Свободная гонка по Риму

Его резко толкнули на собственный стол, подбородок с болезненным стуком встретился с поверхностью — он попытался обернуться, ударил локтём, но руку заломали и сверху послышался знакомый смешок. Никколо его, блять, узнал. С этого момента он сопротивлялся лишь активнее, но без возможности — не от отсутствия желания — убить своего оппонента, всё это закончилось почти закономерно. Никколо не обольщался, старый мудак всегда был силён и быстр, некоторые молодые после нескольких лет совершенствования всё ещё не могли сравниться с Ла Вольпе, этим седеющим жуликом — и Никколо, к сожалению, тоже не мог. Руки были связаны быстро, болезненно согнутые за спиной, Никколо пнул засранца ногой — судя по резком выдоху, куда-то даже попал, и за это получил комок тряпки в рот в качестве кляпа. Неожиданно Ла Вольпе усмехнулся, отчего он ожидаемо напрягся, и на глаза опустилась чёрная повязка. Никколо задёргался, протестующе замычал, всеми силами пытаясь показать, насколько он против — старый лис, конечно, предупреждал, что собирается по всем правилам украсть его сегодня ночью, но Никколо не думал, что Вольпе будет с этим настолько драматичен! Куда там. Протесты «жертвы» похищения Вольпе лишь веселили — настолько, что тот прижал его к поверхности стола и выдохнул на ухо: — Хочешь начать здесь, Никколо? Последний вздрогнул — не от чужого горячего дыхания. Старый пройдоха никогда ничего не делал наполовину, а у Никколо на столе ещё остались бумаги, которые будет просто жалко переделывать, поэтому тот замотался головой. Вольпе ещё не был по уши в своей игре, ещё не был настолько возбуждён и разгорячён, чтобы протесты пролетали над его головой. — Как хочешь, tesoro. С этими словами тот легко перекинул его на плечо, больно ущипнув за бедро. Никколо, после этого решив не упрощать жизнь своему «похитителю», принялся сопротивляться активнее. К сожалению, получив добычу, Вольпе крайне редко её ронял — если только для наказания своих новичков. К сожалению. За все свои дёргания Никколо получил лишь ещё один щипок и смешок в глубине чужого горла. Воздух ночного Рима был холодный, ботинки Вольпе не издевали ни звука, и от этого было привычно не по себе — вор нёс на себе целого человека по крышам и кварталам, и никто не заметил ничего. Чёрт, Никколо был уверен, что ни воры, ни ассасины до сих пор не могли понять, как Вольпе удаётся тайно выносить первого из одного убежища и незаметно приносить в другое — в желудке сжималось от привычного ощущения риска. Вольпе сейчас мог унести его куда угодно — он не видел ничего, не мог ему сопротивляться, но вор собственнечески всегда тащил свою добычу в убежище. До сих пор немного неловко, даже если и приятно вспоминать, какую панику устроил Эцио, когда обнаружил, что Никколо похитили. Наверное, это был единственный раз в истории, когда великого Ла Вольпе поймали на месте преступления. С тех пор Никколо предпочитал предупреждать Эцио заранее — с последнего станется догнать, подраться с Вольпе и на руках, как невесту, донести Никколо обратно. Нет уж, спасибо, ему странного приятельствования Вольпе с Леонардо хватало за глаза, чтобы в их отношениях ещё невольно участвовал Эцио, спасибо, не надо.

