Свободная гонка по Риму

Если бы Макиавелли был женщиной, думал Вольпе, с некоторой задумчивостью наблюдая, как тот заполнял какую-то абсолютно ненужную по мнению самого Вольпе подотчётность, пришлось бы на ней жениться. Вольпе считал, что за такую женщину, как Никколо, не пришлось бы драться ни с кем: во-первых, потому что вокруг одни идиоты, не понимающие ценности вещей; во-вторых, потому что дураков на такой «сладкий» нрав, как у этой гипотетической женщины, не нашлось бы во всей Италии. Те, кто каким-то образом нашёлся бы, Вольпе устранил бы превентивно, и тогда вся эта великолепная гипотетическая женщина была бы замужем за ним, и, поскольку Вольпе — влюблённый болван, сейчас бы пришлось обучать своему искусству ораву гипотетических лисят. Но, к несчастью, оба они были мужчинами, и церковь сожгла бы их за один даже намёк на такую порочную практику, как брак между ними — если, конечно, не узнает о том, что они ассасины, тогда первыми пойдут обвинения в ереси. Никколо женщиной не был ни в одном месте, поэтому Вольпе за столько лет активной половой жизни не обзавёлся ни одним бастардом — и не женился ни на одной женщине, поскольку Никколо несуществующий бог сделал мужчиной. Никколо всё ещё заполнял свои бумаги, мастерски игнорируя Вольпе — что-то про то, что иногда честным людям надо работать, и никто их работу за них не сделает — и Вольпе пользовался тем, что его на самом деле никто никуда не выгонял. Никколо умел говорить прямо, и пока ему прямо никто не говорил остудить горячую голову в Тибре, Вольпе считал своим законным правом сидеть и представлять, что бы он мог сделать, если бы чуть меньше уважал право Никколо спокойно работать со всякой чушью. К сожалению, Вольпе всё ещё был влюблённым болваном, поэтому, несмотря на все тёмные порывы украсть своё сокровище и запереть где-нибудь в тёмном месте, чтобы никто, кроме него, не мог касаться или даже видеть, Вольпе держал себя в руках. Видит Высшая Сила или кто там вообще, Никколо с этим никак не помогал. Он перекладывал эти чёртовы бумаги, и Вольпе вспоминал ощущения этих пальцев на своей коже, как ногти царапали ему спину, как руки беспомощно хватали простыни. Спина была напряжена, как палка, и Вольпе вспоминал, как красиво она может прогибаться, как его пальцы ощущаются на этой порочной пояснице, как он проводил по ней языком, кусал кожу на плечах. Никколо устало выдыхал, поджимал эти греховные губы, сосредоточенно покусывал кончик пера, и Вольпе думал, блять, эти губы. Этот рот, забитый тряпкой, эти губы, распахнутые в идеальную возбуждающую «о» вокруг его члена, красные и мокрые, до дрожи соблазнительные, и Вольпе просто не мог сопротивляться желанию. Этот мужчина, устало и недовольно шепчущий «Тогда доверяй Эцио». Вольпе резко выдохнул. Должно быть просто незаконно быть таким греховно желанным, Вольпе хочет нанять лучшего художника, чтобы тот зарисовал Никколо в момент удовольствия, запечатлел, как эти глаза закатываются, как лицо пересекает наслаждение, выгнутую спину, связанные руки, ноги с аккуратным и абсолютно порочным сводом стопы — а потом Вольпе не может сопротивляться желанию убить гипотетического художника за то, что тот видел то, что только он имеет право видеть. Никколо запрещал брать его там, где он работал. У Никколо вообще было мало ограничений, и Вольпе с восхищением относился к практически бесконечному перечню вещей, которые он мог бы сделать с этим мужчиной, и тот бы согласился на это. Добровольно. Желая это, получая удовольствие от этого, наслаждаясь этим. И отдавая эту власть над своим телом Вольпе. Боже, если бы Вольпе был более настойчивым, он думал, что мог бы уговорить Никколо податься и позволить ему овладеть им на этом чёртовом столе. Позволил бы Вольпе прижать его к поверхности стола, позволил бы связать свои запястья, позволил бы схватить эти порочные бёдра и сжать их до синяков, быть медленным и почти жестоко нежным или грубым и напористым, закинуть эти длинные ноги себе на плечи, укусить эти лодыжки, сцеловать стоны с этих мягких соблазнительных губ — Вольпе знал, что Никколо позволял ему больше, чем любой человек должен был позволить любому другому. И разве в этом и не было очарования? Никколо видел его в его тёмном настроении, испытал это на себе и всё равно позволил Вольпе касаться. Позволил Вольпе брать себя так, как куртизанки не позволили бы даже самым богатым клиентам. Вольпе потёр свой подбородок и подумал, что выдержка как-то подозрительно быстро ускользает от него, особенно когда этот мужчина сидел перед ним и был весь таким из себя соблазнительным, работая с чёртовыми бумагами. Вольпе встал. Надо пробежаться, а то ещё немного, и Вольпе просто сорвётся. Вольпе в тишине покинул зал, с некоторым упоением думая о том, как он похитит tesoro в следующий раз. Найти стол будет немного сложно, но, в крайнем случае, его всегда можно было украсть.