Падай, но только в мои руки. И не сорви мишуру!

      Тэхен, уже в третий раз за день, пролистывал почту и пялился на замороженные «входящие», один за одним летящие в «корзину». То же самое он делал и вчера, пока теплил в душе надежду, что хоть кто-то когда-нибудь сможет заметить его небольшой, но талант. Переодически он поднимал голову, чтобы острый ком, поселившися в горле, скатывался обратно вниз по трубке и не терзал болезненную гортань. Его взгляд проходился по зеленым стенам в небольшом кабинете, еще даже не украшенном новогодней атрибутикой, хотя до зимнего праздника осталось каких-то две недели. Вообще, их начальник в последнее время что-то бубнил себе под нос про длинную и короткую спички, но Ким всеми фибрами души наделялся и всем богам мира молился, что эта участь ему не достанется. Устал брать ответственность за все на свои плечи, устал обещать и пытаться выполнить — хотелось просто послать все к черту и стать абсолютно безответственным. Но по иронии судьбы Тэхен не мог позволить себе такой роскоши. «— С кем отмечаешь в этом году? — Как с кем? С мужем конечно» «— Я еду к родным на праздники! Это так прекрасно вернуться на север…» Тэхен на каждый диалог своих коллег закатывал глаза и тяжело выдыхал, даже недовольно фыркал, матеря каждого в своей голове. Все эти разговоры о «радости и счастье» выводили из себя и не вызывали ничего кроме рвотного рефлекса. Пытаясь хоть немного отвлечься, он снова переключил на окно сообщений, увидев долгожданное «входящее», но снова ненавистно отправил его в корзину, когда понял, что это обычный спам. Почему другим все, а мне ничего? Мысль, вечно крутящаяся в его голове уже несколько месяцев, не покидала: еще пару месяцев назад написанные им арты разлетались в солд-аут, его почта разрывалась от новых и интересных задач, которые иногда приходилось выполнять в краткие сроки из-за завалов на работе, и гордость его переполняла, когда с ним наконец связался книжный редактор с просьбой создать парочку обложек. А потом все резко изменилось — теперь его окружала лишь тишина и полное игнорирование, и понять в чем дело он был не в силах. Всем будто бы просто…разонравилось? От того Тэхен ощущал себя бесталанным мусором в море других художников, чувствующих признание и гордость за самих себя. Может, он и не был хуже них, но оставался сидеть на скамейке для запасных, каждый вечер чувствуя на губах солоноватый вкус обиженных слез и выкидывая мусор с новыми кисточками для рисования. — Коллеги, вы чудо! Спасибо, что прикрыли, — парень в еще нераставявшем от снежинок темном пальто, на который с мокрых кончиков коричневых волос капала вода, и покрасневшими щеками, из раза в раз дергающие Кима за живое, вбежал в офис. — Метель на улице просто жуткая, а людей в метро жуть как много. Извините за каламбур, но я лучше бы в пробке простоял, чем дышал кому-то в потный мех. Ким отвернул голову и, кажется, начал стучать ногой быстрее. В его теле буквально повысилось давление на максимум, от чего он был похож на красный праздничный шар, державшийся на елке. И нет, это не из-за его красной макушки — этого человека он надеялся не увидеть хотя бы до Рождества, а в лучшем случае до Пасхи или дня Благодарения, но от него точно было невозможно избавиться. Он, как осьминог своими липкими щупальцами впивался в твое тело, как вампир проникал в кожу своими клыками и высасывал из нее кровь, как пиявка намертво приклеивалась, будто бы на клей-момент, отказываясь оставить в покое. Но еще он был красив, по-особенному и иногда до неверия, что такая красота может существовать: каждому, кто оказывался рядом из раза в раз хотелось тонуть в больших девственных глазах, скрывающих истинную темноту, пропитывающую человека, улыбаться в ответ широкой белоснежной улыбке со слегка выпирающими передними зубами, касаться и покрываться мурашками лишь от одного прикосновения мягких длинных татуированных пальцев, которые хотелось разглядывать ночи напролет, чувствовать сильное накачанное тело с острыми плечами, вечно твердыми сосками, под которыми выглядывали кубики пресса. Но натуральное, истинное, чем наделен любой человек, всегда вылезает наружу. Со временем мы узнаем человека и его повадки, принимаем их или отвергаем, пытаясь в будущем забыть, как страшный сон. Ведь мы не чертовы экстрасенсы, фибрами души ощущающих, кто перед тобой, и поэтому Тэхен уже год винил себя за то, что собственная