Sex with «ex»

Ежегодный благотворительный вечер в Академии Искусств — событие настолько масштабное, что подготовка к нему начинается всегда за три-четыре месяца до. Особенно для третьекурсников. Им отводилась роль обслуживающего персонала. Официанты, капельдинеры, художники по свету и реквизиторы. Все эти обязанности распределялись между студентами, позволяя им прикоснуться к той атмосфере, в которой им придется очутиться спустя год, на выпускном курсе, только уже в роли постановщиков, танцоров, музыкантов или композиторов. Феликс как раз был в числе тех «счастливчиков», кого удостоили чести быть среди гостей в качестве официанта. Не то, чтобы он жаждал носиться по залу с подносом наперевес и услужливо шаркать ножкой, с вопросами — «чего изволите?» — но за работу обещали хорошие деньги. Это и было первой причиной для согласия. Второй же причиной стало клятвенное обещание Сынмина стырить с кухни несколько бутылок шампанского для намечающейся после благотворительного бала вечеринки. А уж эту безумную попойку Феликс пропустить никак не мог. Традиция, как никак. Поправляя на шее удушливую форменную бабочку, он бросает косой взгляд на часы. До старта мероприятия оставалось всего ничего, а на кухне знакомых лиц что-то не прибавлялось. — Кого ищешь? — раздается над ухом скучающий голос Сынмина. Феликс вздрагивает от неожиданности, повернувшись на друга. Тот стоит с телефоном в руках и активно что-то кому-то написывает. — Да так, — бормочет негромко. — Что-то наших особо не видно. — Так нас и не будет много, — пожимает плечами Сынмин, не отрываясь от экрана. — Руководству не выгодно набирать много студентов. Жадничают, — кривится, чем красноречиво выражает свою позицию по этому поводу. — Поэтому придется побегать. — А как же Чанбин…? — удивленно интересуется Феликс, выискивая глазами знакомую коренастую фигуру. Насколько ему помнилось, Со тоже досталась роль официанта; уж очень не терпелось взглянуть на него в тесном облегающем костюме. — А Чанбин в пролете, — хмыкает Ким, наконец, убирая телефон в карман. Теперь его внимание всецело принадлежит другу. — С чего это вдруг? — Написал, что отравился. Так что на вечеринке будем тусить без него. — Очень жаль, — Феликс грустно вздыхает, после чего тянется к бутылке с водой. Пусть они с Чанбином были знакомы не так давно, но этот шумный и местами неловкий парень ему нравился. И, возможно, чуточку больше, чем просто друг. Он привлекал к себе своим забавным смехом. С ним всегда можно было поговорить на разные темы и, если захочется, то просто помолчать. Да и если быть честным, Чанбин был первым, к кому в Феликсе проснулись хоть какие-то романтические чувства. — Ой, только вот давай без этого, — раздраженно закатывает глаза Сынмин, без особо труда уловив смену чужого настроения. — Гостям твоя кислая мина нахрен не сдалась. Если хочешь хорошо заработать — улыбайся. Кто-то из старшекурсников рассказывал, что если очень понравиться приглашенным, они могут и чаевые оставить. Так что даже не вздумай расклеиваться из-за какого-то там Чанбина. Деньги твоя главная цель. — Как скажешь, мамочка, — прыскает в кулак Феликс. — Я предпочитаю, — усмехается Ким, — когда меня зовут папочкой, — и многозначительно дёргает бровью. Это очень веселит Феликса. Он громко начинает смеяться, пока на кухню не заходит куратор. — Всем приготовиться, — сухим тоном предупреждает он. — Скоро запустят гостей. Всем улыбаться, обращаться исключительно на «вы». И чтобы никаких сюрпризов, — укоризненный взгляд проходится по Феликсу с Сынмином. — Напоминаю, это очень важное событие в жизни Академии. Не вздумайте опозорить её! С этими словами молодой мужчина скрывается за створчатыми дверьми. — Вот зануда, — весело хихикает Сынмин, забирая из рук Феликса бутылку с водой. — Ничего не понимает в развлечениях, — после чего