***

Первое прикосновение почти его ошеломило, пальцы были холодные от масла, и Вольпе с ним не церемонился. От резких движений Никколо чувствовал неприятное жжение. Глаза всё ещё были закрыты повязкой, рот и горло забивала тряпка, и прикосновения ощущались только острее из-за невозможности пошевелиться, поскольку, оказавшись у себя в убежище, Вольпе связал его ещё сильнее. — Я кое-что придумал, tesoro, — сказал Вольпе, вытаскивая из него свои пальцы и поднимая с поверхности кровати. Он переместил его, прижав его спину к своей груди, и поцелуй в шею вышел мокрым и почти ласковым. Притворной ласке Никколо не верил ни на грошь, Вольпе мог бы нежным и мог быть жестоким в своей нежности. — Посмотри на это. Повязку сняли с глаз, и Никколо промогрался. Напротив кровати стояло зеркало, и Вольпе просто обожал показывать, что он творил с его телом. Никколо до сих пор не мог понять, как он согласился на все эти извращения. Зеркало всё ещё было там, и образом в нём был очень распутным: Никколо с раздвинутыми ногами, смазкой, блестевшей в тусклом свете, голый и связанный, раскрасневшийся и тяжело и дышащий. Вольпе, державший его, походил на дьявола в своём худшем проявлении, жадно разглядывая вульгарное отражение. Никколо попытался отвернуться, дёрнуться, но Вольпе держал крепко, и ему было нужно, чтобы Никколо видел, что Вольпе с ним творил. Вольпе держал его за подбородок, и Никколо не мог не посмотреть на три странные деревянные штуки, покрытые лаком, разной ширины и длины, разложенные на кровати перед ним. Форма предметов не вызывала приличных ассоциаций, и Никколо слишком хорошо знал эту сволочь, чтобы ожидать, что тот не сделает с ними что-то возмутительное. — Мой дорогой друг Леонардо помог мне покрыть их лаком, но я вырезал и обтесал их, — очередной глубокий смешок вызвал табун мурашек, и Никколо слегка вздрогнул. — У меня была фантазия, costoso. Я, конечно, слишком жадный, чтобы делить тебя с кем-то, но это не значит, что мысль не будоражила. Вольпе сжал так, что почти стало больно, придвинулся ближе, хотя, казалось бы, куда ближе, и Никколо видел, какими тёмными стали его глаза. — Думал, как мои воры пускают тебя по кругу, как самую распутную шлюху, — зрачки Никколо расширились, дыхание дрогнуло. — Как думаешь, тебе бы это понравилось, tesoro? Понравилось бы, что они все воспользовались тобой, м? Повезло, что хороший вор не делится своей добычей. Так бы я на это посмотрел. Вольпе прикусил кожу за ухом, слишком легко, чтобы причинить боль, и кожа в месте укуса была как будто была слишком чувствительная, потому что тёмное настроение Вольпе Никколо ощущал всем телом. Иногда такое бывало. Иногда Вольпе был даже слишком жёстким, непохожим на обычного себя, который, конечно, любил его помучить — но Вольпе в этом тёмном настроении ходил по краю. Сжимал до синяков, кусал почти до крови и почти никогда не слушал — Никколо слегка вздрогнул от мысли, что ему ещё повезло, что Вольпе никогда ничего с ним не делал, когда чувствовал, что терял контроль. — Я собираюсь засунуть их в тебя, — тон у Вольпе был почти будничный, и Никколо попытался отвлечься от странных мыслей, которые его пугали и почему-то возбуждали, и сосредоточиться на деревянных предметах. Первый самый тонкий из них, не больше пальца, и его длина не вызывает вопрос. Второй похож на то, что должно быть анатомически й человека — может быть, короче, чем у самого Вольпе, потому что, конечно. Вот на третий почти страшно смотреть: он толщиной почти с кулак и его длина делает его просто неразумным. Абсолютно понятно, что его сделал Вольпе, этот седой мудак. — Затолкать их в тебя по очереди и смотреть, как ты их принимаешь. Слушать, как ты стонешь. Может, даже оставить тебя на кровати, жаждущего и беспомощного. И это... Да, боже, это очень в духе Вольпе.