наивность не смогла уберечь от рваного в клочки сердца. — Чонгук-и, мы и не могли по другому. Ты лучший работник месяца, да, еще прямо перед праздниками! Перевыполнил план и все такое. Кому это вообще удается в декабре? — нахваливал Чона один из коллег. — Точно-точно! Ты заслужил эту премию, — нахваливал другой. — Чон-и, а не хочешь выпить по бокалу вина вечерком? Отметим вместе повышение… — заигрывала третья. — Глупая. Он любит лишь просекко за освежающие пузырьки и быстро опьеняющее чувство. Нахрен иди со своим вином, — пробубнил Тэхен и откинул голову назад краем глаза увидев дерганье Чона. Неужели он услышал?.. Даже если и да, Ким плевать на это хотел — их больше ничего связывает. Теперь кроме черного пространства под веками Ким не видел ничего, хотя глазные яблоки уже довольно сильно болели, он не переставал раздраженно закатывать глаза. Наверное, это была обычная реакция при виде того, кого ты искренне ненавидел каждой частичкой тела. Но только лишь тела — сердце никогда не шло ему на поводу, а жило своей жизнью. И ведь договориться с ним никак. Оно просто чувствует, просто функционирует и просто выбирает, и все это — уже не твои проблемы: просто мирись и свыкайся с этим. — Это ничего и не значит! Ребят, вы работали даже усерднее меня, поэтому… — Некоторые в этом кабинете работают, — перебил строгим голосом Тэхен, обратив на себя все внимание. Атмосфера вокруг еще больше раздражала покрытый шипами болючий ком в горле, который уже несколько дней не покидал его. Он удалил «входящее» на почте с очередным отказом и принялся печатать новый отчет на компьютере. Всеми силами пытался сосредоточить взгляд на появляющихся буквах, заставлял собственные длинные пальцы клацать по клавишам и игнорировать жаркое тело, мелькающее в паре сантиметров от него. — Я могу говорить потише, — заигрывающе ответил Чонгук и произнес слова намеренно громко. Он скинул с себя мокрое пальто и уселся на край рабочего стола, — Или, может, мне шепотом тебе на ушко рассказать о моих достижениях? — градус в небольшом помещении повышался, Тэхен бросило в жар, а люди вокруг возбуждено гудели. Тем временем Чонгук во все тридцать два лыбился, наблюдая за протестующим, но теплящимся одновременно Кимом: каждый взгляд, поза, покусывание нижней губы — все это выдавало настоящие чувства парня.       Идиот. Идиот. Идиот! Кто тебя тянул за язык? Почему ты просто не можешь перестать думать о том, кто сильнее других сделал больно? Почему ты вечно пытаешься его уколоть? Это из раза в раз выходило боком… — Свои рассказы, как вы выразились, Чонгук, на ушко, оставьте для своих подстилок. Это лишняя информация для моих ушей, — уже закипал Тэхен. И как он смеет заигрывать после того как обманывал? — Можем поговорить о важном, Тэхен. С тобой я могу болтать о чем угодно… — лепетал Чонгук под хихиканье других сотрудников офиса. — Отвянь, Чонгук. Ким сунул в уши наушники и отключился от всего мира. Он продолжал отсчитывать минуты до конца рабочего дня, наблюдая за падающими ледяными хлопьями с темного неба. Зима и правда была по-настоящему волшебным моментом, длящимся целых три месяца: улицы полные людей освещались многочисленными теплыми гирляндами, которые не только шторкой спадали прямо на землю, но и путались на ветках деревьев, создавая повсюду сказочный лес из высоких елок в красных шарах и больших бантах, пушистой мишуре. Ким всегда наслаждался уютом от игрушечных щелкунчиков и санта-клаусов, говорящих «хо-хо-хо» и приводящих в восторг даже самых взрослых. Обычно Тэхен брал сладкое-сладкое горячее какао с семью зефиринками и смаковал, останавливаясь перед блестящими оленями и уличными музыкантами. Но раньше…раньше он делал это не один: Чонгук всегда радовался, как ребенок, когда Тэхен находил время, чтобы отвезти их на такие прогулки. Они напяливали дутые куртки на тело и пушистые варежки с мишками на руки, отправляясь в мороз, а после засиживались в маленьком ресторанчике со свечами, отогреваясь и ужиная сочными стейками. В один из таких вечеров Тэхен и застал возлюбленного с другим в своем любимом ресторане, и даже спустя год не смог простить. Теперь только одно присутствие Чонгука в радиусе пяти метров заводило его до кончиков пальцев, а кулаки так и чесались, чтобы проехаться по этой довольной роже. Но, наверное, Ким был слишком мягким, поэтому просто изо всех сил рыдал в подушку, когда эмоции, которые он усиленно сдерживал внутри, прятал их под ребрами, засовывая под каждый орган, выходили наружу и ударяли с новой силой, уже до крика.       — Итак, коллеги! Кто украсит кабинет к Рождеству в этом году? — радостно спросил главред по имени Намджун, чей голос наконец смог успокоить возгласы, в которых утопал кабинет. Он включил джаз и уставился на подчиненных, опустивших глаза. Украшение кабинета для всех ощущалось как переработка, за которую точно не заплатят, но вынудят задержаться до позднего холодного вечера — Ну я же включил рождественскую музыку! Что никто не хочет сделать добро для всех? Понял, тогда вытягиваем конфетки. Не замечая того, что происходило за его спиной, Тэхен заканчивал надоевший ему отчет, чтобы уже в кровати закрыть глаза и уснуть с мыслью о том, что он наконец пережил этот день. Он, конечно, собирался украсить и свою мелкую квартирку, но уже долго оттягивал этот момент: три пакета с блестящими украшениями оставались стоять в прихожей и ждали своего звездного часа примерно месяц. Подумаешь, лежат и мозолят глаза — главное не валяются под ногами и не шумят. — Милаш, ты в своих наушниках пропустишь все самое интересное, — Чонгук шепотом произнес на ухо Киму, когда нагло вытащил наушник, от чего тот вздрогнул от неожиданности. А увидев рядом с собой Чонгука, с трудом удержал челюсть на своем месте и дернулся назад. — Держись подальше от меня, — Тэхен прищурился и злобно ответил, после чего выхватил устройство из длинных татуированных пальцев и продолжил, — и не трогай мои вещи. — Это же я подарил эти наушники на прошлый праздник. Что уже и потрогать нельзя? — Чон приблизил лицо ближе. Щеки Тэхена окутывало тепло чужого дыхания, воздух в груди спирало. Он всеми силами пытался скрыть то, что действительно ощущал, но порой ему казалось, что это хреново удается. Хотя бы потому что Чонгук только усилил свой флирт за последнее время. — Это…это не твоя вещь раз ты ее подарил. Она моя, и я могу делать с ней все, что захочу… — Ким взволнованно теребил устройство в руках. — Твоя вещь, значит, — Чонгук оперся локтями о стол и положил на ладони голову, повернув ее к Тэхену, от чего их лица оказались в паре сантиметров друг от друга. Он разглядывал его, ликуя внутри из-за того, что впервые за год Ким подпустил его к себе ближе чем на 100 метров, не убегал, а сидел перед ним, слегка мешкаясь в попытках спрятать улыбку и умоляя собственные щеки не краснеть еще сильнее. Чон снова наслаждался любимыми родинками на чужом лице, которые всегда целовал по очереди, останавливаясь на кончике носа и слыша тихое хихиканье, — скажи-ка мне, а почему ты считаешь ее своей? — Потому что она принадлежит мне. Что за тупые вопросы? — М-м, — приблизился он еще ближе, чтобы их никто не услышал, — а если я кого-то считаю своим ,то он тоже принадлежит мне? — Чон заулыбался еще шире, увидев перед собой удивленный взгляд и слегка приоткрытую челюсть, — это же твоя логика, так? — Голубки, мы вас не отвлекаем? — перебил их Намджун, — мы тут лотерею решили устроить: кому попадется красная конфета, тот и украшает наш офис. Самые главные счастливчики! — он подошел к ним и протянул узкую темную чашу со сладостями. Тэхен медленнно потянул руку внутрь в надежде достать любой другой цвет — кажется, красный теперь сулил ему одни лишь беды. Может перекраситься наконец? Например, в темный, и быть как все. Вдруг Чонгук неожиданно перестанет его замечать в толпе и наконец отстанет… — Стоп! — Чон схватил Кима за руку и сплел их пальцы. Люди вокруг замерли и недоумевали, в том числе и Ким, который даже не заметил чужие касания на своей коже, — мы с Тэхеном добровольцы! Все могут быть свободны. — Как это добровольцы? — прокричали все хором. — Сегодня мы Санта-Клаусы. Это последние выходные в этом году, собирайтесь домой. Намджун, вы тоже. Мы справимся. — Но я не согласен! — воскликнул Тэхен и отдернул собственную руку. — Я выбью для тебя дополнительный выходной в следующем году, когда захочешь, — уговариваия прошептал Чон. — Я передумал, согласен, — громко выдохнул Тэхен и раздраженно ответил, смотря вглубь офиса, который буквально за секунду опустел.       