делает несколько жадных глотков. — Кста-а-ати, — тянет буквы, попутно вытирая подбородок рукой. — Я слышал, что одним из присутствующих на вечере будет наш новый спонсор. Причем не один, а с наследником. — Хочешь замутить с ним? — поигрывает бровями Феликс, за что в отместку получает острым локтем под ребра. Больно. — Нет, — возражают ему. — Просто по словам преподавателей, этот спонсор безумно богатый. И благодаря ему у нашей шараги появится программа обучения студентов по обмену. — А раньше её у нас не было, что ли? — Да хуй знает, — разводит руками Сынмин. — Но теперь точно будет. Феликс задумчиво мычит, слегка поджав губы. Это звучит весьма интересно и перспективно. Ещё и в глазах общественности поднимет престижность Академии. Но сколько же желающих сразу появится поучаствовать в таком обмене… Этой мыслью Феликс и делится: — Даже представить боюсь, насколько ебейшим будет конкурс на одно место. — Во-о-от! А для этого, друг мой, — Сынмин хитро прищуривается, — стоит замутить с наследником. — Так ты же сказал, что не хочешь! — восклицает Ликс, недоуменно вздёргивая брови. — Не хочу, — соглашаются с ним. — Но я, может, и не про себя говорю, — губы растягиваются в лукавой ухмылке. — Да брось, мы же даже не знаем, как он выглядит. Может он стремный, прыщавый папенькин сынок, у которого в голове нет ничего, кроме денег. — О нет, — улыбка Сынмина становится ещё шире, — он просто секс-бомба. Поверь мне. — Откуда тебе это известно?! — нет, серьезно, откуда ему всегда все известно?! — Секретная информация, — Сынмин показывает, как закрывает рот на замок, а ключик выкидывает через плечо. Покачивая головой, Феликс вздыхает. Ему до ужаса любопытно и хочется расспросить друга, как ему удается выведывать такого рода информацию, но прежде чем он успевает задать первый вопрос, на кухню влетает один из организаторов и, активно размахивая руками, начинает командовать. — Хватит болтать, пора за работу! Давайте-давайте, поторапливайтесь. Не заставляйте гостей ждать! Сперва шампанское, затем закуски. Presto, presto! Феликс с Сынмином обмениваются красноречивыми взглядами, и, кое-как сдержав смех, вооружаются подносами с едой. Настало время поработать. В просторном фойе, укутанном тёплым светом хрустальных люстр, витает гул из голосов, первого звона бокалов и пощелкивания каблуков о мраморную плитку. Роскошно одетые дамы и не менее нарядные джентльмены различных возрастов прогуливаются между белоснежными колоннами, рассматривают подготовленные стенды с достижениями Академии и негромко общаются друг с другом. Среди них много знакомых лиц. Кого-то Феликс помнит как выпускников, решивших и дальше посвятить свою жизнь искусству, кого-то просто видел на архивных фотографиях, развешанных в лекционных аудиториях. — Не забывай улыбаться, — напоминает Сынмин сквозь плотно сжатые зубы. — Отстань, — обнажая зубы, цедит Феликс в ответ, вежливо кланяясь подошедшим гостям. Так и проходят его первые минуты вечера. Он просто кружит между приглашенными, склоняет голову в приветствии и предлагает попробовать что-нибудь из закусок. Несколько раз приходится даже вернуться обратно на кухню, чтобы обновить поднос. Но в целом, работа проходит спокойно. Даже скучно. Но, как известно, вселенная непостоянна. Поэтому во время очередной проходки вдоль колонн, Феликс слышит голос следующего за ним с небольшим отставанием Сынмина: — Он приехал. — Кто? — переспрашивает непонимающе. И Сынмин вместо ответа ненавязчиво кивает головой в сторону парадной лестницы. У самого края, опираясь одной рукой на широкие перила, стоит высокий молодой человек и разговаривает с одной из приглашенных на бал девушек. Его чёрные, будто смоль волосы туго затянуты в низкий под затылком хвост. Белая рубашка застегнута вплоть до верхней пуговицы, а шёлковый галстук аккуратным узлом подвязан