Без выбора

Так быстро на колени не становятся. Думал ли Энакин, что вечером он будет готов извиваться перед ситхом, ползать в его ногах, умолять и целовать край его одежд? Конечно, нет. Думал ли Энакин, что вечером он лишится всякой гордости, лишится высокомерия и тщеславия и пойдёт туда, куда ему укажут? Конечно, нет, — он надменно махнул рукой. Думал ли Энакин, что вечером холодный рассудок станет его погибелью, что, если бы он действовал на эмоциях и не размышлял бы совсем, он бы легче справился, он бы пережил? Конечно, нет, — он погружался в раздумья, понимал, что всё шло криффово наизнанку и разочаровывался в других. В себе — позже. Когда Мейс Винду разбился о корусантсткую действительность, Энакин вскрикнул. Он не хотел. Он не хотел, Сила, он не убил, не собирался, этого не должно было произойти, нет, он не… Он не хотел. Отсюда не было видно, что он наделал. Ветер дул в лицо холодный, отрезвляющий, волосы хлестали по щекам, а всё, что он мог, — это пытаться разглядеть далеко-далеко внизу перекошенную фигуру Мейса Винду. Энакин ничего не видел. Может, Мейс Винду не умер, — утешало внутри что-то, — он же магистр, конечно, он выжил. Что-то гладило по голове, ободряя, выдавая новые силы, но Энакин больше не чувствовал той живительной мощи, спокойствия в момент пика и горечи предательства. Думал ли Энакин, что вечером Мейс Винду погибнет, думал ли, что сгинет по его, Энакина, вине? Конечно, нет. Вечером Энакин был у ситха в ногах. Так быстро на колени не становятся, так быстро не теряют рассудок и не прекращают быть героями, так быстро никто не меняет убеждения: конечно, нет, — для этого проходят долгий путь. У Энакина времени на путь и поиск не было. Хотел ли Энакин снести голову ситху одним движением руки? Да. Ненавистно ли ему было это извращённое, вновь открытое миру лицо, гнилые зубы, мёртвая кожа и пронзительно жёлтые глаза? Да. Хотел ли он забыть всё, что здесь случилось, сказать, что он невиновен, непричастен, чтобы джедаи приняли его, чтобы не отвергли, чтобы кто-то другой вышел вперёд и сказал: «Разберёмся, Скайуокер, не переживай», — чтобы на самом деле можно было не переживать? Всем сердцем. Может, если бы он не думал, он бы так и поступил. Если бы он не думал, он вступил бы в бой с ситхом и либо умер бы, либо… проиграл. Его бы величали героем вновь и Республика не знала бы меча лучше, чем Энакин Скайуокер. Или всё развалилось бы во мраке и пламени пожара, потому что без главы всё построенное в Галактике вырубилось бы, как дроиды без станции. Но Энакин не был наделён даром предсказателя. Он не знал, что было бы: не заглядывал за реальность. Но одно он видел точно: он не будет таким, как прежде. Он так истерзал себя, что врядли соберётся заново когда-нибудь, он ведал, что лежит за тьмой, он касался тьмы, он стоял на грани, но в конце концов никто его туда не толкал. Ни интриги Совета, ни гений Палпатина, ни гнилость жизни, ни страх за Падме. Энакин Скайуокер сам дошёл до обрыва, своими ногами, своими мыслями, и внизу он видел последние судороги распластанного тела Мейса Винду. У Энакина был выбор, было за что сражаться, были цели, стремления и убеждения, был меч на поясе, были жизнь, любовь, братство, преданность. Не было гордости только — её раздавили напоминанием, что он не бог, — чести не было, потому что честь вытекает из гордости, а воля — их младшая неразумная сестра. Но из сломленной гордости избитая, с кровью изо рта и выжженными глазами гордыня поднялась так, как Энакин Скайуокер не мог. Гордыня нашла силы, а Энакин Скайуокер — нет. Гордыня смотрела на ситха с вызовом. Энакин смотрел на Мейса Винду на дне пропасти. У Энакина было всё: жизнь, Республика, война, люди, — он любил, он жил, он лгал, он плакал и смеялся, — чего ещё он мог желать? Он солжёт снова и снова будет безумствовать — это ли не свобода от правил и прочих ненужных оков?! Он, Энакин Скайуокер, просто свободен! Но он никогда больше не посмотрит в глаза ребёнку, потому что душа его — мерзкая, лживая и такая же гнилая. Если будет жить на краю пропасти и вечно глядеть на Мейса Винду на дне, то это — дерьмо. Это не стоит того и никогда не стоило, и эхо прежних дней взыграло в нём, отзываясь ненавистью к своему убогому ощущению в Силе. И таков стал выбор Энакина: если начал, то ступай до победного, — но выбора у него никогда не было, потому что жить объедками он не позволил себе ни на миг; лёгкий путь использовать ненависть и отвращение в своих целях был единственным, когда мысли не казались болезненными, потому что свет безмерными муками свёл бы его в костёр. Энакин опускался на колени, понимая, что назад дороги нет, а впереди ему взрывали голову неизвестность и предвкушение, и думал о том, что утром убил бы себя на месте. Утро было бесконечно далеко. Он шагнул сам и, падая, только думал, что же будет, когда он ударится. Мгновенная смерть или ад страданий? Когда Сидиус послал его в Храм убить всех, Энакин не дрогнул ни мускулом на лице, лишь взглянул на Мейса Винду рядом с собой, на его искалеченное тело, на чертовски похожий обрубок, и увидел в нём такой же, как и у себя самого, немой безысходный ужас.