Впервые в этом вечно шумном, наполненном всяческими разговорами и сплетнями, звуком клавиш помещении, стало тихо. Ким ощутил, что даже тревога, ощущаемая им ежедневно, куда-то исчезла. Хоть и ненадолго, но запах чужого парфюма магическим образом успокаивал его душу. И, да, признаться в этом было слишком стыдно, но отрицать — предательством самого себя. Чонгук с широкой улыбкой нес на своих сильных руках, покрытых мускулами, две большие коробки, набитые разноцветными новогодними украшениями. Тэхен с невозмутимым видом подбежал к картону, и раскрыв его, ахнул: деревянные щелкунчики большого и маленького размера в зеленых тулупах практически здоровались за руку с небольшими статуями Санта Клауса с белой бородой и одетого в красную шубу; кролики и медвежата выглядывали из-под больших красных, синих, серебряных и золотых шаров, в которых Ким наблюдал за собственной улыбкой, а мишура сковывала тело, заставляя ощутить приход Рождества. Может, не стоило топить самого себя все это время, пытаясь найти бесконечные недостатки и оправдания, сравнивать свою жизнь с другой и весь вечер плакаться в подушку, обвиняя мир в несправедливости? Именно об этом Ким и задумался, пока не услышал до боли знакомый голос: — Ну, что, приступим? — пролепетал Чон, нырнув в коробки и вынув изнутри мишуру. Он навязал ее на свою шею и морщился от щекотки, звонко смеялся. А Тэхен весь мурашками покрывался от вида напротив.       «Насколько же я слаб перед ним» — думал он, готовясь вырвать собственные глаза, чтобы не смотреть. — Вот пока ты молчал, все было прекрасно! — Тэхен выдернул украшения из рук напротив и пальцами ударил кончик мишуры, — сними это, пока я не задушил тебя. — Я не против, если ты сделаешь это своими руками. Только сильно не надавливай, чтобы я не озверел и не нагнул на этом столе, — тихим голосом ответил Чонгук, не переводя взгляд с парня напротив. — Нахрен иди, Чонгук. Своей подстилке будешь это говорить, понял? — закипал Тэ, хоть и ощущал, что тело чувствует далеко не злость — перед глазами светом мелькало желание. — Да что ты заладил? Нет у меня никакой подстилки, Тэхен! — Даже слышать не хочу, — отвернулся Ким и указал на большую вытянутую коробку, — достанешь елку? Сделай хоть что-то хорошее. — А волшебное слово? — Отвали и достань елку.       Чонгук зашипел и закатил глаза. Взяв небольшой перочинный ножик со стола рядом, он присел перед коробкой, из которой выглядывали мелкие «иголки» искусственной елки, и подцепил одним пальцем скотч, чтобы разрезать, но не ожиданно прибор слетел и с легкостью разрезал его кожу на пальце, из которой хлынула кровь, капли которой упали прямо на картон. — Черт! — воскликнул он. Тэхен дернулся от неожиданности и подбежал к Чонгуку, присел на колени и нежно прикоснулся к рукам напротив. Чон продолжал шипеть от боли и силой сжимал глаза, чтобы не расплакаться, как ребенок: он же мужчина, а не какой-то там мальчик! Хотя, рядом с Тэхеном хотелось им быть. Тот раскрывал в нем ту самую спрятанную куда-то в глубину личность, радующуюся милым вещичкам по типу двигающихся и поющих мишек или яркой теплой гирлянды, спадающей вниз по шелковым шторам. — Тише, трусишка…то есть Чон. Чонгук, будь потише! — замешкался Тэхен, глазами пытаясь найти какое-то подобие ватки. — Я ведь слышал…ай-ай, — воскликнул Чонгук, когда Ким намеренно надавил на свежую рану, — ну и что я такого сказал? — Говорю же, молчи, пока я думаю! Тэхен залез в кожаную небольшую сумку, которая точно могла бы сойти за бездонный мешок Гермионы Грейнджер: в нем было все, начиная от сменных носков и заканчивая батончиками для перекуса из-за продолжительной диеты. Изнутри он вынул сухие салфетки и мелкий тюбик антисептика, обклеенного смешными наклейками, и промокнув бумажную ткань, аккуратно приложил ее к раненой коже. — Может подуешь? — умоляюще спросил Чонгук, смотря жалобными глазами на парня перед собой. Тэхену никода не хватало сил бороться с таким давлением. — Если заткнешься, то подую. — Ну что ты заладил? Я тебе так надоел что-ли? Тэхен закатил глаза и принялся окутывать чужую кожу прохладным дыханием. Внутри он вел борьбу между тоской и обидой за прошлое, тянулся к предмету воздыхания, но пытался оборвать эти цепи. Год пытался, и может, попытался бы второй, но сердцем понимал, что это бесполезное занятие: Чонгук сидел перед ним такой нежный и слабый, а в глазах теплил искорку надежды. И все это размазывало Кима. — Дай мне секунду, нужно найти пластырь, — вдумчиво произнес он и рванул к собственному столу. Ким доставал оттуда уже давно залежавшиеся листы бумаги, разбросанные ручки и карандаши и даже раскидал папки, из которых выпал цветной пластырь. — До сих пор сходишь с