Нефрит мой

             Му Цин судорожно вдохнул, а выдохнуть уже и не знал как, каким образом. Се Лянь, — что так непривычно, о небеса, — возвышался над ним с видом нескрываемого блаженства. Восхищения.. Гордости? И конечно не за себя — а за того, кто так упорно, почти упрямо, прятал от него свои глаза, да только Му Цину это уже ничем помочь не могло. Перед его взглядом полуобнаженное тело Наследного Принца, омываемое лунным свечением. И то, что он видел сейчас, несколько отличалось от того юношеского стана, который ему доводилось облачать в слои дорогих одежд каждое утро, будучи приближенным к нему слугой каких-то восемьсот лет назад. Под кожей ощутимо проглядываются очертания мышц, делающие чарующие изгибы более рельефными, но не искажающие общий облик почти наивной святости, хоть Му Цин и давно перестал его возносить над собою (и дело не в скверном характере; нет, просто это.. давно уже ощущалось иначе, когда ты и сам бессмертный небожитель вот как несколько столетий).              Если без лишних предисловий, он имел прекрасное представление о том, какая стать спрятана в этом теле, находясь под которым Му Цин чувствовал на себе её влияние. Всем своим существом, нутром. Он не был сложен крепче, — о сравнении сил и речи не пойдет, — оттого и ощущал себя.. несколько.. неуютно. Под кожу забрался зуд несмотря на всю мягкость улыбки, с которой Се Лянь смотрел на него поблескивающим в полутьме янтарем своих глаз. Тягучий и терпкий мёд теплился в их радужке, и Му Цин чувствовал, невольно признаваясь самому себе, что тает под ним. Ненавязчивая, мягкая сладость застыла на языке секундным наваждением; Му Цин шумно сглотнул. Наверное, к этому моменту уже можно было научиться заново дышать, да? Но у него не выходит, потому что голос Се Ляня ласково вопрошает:       — Му Цин. Все хорошо? — нотки беспокойства были очевидными, за что Му Цину становится даже стыдно. И он в своей привычной манере предпочел бы съязвить, закрывшись от Се Ляня, но это будет глупо, ведь он у него как на ладони. Все это станет очевидно с первых секунд. — Мне остановиться?              Се Лянь наклоняется. Легкие сводит, старания Му Цина насмарку. Он судорожно выдыхает, а веки тревожно трепещут. Он мысленно отсчитывает секунды, сам не знает, до чего. Наверное до того, как снова сможет вдохнуть.              — Нет, я не…              Сам себя подводит. В горле пересохло, и дрогнувший голос, что должен был звучать стойко и не терпеть возражений, делал это крайне неуверенно — но все равно возводил между ним и Се Лянем невидимую, едва ли заметную преграду. Му Цин всё ещё этого за собой не замечал, не контролировал, не отдавал себе отчёта. Ну ничего, и к нему Се Лянь несомненно найдет собственный подход. Конечно не так, как делал то Фэн Синь, — и нет, Се Лянь не собирался влезать во взаимоотношения между ними, он прекрасно понимал что у них, все-таки, свой язык любви, пусть ему и непонятный, неподходящий совсем, — напролом, если грубо подытожить. Ну, разве что чуть-чуть.. Придерживая Му Цина за запястья и вынуждая замереть на кровати и раскинутых подушках, не метаясь из стороны в сторону, не прячась от его взглядов и касаний. Се Лянь мягкими губами, слегка им же покусанными, мажет по выраженной и утонченной скуле Му Цина, вызывая у того, немного-немало, дрожь в коленях. И прекрасно это ощущая, отчего уголок губ слегка приподнимается.       — Постой..       Просит, приказывает, — или умоляет? — он, сжимаясь телом. Но не от страха в привычном понимании, нет; это чувство нельзя так называть, хоть и слово нужное подобрать он не смог. Ну не Се Ляня же он боялся, в конце-то концов! А себя. Своих реакций на чужие слова, жесты, действия. Он ощущал себя безоружным, беззащитным, обнаженным не столько телом, сколько душой, находясь с Се Лянем наедине, да ещё и в таком.. бесстыдном положении. И Се Лянь понимал, что с этим ему предстоит что-то сделать. Он снова нависает над Му Цином уверенной фигурой, давая понять, что из-под него Му Цин никуда не денется, как бы ни старался и ни желал он мысленно раствориться, провалиться сквозь простыни, пол и землю. Се Лянь примерно понимает, какая вереница беспокойства сейчас проносится в чужой голове, и в противовес этим мыслям ласково чмокает в ключицу.       