***

Только Вольпе, старый извращенец, проводит руками по его груди и торсу, сжимает бёдра, его рот на его плечах — и он берёт средний из них. Растяжение причиняет боль, но оно знакомое, и у Никколо даже пропадает та холодная яма опасения перед тем, что старый мудак мог придумать. Дерево жёсткое, оно не похоже на живую плоть, и Никколо сжимает его внутри себя. Вольпе заталкивает предмет почти до конца, с жадностью смотрит в зеркало, которое отражает, как глубоко плоть Никколо принимает в себя дерево, потом вытаскивает, оставляя внутри едва ли кончик, и лак почти порочно блестит от масла. Это сильно отличается от живой плоти, потому что Вольпе, не гоняясь за своим физическим удовольствием, вдумчивый и почти жестокий любовник — когда его практически пыточный инструмент задевает внутри то греховное место, Вольпе замечает это на многих уровнях. Он не ускоряется, лишь пакостно улыбается, продолжая свою медленную пытку. Никколо извивается, пытается сжать свои бёдра сильнее, но Вольпе держит крепко, и плоть не препятствует деревянной игрушке. — Тебе нравится, tesoro? — шепчет Вольпе, как последний diavolo. — Посмотри, какой ты распутный. Посмотри, как тебе это нравится. Маленькая жадная до удовольствия puttana. Вольпе резко вытаскивает игрушку, и от отсутствия чего-либо почти становится больно. Никколо прикрывает глаза, пытаясь отдышаться. Тело чувствует жар, Вольпе и не подумал раздеться, и контраст почти сводит с ума — Никколо, связанный, голый и беспомощный, и Вольпе, который всегда вооружён. Как он только согласился на это. Кто вообще соглашается на Вольпе, этот ходячий беспорядок? Он почти пропустил момент, когда Вольпе взял самую крупную, почти чудовищных размеров игрушку. Его внимание привлёк скользкий звук, и Никколо вовремя открыл глаза, чтобы увидеть, как поверхность игрушки покрывается маслом. Он... он определённо не был готов к этому! Протесты, однако, слабые, тело почти не поддаётся собственным приказам, и Вольпе почти хихикает от его дёрганий и извиваний — толстая деревянная головка игрушки ощущается очень странно, почти чуждо, и Никколо зажмуривается. Толчок, по ощущениям, пронзает его насквозь. Это много, это чертовски много, больше, чем он готов выдержать, и Никколо хрипло сулит от ощущения. Сам Вольпе издаёт какие-то звуки непонятного содержания, и Никколо спиной, всем собой чувствует, как ему нравится. Как ему нравится держать его так крепко, что не вырваться, как нравится использовать так, что не каждая шлюха согласится, и как ему нравится, что Никколо этому пройдохе это позволяет. А потом игрушка выходит наружу, и Никколо чувствует себя выпотрошенным. Ритм Вольпе всё ещё медленный, такой чертовски медленный, что лучше реально бы пытал, чем творил такое непотребство. Боже, это так греховно. Тело чувствительно к каждому прикосновению, укусу и поцелую, и Никколо чувствует себя таким раскрытым, таким уязвимым и беспомощным, что он не может понять, хочет ли он, чтобы это прекратилось, или хочет, чтобы это не заканчивалось. Удовольствие накрывает огромной волной, и Никколо кричит, даже если звуки приглушает тряпка. Ему так чертовски горячо, и он весь мокрый от пота, он сучит ногами по сбитым простыням, не в силах справиться со всеми ощущениями — это так хорошо, боже.

***

Он отключился на несколько секунд, и это удивительно. Вольпе ещё никогда не доводил его до такого состояния несостояния, и Никколо мог лишь хрипло постанывать, пока тот его развязывал. Руки болели, и мягкое разминание затёкших мышц почти болезненно. Челюсть болела, и мягкий поцелуй в губы почти казался лишним, даже если и был приятным. У него не было сил даже краем глаза следить за этим прохвостом, лишь чувствовать, как тот вытирает его тёплым влажным полотенцем, как убирает все лишние предметы, как раздевается и ложится рядом. Он был почти невыносимо горячим наощупь, но у Никколо не было сил немного отодвинуться или оттолкнуть его, и мягкая забота — то, чему у него нет сил противиться. Тем более, когда он это заслужил, после всех этих издевательств. Подобное было частью странных постельных игрищ седого извращенца, и Никколо мог сам себе признаться,что наслаждался этим чуть ли не больше самого основного процесса. Ему нравилось, когда о нём так заботились. Ему нравилось, когда это делал Вольпе. — Как тебе порой сложно доверять, Никколо, — пробормотал вор, и Никколо издал несколько недовольных звуков от того, что одеяло в форме человека шумит и шевелиться. — Тогда доверяй Эцио, — еле слышно проговорил он ответ куда-то в грудь Вольпе. Последний неестественно замер, но Никколо уснул прежде, чем понял, что тот это сделал.