ума по кроликам? — с намеком спросил Чонгук, когда Тэхен пытался налепить пластырь. — Не смеши. Он тут лежит с прошлого года, — обманул его Ким и замолчал. Не мог же он признаться, что все это время кролики хоть немного сглаживали его вечера, когда воспоминание снова забирали все его внимание. У него даже канцелярия была с их изображением. — Когда ты обманываешь, у тебя краснеет кончик носа, — Чон тыкнул его в нос и звонко засмеялся, когда Тэхен улыбнулся в ответ, — я ведь весь год желал увидеть ее. — Кого?.. — Улыбку твою, — сказал Чонгук и подцепил подбородок напротив указательным пальцем. Они еще какое-то время смотрели друг на друга. — Чонгук, у нас есть дело. Мы его выполнил и ничего больше нас тобой не связывает, — в секунду охладел Тэхен и отпрянул назад. Ким потянулся к коробке с елкой и, раскрыв ее, выудил разделенные части искусственной елки, чтобы собрать ее и распушить ветки с иголками. Все это время из-за его поручений Чонгук бегал по всему офису и развешивал гирлянду, мотая ее на карниз, протягивал красные и синие бусы между столами, расклеивал носки со сладостями в кофейной зоне. И с каждым поручением Ким отталкивал Чонгука в небольшом пространстве еще дальше от себя, чтобы хоть на секунду выдохнуть, пока тот не маячил перед глазами. В то время как «опасность» отсутствовала, он, словно личный дневник, пролистывал перед глазами их прошлый год: неожиданные чувства друг к другу, «тренировочное» свидание в офисе после тяжелого дня при свечах, первый и последний букет ромашек, которые Чон каким-то образом находил зимой, первый умопомрачительный секс, доводящий до обмороков…и первая крупная ссора приведшая к расставанию. Сможет ли Тэхен вообще когда-то снова довериться ему? Сможет ли чувствовать уверенность в завтрашнем дне и в том, что снова не останется один? Это то, что питало его жизнь — если он знал, что будет завтра, он был спокоен. Но ведь Рождество это волшебный праздник, так? — О чем думаешь? — Чонгук подошел сзади и стал вплотную к Тэхену. Он ощущал всем телом напряжение напротив, ведь чувствовал то же самое: собственные глазные яблоки почернели, ладошки вспотели, а слюни так и намеревались капать вниз, прямо на пол, — неужели обо мне? — он почти прислонился к уху жаркими губами, от чего теплое дыхание опалило чужую кожу, покрывшуюся «гусиными» точками, — или о нас? О том как я с легкостью могу содрать эту тонкую рубашку с твоего тела, разорвать ее и прижаться к коже своим языком, — Тэхен начинал дышать тяжелее, грудь практически не вздымалась, — спуститься вниз кончиком языка чтобы вкусить каждую часть твоей красоты… — Блять, Чон! Отвали от меня! — уже вспотевший Ким отпрянул назад. Он пытался отдышаться, протирал ладони друг об друга и держал их внизу, чтобы Чонгук не заподозрил, что он с ним творит. Черт, как школьник какой то… — мы тут только чтобы украсить офис. — Я только начал, Тэ. Не хочешь говорить со мной по-хорошему, будем решать проблемы по плохому, — Чон подмигнул и направился к большим коробкам с украшениями. Вынув оттуда длинную пушистую красно-зеленую мишуру, он обмотал ее вокруг руки, как браслет, и осмотрелся. В его голове неожиданно созрел план. — Вставай сюда, — указал он на стул, который поставил рядом с Тэхеном. — Мне делать нечего? — злился тот. — Вставай. — Тон смени, Чон. Я тебе не собачка! — протестовал Тэхен. Желваки от раздражения уже ходили ходуном, а ладони сложены в кулаки. — Тэ, как ты собрался цеплять мишуру на карниз? Ты разве дотянешься? — А…а п-почему ты не встаешь? — Ты удержишь меня если я упаду? — Ну и почему ты должен падать? Стой ровно и клей! — Потому что мне придется вставать на носочки, а стул дергается от любого движения. Где я тебе в такое время стремянку отыщу? Тэхен в очередной раз закатил уже ноющие глаза и вцепился в плечи Чонгука, чтобы залезть на стул. Да, высоты он тоже всегда боялся, и Чон прекрасно это знал после того, как со слезами на глазах сдавал билеты в Скайпарк. Может, он мстит таким образом? Тогда он еще и жесток… Хотя Ким и до этого был убежден в этом. — Ты же помнишь, что я высоты боюсь? — почти пропищал Тэхен, стоя на дрожащих ногах. — Я словлю тебя, принцесса, даже не беспокойся, — ответил Чонгук, любуясь открытым видом перед ним: коричневые брюки плотно обхватывали узкие бедра, держались на осиной талии и сдавали, кажется, давно пульсирующий член своего хозяина, не желающего признавать это. Теперь