Ниже.       В ребро. Ещё один раз, и ещё ниже, во впалый живот, ощущая, как тот напрягается, вздрагивая под его губами. Это почти забавно, и Се Лянь усмехается тихонько перезвоном колокольчиков, на что небожитель под ним выдыхает возмущенно, зардевшись неравномерной краснотой по лицу.       — Ты..!       — Нефрит мой, прошу, тише.              Да, нефрит. Всё ещё — и вовек. Это вызывает реакцию.. ожидаемую?. Возмущение замолкло, взгляд острый, мечущийся, уводится в сторону, снова боясь навестись на божество над ним, ведь не дай бог тот увидит, — поймет, — как сильно трепещут ресницы, замирает дыхание, стоит услышать эту давно даже подзабытую, но такую драгоценную сердцу связку слов. Сколько он этого не слышал?.. Все восемьсот лет, кажется. Давно сделал вывод, что Се Лянь более, даже мысленно, уже не.. называл его так вовсе. Не считал его таковым, не считал.. своим нефритом, чем-то драгоценным, чем-то, чем можно было бы дорожить. Но всё было с точностью наоборот: в который раз за всю свою жизнь Се Лянь убеждался, что нисколько в Му Цине не ошибся.              Он был невероятным.              Прекрасным во всех своих ипостасях, несмотря на свой нрав. Да и в характере не было ничего страшного, нужно лишь уметь подобраться к нему, поближе, к сердцу, и тогда он, подобно капризному, требовательному на уход цветку, расцветет; раскроется, как хороший человек, и не менее чуткий, внимательный друг.. и не только друг? Чем-то большим? Правда, эта привилегия была занята. Се Лянь думал не столько о себе, сколько о Фэн Сине, с которым их отношения с Му Цином были более явными, а Се Лянь оставался между ними.. в странном положении. Ни пришей ни пристегни. Так он считал, хотя, наверное, наткнулся бы на явные непонимание и сведенные хмуро брови, обмолвись он об этом вслух. Лучше помалкивать. Но он одинаково любил их — своих нефритов, — и ценил неимоверно. И сейчас несказанно был рад представившейся возможности показать Му Цину, что для него он имеет значение столь же немалое, как и Фэн Синь, как и они вместе; знает ведь, что Му Цин много думает лишнего, подвержен больше гнетущей самокритике, принимая на себя незаслуженно любое небрежно брошенное слово. Знает, оттого и действует мягко, но не без твердости в намерении, ведь тогда Му Цин нашел бы предлог и способ избежать (и не от нежелания, а от того самого иррационального страха). Се Лянь окутывает его слух мелодичным шепотом, едва нарушающим эту тишину.       — Прости, наверное, я слишком медлю? Если что, ты можешь мне сказать, я не…              — Хотя бы сейчас не извиняйся.              Се Лянь замирает на мгновение. Его улыбка становится явнее, и он кивает. Ниспадающие пряди волос щекочут Му Цину кожу. Это все так интимно, — интимнее, чем в своей сути может быть самая порочная связь между двумя людьми, — да настолько, что начинает кружиться голова.              — Тогда я продолжу.              Вместо оглашенного вслух согласия Се Лянь улавливает легкий кивок, видит, как Му Цин зажмуривается, понимает, чего всё это стоит — отрешение от принципов и пути самосовершенствования, — и чувствует благоговейную нежность, щемящую сердце. Стоило губам Се Ляня опуститься ниже, чем до этого, — покрытые мелкими шрамами и мозолями ладони слегка разводят ноги Му Цина в сторону, — как всё тело прошибает мелкой дрожью, а в затылке немеет от осознания, что произойдет дальше. Но Му Цин позволяет этому случиться. Позволяет себе что-то почувствовать, пока снизу раздается хорошо знакомое, такое.. родное, но не менее обескураживающее:              «Позволь мне, нефрит мой.»