под накрахмаленным воротничком. На фоне других гостей он сильно выделяется. Узкая талия, подчеркнутая широким кожаным ремнем. Развернутые плечи, на которых ткань разве что не трещит. И взгляд его раскосых глаз по-лисьи хитрый. Особенно, когда он неожиданно пересекается с феликсовым. — Блять, — одними губами выругивается Феликс, стремительно разворачиваясь на пятках и устремляясь в сторону кухни. На ходу он подает знак Сынмину, чтобы тот следовал за ним, но проверять, понял ли его друг, не собирается. Сердце стучит как сумасшедшее, подскочив к самому горлу. Шум крови в ушах застилает царящие вокруг звуки веселья. «Это просто невозможно», — проносится в его голове. Невозможно, невероятно и не может быть правдой. Они не виделись сколько — почти три года? А теперь так просто встречаются на благотворительном вечере? Немыслимо! Глухой стук дверей за спиной позволяет проступить на лице чистой тревоге. Может… ему все-таки показалось? Не мог же он в действительности приехать сюда и оказаться сыном нового спонсора? Или же мог…? — И что это такое было? — сразу же спрашивает Сынмин, как только заходит на кухню. Кроме них тут больше никого нет. — Ты мне всё равно не поверишь, — с силой потирая виски, бросает Феликс и подходит к маленькой раковине в самом дальнем углу помещения. Провернув холодный вентиль до упора, он склоняется вперёд и плещет себе ледяной водой в лицо, стараясь сбить красноту щёк и тянущее, скребущее чувство под кадыком. — А ты попробуй, удиви меня. Голос Сынмина звучит одновременно с издёвкой и плохо скрываемым волнением. Таким перепуганным Феликса он видит впервые. Даже сессия на первом курсе не вызывала у них такого ужаса. А бояться там было чего. — Серьезно, Ликс, — снова пытается он, но уже более мягким тоном, подходя ближе к другу. Кладет ладонь на напряжённое плечо. — Ты же знаешь, ты можешь мне довер-... — Это мой бывший, — не даёт ему договорить Феликс, цепляясь за металлические края раковины пальцами. Те неумолимо дрожат, как и колени, готовые в любой момент подвести и, не выдержав собственного веса, подкоситься. Сынмин пару раз глупо хлопает ресницами. Переваривает услышанное. — Чего?! — переспрашивает удивленно. — Это мой бывший, — повторяет Феликс, всё-таки оседая на шахматный кафельный пол. Голова немного кружится и то явно не от радости. — Хван Хёнджин твой бывший?! Едва заметный кивок. Хван Хёнджин действительно его бывший. — Мы встречались в старшей школе, — решает рассказать он, ковыряя ногтем стыки плиток. Сынмин, немного потоптавшись на месте, присаживается рядом и непринужденно кладет руку на бедро. — Совсем юные, наивные и такие... глупые. Мне казалось, мы вместе сможем всё. Абсолютно всё. Чего бы не пожелали. Но его отец внезапно решил переехать в Америку, и... на этом наши отношения закончились. Сперва мы пытались поддерживать связь, только толку-то? Разные часовые пояса, у меня подготовка к экзаменам, у него — новое окружение. Это нас сломало, к сожалению… Повисает затяжная пауза. — А если не врать? — вдруг выдает Сынмин. И под его пристальным скептичным взглядом, Феликс нервно приглаживает волосы и нехотя признается. — Ладно-ладно, это меня сломало. Сильно. Я не смог смириться с расстоянием, с его отсутствием в моей жизни, понапридумывал себе всякой хуйни и в итоге предложил приостановить общение. Нахмурившись, младший, немного подумав, уточняет: — То есть... за почти три года разлуки вы видитесь... впервые? Феликс согласно кивает. Сынмин в ответ на это делается ещё более задумчивым и хмурым. Начинает то сгибать, то разгибать пальцы, словно ведёт в голове сложный математический расчёт. — Погоди. Но и отношений у тебя за эти годы не было, — выносит, наконец, вердикт, собирая брови над переносицей. Очередной согласный кивок. Феликс правда искренне пытался забыть Хёнджина. Старался