Чонгук чувствовал себя быком, перед которым мелькала тряпка красного цвета. — Будешь пялиться, я тебе глаза выколю! — А я и не пялюсь. Всего-то, смотрю, чтобы моя принцесса не ушиблась, — Чонгук медленно поднимал ладони вверх, обхватывая сначала щиколотку, переходя к икрам, выше к коленям и уже цепляясь за бедра. Тэхен на носочках качался с одной ноги на другую. На его лбу появилась мелкая испарина, а с бакенбард стикали капли пота. Губы полностью иссушились от возбужденного дыхания, уже начинали трескаться, когда Ким незаметно прикусывал нижнюю и взволнованно оставлял на ней кровавые отметины. Его дыхание становилось громче, и Чонгук довольно улыбался от понимания того насколько Тэхен в этот момент ослаб: слегка надавить и тот взорвется за секунду, забыв о собственной гордости. Фантазия Кима играла с ним каждый раз, когда Чонгук поднимал свои руки и усиливал давление ногтей на кожу под тонкой тканью, которая знатно прилипала к телу. Тэхена бросало в дикий жар, словно в этот момент он соревновался на стадионе, а не пытался закрепить гребанную мишуру, которая отказывалась приклеиваться к карнизу. У него начинали дрожать пальцы, вслед за которыми бешено колотилось сердце, отдаваясь ударами в ушных перепонках, переходя к уже трясущимся ногам. И все же, у всего есть последствия. Почувствовав неожиданную боль в левой ноге, Тэхен не успел осознать, как стул под ним уже вовсю отплясывал на его костях и резко выбился, отлетая в сторону. Ким на секунду закрыл глаза, предчувствуя, что это Рождество он проведет в больничной палате, где будет изгибаться от боли в копчике. Но боли не было, как и сильного удара об пол: когда пострадавший медленно раскрыл глаза, то увидел перед собой довольную улыбку и светящиеся глаза, а на ткани ощутил чужие руки, обхватывающие его спину и место под коленями. — Ну какой же ты неуклюжий. А ведь не изменился, — сказал он, находясь слишком близко к чужому лицу и при этом смотря в испуганные глаза. — Видишь чего ты добился?! — И чего же? — Теперь мне надо в травмпункт… — Для чего? Я же словил тебя, — непонимающе спросил Чонгук. Парень перед ним мешкался, словно пытался остановить себя не произнести глупость. — Для того, чтобы они вылечили мое гребанное сердце от любви к тебе, а тело — от желания каждую секунду этой жизни овладевать твоим, — произнес Тэхен и вцепился губами в губы напротив. Ким оставлял короткие поцелуи на чужих губах, с каждым разом впиваясь в них все дольше и дольше. Острыми зубами цеплялся, оттягивал мягкость и дрожал из раза в раз, когда слышал шипение и смешки напротив. Он переходил от щек к взмокшей шее, проводя по ним всей площадью языка, когда Чонгук уже оставлял синие отметины на коже, спрятанной под раздражающей для него одежде. Чонгук, под громкие протесты Тэхена, поставил его на ноги и на секунду посмотрел в полузакрытые глаза, излучающие сильное желание. Он слегка придушил Кима и поддотлкнул его к стене, прижав к холодной поверхности. Пальцы с шеи не убирал, а продолжал голодно пожирать любимые пухлые губы, пытался пробиться языком внутрь, и наконец, сделав это, принялся изучать уже забытое. Ким стонал от каждого засоса, от каждого поцелуя, который принимал в себя. Он положил руки на бедра Чонгука и резко толкнул его на себя, прижавшись к чужому возбуждению, терся об него. — Возьми меня прямо здесь… — уже чувствуя как намокает ткань брюк, просил он. От каждого приятного касания членов, перед глазами уже все мутнело, желание с головой окунало его в возбужденное состояние. С каждой секундой он впивался острыми ногтями в тело Чонгука, оттягивал вниз его облегающие джинсы, проникая рукой под ткань трусов. — Как думаешь, тут частенько камеры проверяют? — спросил Чон, языком проводя от ключицы к шее, засосал мочку уха под тяжелое теплое дыхание потрескавших губ. — Блять да плевал я на эти камеры, — протестовал Тэхен. Он спустил руку к пуговице на джинсах, но не расстегнул ее, залез худой кистью с длинными пальцами под трусы. Ногтями проводил по немного раздраженной от бритья коже, ощущая пульсацию чужого члена. Он не брал его, а лишь игрался, поворачивая руку в узком пространстве, от чего ноги Чонгука уже превращались в вату, а хватка на шее Кима лишь усиливалась. — Что ты делаешь со мной? Я еле сдерживаю себя, — Чон тяжело дышал. Он остановил руку Тэхена, поднял ее, и услышав «Э-эй!», заулыбался, — стоять, принцесса, — он поднял обе