсткие и объёмные, и будет не особо приятно, если... — он демонстративно сжал ладонь в кулак и сделал в воздухе соответствующий контексту жест, подбирая следующие слова.       — А... окей, — засмущался Глеб, перебивая речь, но зато сразу всё стало ясно. Значит, без особой жести сегодня?       В машине, пусть она сама по себе и была просторной, не было достаточно места, чтобы из удобного положения сверху, при этом не теряя контакта, можно было взаимодействовать с телом дальше. Ниже. Жертвуя своим комфортом, Гриша спустился на пол, подогнув под себя колени, а затем, погладив бёдра солиста, попросил подняться и сесть напротив, чтобы оказаться меж его ног. Внезапно ситуация показалась Смирницкому смешной.       — Пиздец, не думал, что придётся когда-нибудь отсосать тебе в машине да ещё в такой неудобной для этого, — закрыл он глаза рукой и усмехнулся.       — Ты, блять, только об этом сейчас думаешь? — охуевал Глеб от простоты мыслей друга. — Смешно ему...       — Нет, солнце, про тебя я думаю, — оправдался парень со вздохом, возвращаясь в серьёзность, когда попытка разрядить немного обстановку не была оценена, и, чмокнув солиста в коленку, наконец расстегнул замочек на его джинсах.       Сделав рукой свободно пару мягких простых движений вверх-вниз и выслушав просящий полустон на выдохе, басист придвинулся ближе и смело провёл языком вдоль члена. А затем, не торопясь, взял глубже, заставляя Глеба в наслаждении закрыть глаза и откинуть голову назад.       — Твою ж мать, нахуй, — всё что смог прошептать он в этот момент, запуская пальцы в полураспущенные фиолетовые локоны.       Просто, блять, сдохнуть можно. Кто бы мог подумать, что находящийся рядом с тобой на всех, сука, концертах человек оказывается способен на подобные вещи? И от этой мысли огонёк горел ещё ярче, подтверждая себя в нескромных стонах, что откликались с каждым движением.       Связывая между собой то, как сам солист уже поддавался ритму, и то, как он уверенно прижимал рукой чужую голову к себе, Гриша сообразил, что стоит ускориться.       — Блять, Гриш, притормози, — вместо противоположной и более логичной просьбы вздохнул Викторов. Не мог же он не предупредить. Но вместо того получил игнор. В данном случае это значило отказ в ответ на просьбу. — Да ёпт твою мать, пожалуйста, — выругался он, то ли всё стоя на своём, то ли уже прося обратное.       Несколько настойчивых движений вырвали судорожный стон на шумном выдохе, вынуждая солиста просто отдаться порыву тела и, ярко прекращая сладкую пытку, кончить так, словно то было в последний в жизни раз. Как он мог променять это ощущение на что-то намного менее приятное? Тем более, находясь сейчас с прекрасным человеком. Вымотанным тоже в ноль, правда, и ещё слегка пьяным, и который был парнем… но всё же человеком, что смог выслушать и понять.       — Ну пиздец, я просто сказать хотел, что… — начал возмущаться Глеб, одеваясь и выравнивая дыхание.       — Да похуй, солнц, — отрезал басист, поднимаясь с колен, а затем коротко поцеловал парня в шею, который виновато хныкнул, чувствуя себя сейчас ничего не понимающим ребёнком. — Всё супер.       — Правда? — Гриша на это лишь молча кивнул, возвращая кольца на свои пальцы. — Извини, что загрузил.       — Не за что извиняешься, бейб. Ты скажи, тебе лучше стало? — зная заведомо ответ, спросил мнение Смирницкий, но хотелось слышать утвердительный ответ лично, чтобы знать, что попытка в конструктив вместо самовредительства оказалась не напрасной тратой времени.       — Да, — тихо в смущении ответил он, отворачиваясь к окну и пропуская самодовольную улыбку друга. — Я не послал тебя нахуй, — самое потрясающее, что можно было услышать.       — Обращайтесь, — как ни в чём не бывало сказал басист, слыша затем почти немое: «Будем».       Они просидели в тишине ещё пару минут, отходя от случившегося. Не сказать, что Гриша сильно заёбывался этим, но он больше переживал за Глеба, который, в свою очередь, переосмысливал сейчас всю жизнь. Перебивая мысли, за окном начался дождь, крупными каплями навязчиво стуча по металлу крыши, отвлекая на себя парней.       — Вот такая хуйня бесит очень, — признался Викторов, показывая пальцем в потолок. — Шумно от неё пиздец. Сейчас снова голова заболит, — расстроился он.       — Если что, я здесь, — полушёпотом поддержал басист, кладя на свои колени голову Глеба и легонько расчёсывая рукой его тёмные волосы.       — Спасибо, — произнёс он, чуть не засыпая от нежных прикосновений. На самом деле, было бы круто действительно поспать.       Через пару секунд ворвались загулявшие ребята, которые специально постарались успеть вернуться до разыгравшейся непогоды, забрав с собой из бара шум и суету. Но, заметив внезапную картину, где на коленях Гриши засыпал Глеб, сразу стушевались под грозным намекающим на тишину взглядом Смирницкого.       — Нам бармены три бутылки с коньяком отдали за просто так, — громко прошептал Даня, довольно демонстрируя подарки.       — Я, блять, слышу вас так-то, — недовольно сказал солист, даже не вставая. — С вас одна в качестве штрафа, — сдерживая смех, добавил он и протянул руку в ожидании тяжести стекла.       Приняв бутылку, он поставил её рядом с собой на пол и жестом показал ребятам, чтоб те вышли и закрыли за собой дверь. Перед этим Даня кивком спросил у Гриши, что тут вообще происходит, но в ответ получил лишь соображающий взгляд и неоднозначный вздох без всяких объяснений, а затем всё же скрылся, понимая, что лучше ничего не узнавать, возможно, ни сейчас, ни в любой другой, даже подходящий момент.