начать заново. Хотел влюбляться в других. Только... разве после Хвана это вообще возможно? Он уже будучи подростком страшно цеплял глаз, пусть и выглядел угловатым, худощавым и каким-то… неловким. Смущённо улыбался, не выдерживал прямой взгляд. А сейчас, спустя несколько лет — изменился до неузнаваемости. Одним своим неожиданным появлением выбил почву из-под ног. И заставил окунуться в воспоминания, которые тщательнейшим образом прятались в самых отдаленных участках сознания. — Я не смогу там больше находиться, — признается Феликс, уткнувшись взглядом в пол. — Он же попыта-… — Какого черта вы тут расселись?! — гремит недовольный голос куратора, влетевшего на кухню разъяренным ураганом. От его появления оба парня невольно вздрагивают, незаконченная фраза обрывочно повисает в воздухе. — Подносы в зубы и работать! — Минутку, — спокойным тоном возражает ему Сынмин. — Не видите, Феликсу плохо стало. Не может же он в таком виде появиться перед гостями? Или вы хотите распространение нелицеприятных слухов? Слышится недовольное пыхтение и раздражающее постукивание каблуком о плитку. Вопрос сбивает преподавателя с толку. — Ладно, — сдаётся он. — Только недолго, — и перед тем как уйти, бросает напоследок, — И, ради всего святого, приведите себя в порядок! Двери глухо бьются друг о друга, на пару секунд делая звуки в фойе громче и ярче. — Пообещай быть рядом, — умоляюще требует у друга Феликс, цепляясь подрагивающими пальцами за край его пиджака. Мысль о нечаянной встрече с Хёнджином один на один не на шутку пугает. — Я очень постараюсь, — заверяет тот, заботливо поправляя чужую покосившуюся бабочку и смявшийся воротник рубашки. Незаметно расстегивает верхнюю пуговицу, чисто в целях облегчения дыхания. И, подхватив заставленный закусками поднос, первым выходит наружу. Феликс, кое-как собравшись с мыслями, встает и следует за ним. И снова их окружают звуки светского веселья. Звон хрусталя, переливчатый смех, шуршание дамских шлейфов… Одни лица сменяются другими, а время, кажется, тянется жевательной резинкой; мучительно медленно. Улыбка с трудом удерживается на лице, всё сильнее затылок прожигает чей-то невидимый в толпе взгляд. Сынмин, как и обещал, держится рядом. Иногда подбадривающе подмигивает, иногда косится на циферблат часов. Для них вечер только набирает обороты. — Ах, как же хорошо у вас здесь, — раздается довольный голос одного из гостей прямо возле Феликса. — Молодой человек, — обращение явно направлено к нему, — угостите-ка нас чем-нибудь! — Конечно! Принимая как можно более дружелюбный вид, Феликс оборачивается к гостю и… не может сдержать удивленного выдоха. Поднос одним лишь чудом не выскальзывает из руки. Прямо перед ним оказывается Хёнджин. Всего на расстоянии какой-то вытянутой руки. Смотрит сверху вниз, хлопает своими длинными ресницами, сохраняя на лице маску невозмутимости. Живой, из плоти и крови. Больше не сотканный из воспоминаний, но вместо этого вылезший прямиком из чьих-то смелых фантазий. Безумно красивый. С одной стороны, очень близкий, а с другой — абсолютно недосягаемый. — У вас потрясающие тарталетки с крабом, — ловко поддевая пальцами оставшиеся две штучки с подноса, делится мыслями мужчина. — Спасибо! Феликс смаргивает сковавшее его оцепенение, переводит взгляд с Хёнджина на гостя и, с вежливой улыбкой поклонившись, торопится поскорее уйти. Надо срочно затеряться в толпе! Но на его счастье из динамиков раздается мелодичный перезвон колокольчиков, а с балкона второго этажа ректор приглашает всех пройти в большой зал. Больше никаких подносов и беготни. Наконец-то! Скрываясь за дверями спасительной кухни, Феликс шумно и с облегчением переводит дыхание, отбрасывая поднос на стол с противным лязгом. Ероша волосы до легкого беспорядка, он желает лишь одного: напиться в хлам. А в качестве приятного