руки Кима над головой и сжал. Тот продолжал сопротивляться из-за сильного желания удовлетворить возлюбленного, и тогда Чонгук достал ремень ремень из своих джинсов, и не сводя глаз с почерневших бусинок напротив связал чужие кисти между собой и снова поднял их над чужой головой, но сжимал их уже сильнее до красных следов. — Сильнее, — кряхтел Ким. С его красных волос стекали капли пота, идущие прямо к шее и прячущиеся под белой рубашкой. — Обещаешь не вырываться? — шепотом Чон произнес на ухо Кима и укусил мочку уха, от чего тот вздрогнул и резко выдохнул, — хороший мальчик, — Чонгук одной рукой начал растегивать шелковую ткань, продолжая голодно впиваться в чужие губы, наслаждаясь тем, что они отвечали в ответ. И, черт, как же он скучал по этому. — Я хочу тебя, Чон…пожалуйста. — Насколько сильно? — Чонгук гладким, нежным движением опускал руку вниз от шеи, раскрыл ширинку темно-коричневых брюк и проник под трусы, обхватив горячей поверхностью пульсирующий длинный и уже намокший от естественной смазки член, — ох, вижу, что очень сильно. Тэхен кивнул, потому что говорить сил уже не было. Все сознание заполонило лишь одно — желание и один — Чон Чонгук, ласкающий его в эти секунды с особой нежностью, словно игрался, искушал до потемнения перед глазами. Чон водил по члену влажной рукой, собирая всю влагу, остающуюся на ткани. Тэхен на каждое движение сжимал глаза, ускорял дыхание и готовился упасть в ноги чтобы умолять взять его и выбить всю обиду, что он ощущал на протяжении года. Чонгук вытащил руку из брюки и положил обе на чужую талию, вжал ее в холодную стену. Ким опустил связанные конечности и положил их на плечи Чона, подтолкнул к себе и снова вжался в опухшие покрасневшие губы. Тэхену казалось, что они даже слегка изнывали от боли, а во рту он чувствовал железный привкус крови от потрескавшихся ранок на них, но парень перед ним все продолжал и продолжал усиленно оттягивать, засасывать их, ощущая, что этого недостаточно. Чон подхватил Кима за бедра и поднял, когда тот обхватил длинными ногами его талию, и отнес к своему рабочему месту. Тэхен целовал чужие губы даже когда тот положил его на стол и силой скинул все лишние документы со стола, которые разлетелись по всему кабинету следом за стаканчиком с канцелярией. — Ты чего это творишь? — лыбился покрасневший Тэхен, когда опрокинул голову и увидел белые бумажки на полу. — Вся эта херня мешает мне наслаждаться тобой, — он спустился к чужой груди, оставлял на ней короткие поцелуи. Следом пошли синие засосы — метка, которая кричала, что Тэхенего –Тымой, –прошептал он и впился в подтвердевшие соски. Чонгук смаковал розовые ареолы, покусывал и зализывал приятные «ранки». Тэхен оттягивал его волосы, начинал стонать громче, когда Чон ногтями цеплялся за бусину, перекатывал ее между подушечек пальцев, а Ким буквально дергался от каждого действия. — Какой же ты покорный сегодня, — шептал он, продолжая ласкать любимое тепло. Он спустил брюки с трусами Тэхена и проник ребром ладони между мягких половинок, проведя ею до яиц и по всей длине члена, — и какой влажный, возбужденный…для меня. — Ч-черт…бля-ять, — стонал Ким, изворачиваясь под сильным телом. Чонгук не сводил взгляд с алых щек и закрытых глаз, опустил голову и накрыл пульсирующую головку члена ртом. Он засасывал ее активнее с каждым громким стоном сверху, стимулирая языком уретру. Чон спустился к стволу члена, целуя каждую выпирающую венку по всей длине, ощущая дрожь под собой, пальцами обхватил яйца и перекатывал их в ладонях, продолжал дрочить и подставлять свой рот, когда Тэхен начинал самостоятельно двигаться бедрами навстречу. Чонгук аккуратно проник одним пальцем в узкую дырочку и поцеловал Кима в ягодицу, когда тот вздрогнул от неожиданности и заскулил от неприятной боли. Чон собрал всю жидкость, разлившуюся в промежности, смачивал языком и продолжал двигаться в узком колечке мышц. — Милый, ты же помнишь, что сейчас будет легче? Потерпи… — Мгм, у меня секса не было год! — Ким вжимался в стол, отодвигался от пальца в нем, но чужие руки крепко держали бедра на месте. К мокрой коже липла шелковая ткань, приносящая дискомфорт. — Какой хороший мальчик…ты ждал меня весь этот год, да? — Чон пытался отвлечь, продолжая растягивать анус. — Н-ничего я тебя не ждал! Ты мне вообще не нужен, — Ким начинал успокаиваться, а палец уже не приносил той боли, что была минуту назад. Он начинал насаживаться на него, понимая, что этого недостаточно. — Не нужен значит, — Чонгук поцеловал Тэхена в ягодицу, провел дорожку до дырочки и слегка всасывал ее, слыша тихие стоны сверху, — уверен, что не нужен? — он языком проник внутрь уже с трудом сдерживая себя и Кима, двигающегося быстрее. — Н-нужен… — Повтори? — Нужен! — простонал Тэхен, когда Чонгук наконец нашел заветную точку. Чонгук вскочил на ноги и, разорвал чужую рубашку, выбросив ее куда-то в угол помещения, где томились брошенные документы. Он подтянул Кима на себя за бедра, и тот ягодицами уперся прямо на ткань джинсов, которые Чон стремительно снял. Тэхен поднял голову, и увидев длинный полностью возбужденный половой орган, бьющийся о низ живота, с трудом собрал собственные слюни с уголков рта. — Соскучился? — довольно спросил уже взъерошенный Чонгук, волосы у которого превратились в большое гнездо для голубей. — Угу, — Тэхен закрыл лицо руками от смущения. Он всегда строил из себя недоступного, самостоятельного парня, но когда дело касалось Чона, то превращался в мягкого медвежонка, — не представляешь как… — Представляю, ведь я скучал сильнее. Чон нежно прикоснулся к чужой коже на бедрах, придвинулся ближе и тяжело выдохнул, когда член задел чужие яйца. Тэхен продолжал дрожать. Он прикусывал указательный палец, не сводил глаз с глаз напротив и замер в ожидании — его грудь практически не вздымалась, он то и дело втягивал живот от вибрирующего возбуждения. Чонгук наклонился, чтобы убрать руку из его рта, провел большим пальцем по опухшим губам и проник внутрь, проведя ногтем по горячему языку. Тэхен засосал его, очень грязно и возбуждающе, с громкими хлюпающими звуками. Чон закатил глаза и простонал, взял Кима мокрой рукой за шею и вошел в него с громким стоном. Стол под ними затрясся, Тэхен сжимал его с такой силой от той эйфории, что чувствовал, что мог оставить на нем отметины от своих пальцев, как на мягкой поверхности. — Какой узкий, малыш…мой, — шептал Чонгук, вбиваясь в Кима уже со всей силой. У Тэхена сковывало судорогой пальцы на ногах, горло саднило от громких стонов. С кончиков волос Чонгука падали капли пота, обжигающие мягкую кожу на груди, и стекающие к твердым соскам, с которыми Чон продолжал ласкаться, чувствуя, что сам уже на грани. Все календари, рамки с фотографиями попадали на пол. Ким хватался за тело перед собой, на коже оставляя кровавые отметины от ногтей — настолько не мог сдерживать себя. Перед глазами уже прыгали кролики, в ушах звенело так, что Тэхену казалось, что он просто оглохнет. Чонгук продолжал вжимать его в стол, входил каждый раз с новой силой, стимулируя заветную точку, приносящую с этим каждым разом волну дрожащего состояния, заставляющего произносить любимое имя с криком. Чон взял в ладонь чужой ствол, налившийся красным оттенком с пульсирующими венами, большим пальцем накрывал головку, пока Тэхен громко и обильно не кончил тому прямо в руку. Чонгук резко вышел из Кима и кончил следом, простонав низким голосом сквозь зубы и пытаясь сфокусировать взгляд на любом предмете в этой комнате, ведь сознание до сих пор вело, приводя с собой яркие вспышки.       — Отвезешь нас домой? — тихо спросил Тэхен, нежно взяв того за руку. Наш дом снова звучал по-особенному. Отпустить Чонгука сейчас казалось самым неправильным решением. Но почему? Если он злился в то время как сердце скулило от боли. —Нас? Домой?.. Я так хорошо трахаюсь? — с удивлением спросил Чон и сплел пальцы в ответ. — Не нарывайся на комплименты! Ты их не получишь. — Тэ, почему ты хочешь, чтобы я отвезнасдомой. По-моему ты весь год бегал от меня, как от огня? — Озарение пришло. А еще желание приготовить ту чертову красную рыбу для тебя, — Тэхен начинал дуться. Чонгук прикоснулся к его щеке и придвинулся ближе. — Я никогда не изменял тебе. Более, мне кажется, что я бы никогда не смог. Поверь уже мне, медвежонок, — Чонгук пристально смотрел в глаза напротив, наполняющиеся соленой водой. — Мне кажется, что я тоже люблю тебя до сих пор, — слегка улыбнулся Тэхен и оставил на чужих губах глубокий примирительный поцелуй. — Ты ушел от меня на новый год и вернулся вновь. Правда ли не чудо? — А знаешь, что еще чудо? — засмеялся Ким уже держа себя за живот от непонимающего взгляда на него, — посмотри наверх. Чонгук поднял голову и увидел свисающую с потолка веточку омелы. Ту, что стало ихзалогом счастья и вечной любви в канун Рождества.