бонуса не против поскорее забыть этот вечер, как самый страшный сон. Уже было намереваясь стянуть с себя форму официанта, Феликс отвлекается на вновь открывшиеся двери. В них шумной толпой вваливаются другие ребята. Один из них, перехватив направленный на него взгляд, произносит: — Тебя там это, зовут на два слова, — и показывает пальцем за спину. — Безотлагательно. Внутри немного холодеет от страха. Неужели он где-то накосячил? Или это из-за того приступа паники в разгар вечера? В любом случае, следовало узнать в чём дело и извиниться, на всякий случай. — Господин куратор, — тараторит Феликс, вылетая в фойе, — если это из-за той минутной слабости, то я-… — он замирает на полувздохе, забыв всю свою торопливую речь. Часто-часто моргая, пытается прогнать видение. — Ты… — голос падает до хриплых нот. — Ты что тут забыл? Тебе нельзя здесь находиться! Хёнджин убирает руки в карманы брюк, слегка отводя полы пиджака назад. Вновь открывается вид на его узкую талию. — Мы можем где-нибудь поговорить? — просит он, склонив голову в бок. — Наедине. Кадык дергается наверх, ладони неприятно покалывает. — Послушай, тебе нельзя здесь быть. Ты гость, тебе не положено… — Феликс, — собственное имя заставляет покрыться мурашками и замолчать. — Всего пять минут. Пожалуйста. И что-то в хёнджиновой интонации ломает и перетирает внутренности в мелкое крошево. Феликс сдается, не предприняв ни единой попытки к сопротивлению. — За мной, — командует. — Быстро. Он ныряет в ближайший неосвещенный коридор и идет по направлению к служебным кабинетам. Каждый студент хоть раз бывал здесь. А раз бывал, то знал о существовании маленькой кладовки, сплошь заставленной неиспользуемым реквизитом с выступлений. Обычно её запирали на ключ, но Феликс надеется, что сегодняшний день будет исключением. Останавливаясь перед узкой дверью, он несильно давит на ручку, толкает от себя. Дверь со скрипом поддается и впускает в себя непрошеных гостей. — Заходи, — Феликс первым ныряет в кладовку. Хёнджин заходит следом. После чего их окутывает неестественная тишина. — Я с тобой не поздоровался. Привет, — через пару секунд голос Хвана с лёгкой хрипотцой рушит это гнетущее безмолвие. И он всё такой же, как и три года назад. Негромкий, вкрадчивый, журчащий. Родной. — Привет, — также тихо отвечает ему Ликс, обнимая себя руками в попытке унять предательскую дрожь. Он не боится, просто присутствие Хёнджина рядом сильно сбивает с толку. Отвык. И этим многое сказано. — Ты сегодня прекрасно выглядишь, — шёпот струится под форменную рубашку, оседает мурашками вдоль позвоночника. — Даже в костюме официанта? — Особенно в нем. Повисает недолгая пауза. Хёнджин продолжает стоять за спиной и горячо дышит в шею. Ненавязчиво, даже робко вдыхает аромат парфюма, смешанный с естественным запахом кожи, и млеет. В груди приятно разливается подтаявшим воском. Феликс всё такой же, как и раньше. Хрупкий. Ранимый. Прячется за иглами длинных шипов. Но несмотря на это, он всё еще пахнет молоком и печеньем. Так для Хёнджина пахнет дом. — Ты, кажется, о чем-то хотел поговорить? — младший поворачивается к нему лицом и немного приподнимает подбородок. Старается сравнять дистанцию. — Да. — И о чем же? Хёнджин приваливается спиной к двери и старается рассмотреть Феликса с ног до головы. Сквозь крошечное окошко под потолком проступает немного света, но глаза еще не привыкли к полумраку. — Я бы хотел поговорить о нас. — Если ты хочешь обсудить, почему мы расстались, то не думаю, что это хорошая идея, — Феликс отворачивает голову в сторону и морщит нос. В нём неприятно щекочет, не то от пыли, не то от подступающих слез и всей той невысказанной боли, которая так никуда и не делась за прошедшие годы. — Вообще-то, — невозмутимо возражает Хван, — именно это меня и волнует. Почему, Феликс? — его голос вдруг начинает дрожать от напряжения. В нём нет ни капли осуждения. Лишь горечь обиды и немного тоски. — Почему? — повторяет тише, вновь сокращая расстояние между ними. Позволяет себе опустить горячие ладони на узкую талию и уткнуться лбом в висок. — Почему…? — Я думал... — Феликс сглатывает, нервно кусает губы и теребит ткань пиджака на плечах. Не хочет делиться мыслями, хотя понимает, прекрасно понимает, как это сейчас важно. Он ведь так и не объяснился, когда заблокировал Хёнджина во всех соц. сетях. — Я думал, — правильные слова подбираются с большим трудом, — так будет лучше. В первую очередь для тебя. Потому что... ты с таким воодушевлением рассказывал про этот чертов университет. А я же знаю, сколько в тебе талантов, сколько харизмы и... После твоего переезда я ощутил, как сильно ограничивал тебя на самом деле. Еще и разные страны, тысячи миль. Дурацкие вступительные экзамены, будь они прокляты. Мне было мало того, что у нас было на таком бешеном расстоянии, понимаешь? Поэтому я и решил тебя отпустить. Буквально. Чтобы не тянуть на дно, не лишать открывшихся в Америке возможностей. — Феликс... — Хван утыкается носом в выемку между шеей и плечом и выдыхает со смешком, — ты такой глупый. — Не понял?! — Феликс чуть ли не давится возмущением, ощущая противный ком, застрявший в горле. Он тут душу наизнанку вывернул, а ему в ответ прилетает... такое. Широкие ладони поднимаются до щёк и заключают острое лицо в тёплый приятный плен. — Ты правда думал, что сможешь утянуть меня на дно? — Хёнджин соприкасается с ним самым кончиком носа, и от этого взгляд кофейных глаз прошивает Феликса сразу насквозь. — Я тебе уже сказал, что я думал, — недовольно пыхтит он, упирается ладонями в чужую грудь и старается отстранить от себя пылающее жаром тело. — А я, чтобы ты знал, все эти три года жил лишь одной мыслью: поскорее увидеть тебя снова... Услышать твой голос, твой запах. Ощутить тебя рядом. Почувствовать, что я наконец-то дома. — У тебе тож-... — Феликс осекается, клянёт себя за поспешные выводы; быстро смачивает губы языком, — то есть, получается, у тебя всё это время не было отношений? — Были, — спокойно признаётся Хёнджин, хотя на дне зрачков дрожит раскаяние, — и глупости я совершал. Но теперь мой отец один из спонсоров Академии. И я могу быть рядом с тобой. — Но как? — всё ещё не понимает Феликс, царапая ногтями плотную ткань чужой рубашки. — Как вы этого добились? Как вы вообще смогли… Каким должно было быть окончание фразы — Хёнджин узнает потом. Или не узнает вовсе. Потому что вместо этого он жадно впивается в знакомые податливые губы с привкусом ванильного бальзама. И целовать их гораздо приятнее, чем гадать, что могло бы быть, если бы они в итоге не встретились. Да и прижимать к груди любимого человека намного лучше, чем холодное одеяло или подушку. Ведь несмотря на прошедшие годы и очевидную приставку «экс», Феликс тот единственный, с кем Хёнджин хочет быть просто так и вопреки всему. — Твои пять минут явно подходят к концу, — с трудом отстраняясь от нетерпеливых поцелуев, глухо напоминает Ликс. Голова у него окончательно идёт кругом, пальцы неосознанно цепляются за крепкие плечи в поисках равновесия. Хван склоняется и невесомо целует его за ухом. — Мне нужно еще немного времени. И, подхватывая младшего под бёдра, он разворачивает их; спина Феликса плотно упирается в многострадальную дверь позади. — Мне надо, чтобы ты считал вслух, — просит Хёнджин, коротко лизнув под нижней скулой. На рецепторах сладко оседает топлёным молоком. — Зачем? — уточняет Ликс, моргая немного осоловело. С трудом осознает происходящее и то, каким сильным стал старший, раз с такой лёгкостью удерживает его навесу. — Надо, — отвечает тот, с оттяжкой цепляя нижнюю губу зубами. — И расстегни рубашку. Я соскучился по твоему вкусу. — Звучишь, как маньяк, — наружу рвётся полузадушенный смешок. По большей части даже истеричный. Но пальцы послушно расстегивают несколько верхних пуговиц. — Я просто ужасно голоден, — усмехается Хван и плотно припадает к шее, втягивая светлую кожу в рот, слегка посасывает. Феликс мгновенно заканчивается как человек. Откидываясь затылком назад, бьётся о резные деревянные выступы. Под веками калейдоскопом мельтешат серебристые искры слабой боли вперемешку с позабытым удовольствием. Ему до сих пор не верится, что происходящее взаправду. Что Хёнджин рядом, жадно метит его кожу в заставленной всяким хламом театральной кладовке. Он не верит своим ощущениям, не доверяет подающемуся навстречу телу. Кажется, что полные порочные губы, влажно скользящие по коже, лишь плод его больного воображения. — Считай, — низким голосом требует Хёнджин. — Од-ин... — отсчитывает Феликс, не позволяя при этом вырваться наружу глухому удовлетворённому стону. В любой момент кто-нибудь из выпускников мог прийти сюда за реквизитом, поэтому он не может себе позволить полностью раскрепоститься. Это не то место, где можно отдавать и отдаваться. А Хёнджин тягуче поднимается выше, прикусывает под челюстью, после чего широко мажет языком, как бы извиняясь. Заставляет рассыпаться в своих руках, разрешает до боли стискивать в пальцах волосы и вонзаться короткими ногтями куда-то в загривок. — Два-а, — всхлипывая, продолжает считать Феликс. Он чувствует, как горит кожа на левой груди; там только что были губы Хёнджина. — Три, четыре... — теперь старший терзает ключицы. — Пя-.. а-ах... — нежный поцелуй возле сонной артерии окончательно мутит рассудок. Голос срывается на протяжный хрип, от которого оба начинают дрожать. — Как же я соскучился, — глухо скулит Хёнджин, поудобнее перехватывая бёдра младшего; украшает его шею новым багровым бутоном, — Ты мне снился каждую чёртову ночь, — невесомо скользит носом вдоль линии скулы. — У тебя сейчас кто-нибудь есть? Феликс подставляется под хаотичные суетливые ласки и ртом ловит крупицы живительного кислорода. — Сам как думаешь? — спрашивает заплетающимся языком, — Семь, восемь, девять... Ах! Хёнджин упирается лбом в ходящие ходуном ребра и задушено рычит. С каждым прикосновением к Феликсу сдерживать себя становится труднее. Тело слишком ярко реагирует на его глубокий голос, на сладость кожи и ощутимо сбитое дыхание; собственный член уже пару минут болезненно пульсирует, заметно выпирая из брендовых брюк. Он хочет насладиться Феликсом, но явно не здесь. Оставляя еще один кусачий поцелуй прямо рядом с левым затвердевшим соском, Хван бережно опускает Феликса на пол и торопливо проговаривает: — Я знаю, что нагрянул слишком неожиданно. И предполагаю, что ты вряд ли согласишься… Но Феликс, не удосужившись дослушать до конца, с силой дёргает старшего за галстук и целует с поражающим напором, уверенностью и желанием. Целует голодно, жмётся ближе и до безумия приятно вонзается острыми клыками в нижнюю губу. Отрываясь с громким влажным звуком, произносит: — Поехали отсюда. Я тоже по тебе скучал. Хёнджин приподнимает один уголок рта вверх, на пробу толкая коленом между чужих дрожащих ног. Почувствовав не менее крепкий стояк, чем собственный, не удерживается от полноценной улыбки. — Ладно. Только застегнись. А то будет неловко, если кто-нибудь увидит нас такими. Феликс кивает, и как можно скорее приводит себя в порядок. Набрав короткое сообщение Сынмину с просьбой прикрыть его в случае чего, он хватает Хёнджина за руку и тянет за собой. Через пару минут и несколько дюжин ступенек, горящее лицо приятно ласкает прохладный вечерний ветер. Шум и празднество академии остаются позади, на улице нет ни души. Тёплый майский воздух пьянит пряностью отцветающих деревьев. Но куда сильнее пьянит горький древесный парфюм, обволакивающий лёгкие прямо изнутри. — Поехали домой, — мягко подталкивая младшего вперёд, шепчет Хёнджин. — Я не вынесу больше ни секунды нашей разлуки. — Мы поедем к тебе или ко мне? — уточняет Ликс, нетерпеливо покусывая губы. Чужие пальцы, опустившиеся на правую ягодицу, чувственно сжимают плоть, неосознанно заставляя желать большего. — Ко мне, — отвечает Хван, подводя их к припаркованной у бордюра машине. Усадив Феликса на пассажирское, сам садится за руль и заводит мотор. — Я живу в той же квартире, как и раньше. — Я думал, вы её продали, — удивленно хлопает ресницами Феликс, щёлкая ремнём безопасности. — Нет, — улыбается Хёнджин, плавно трогаясь с места. И уже через каких-то полчаса они оказываются в знакомых стенах, впитавших в себя всю их юношескую страсть. Феликс испытывает чувство дежавю, когда Хёнджин зажимает его в маленьком тесном коридорчике прямо перед собственной спальней. — Нам три метра до кровати, — усмехается он, пока старший пробирается длинными пальцами под одежду и невесомо очерчивает точёную фигуру. — Не хочу упускать момент, — пересчитывая хрупкие ребра, хрипло признаётся Хван. — Ты такой миниатюрный в моих руках. Такой... соблазнительный, — мазнув носом по нижней скуле, добивает. — И я по-прежнему голоден. По спине прокатываются мелкие мурашки, стекая, кажется, до кончиков пальцев на ногах. В животе, замерев в томительном ожидании, что-то скручивается в предвкушении скорой близости. — Тогда... bon appétit? — поднимая пальцами острый подбородок, выдыхает в красивое лицо Феликс. И Хёнджин, пользуясь случаем, утягивает в сумасшедший влажный поцелуй. Он терзает бантиковые губы, оттягивает, посасывает, играется кончиком языка с чужим, периодически тесно сплетаясь и срывая вибрирующие в груди стоны. На ощупь они пробираются до кровати, падая в мягкий ворох одеял. Хёнджин первым валится на спину, роняя Феликса на себя, и ни на секунду не прекращает его целовать. Оглаживает ладонями спину, талию. Перемещается на ягодицы и блаженно сжимает их, наслаждаясь чужой трепетной дрожью. А Феликса натурально колотит, внешне и внутренне. Всё его тело будто оголённый нерв. Словно клавиша расстроенного пианино, что трепещет и извивается от любого, даже мимолетного прикосновения. В умелых руках Хёнджина он практически беззащитен. Старший слишком хорошо знает его уязвимые точки. Подобно музыканту, собирает их в причудливую мелодию из громких протяжных звуков, постепенно перерастающих в просительный несдержанный скулёж. — Ты всё такой же нетерпеливый, — добродушно смеётся Хёнджин, ведя пальцами по впалой линии позвоночника. Любуется румяными щеками, сверкающими веснушками и поплывшим глянцевым взором. — А ты всё такой же нерасторопный, — не остаётся в долгу Феликс, упираясь локтями по обе стороны от чужой головы. Алчно смотрит на Хёнджина сверху вниз и ловит исключительный вид удовольствия. Такого, пожалуй, он не испытывал ни с кем, когда пытался забыться в одноразовых встречах. Никто не одаривал его взглядом с подтаявшей нежностью, плещущейся по радужке. Никто не прикасался к нему, как к роскошной хрустальной вазе. И пусть Феликс себя никогда дорогим не считал, чувствовать себя единственным и неповторимым ему по-настоящему нравилось. Нравилось быть особенным. Особенным для Хван Хёнджина. — Хочешь сегодня быть ведущим? — спрашивает старший, заботливо убирая выбившуюся чёлку Феликсу за ухо. Тот отрицательно качает головой. — Предпочту быть втраханным в кровать. — Малыш хочет грубо? — пошло ухмыляется Хёнджин, в отместку получая несильный укус за ухо. — Ай! За что!? — Забудь это обращение, — негодует Феликс, роняя тембр голоса до сексуальных низких нот. И знает, ведь, чертёнок, как это невероятно заводит. Хван отточенным движением меняет их местами и, замирая над растерянным лицом в сущих миллиметрах, шепчет: — Тогда, как насчёт... детки? — последним словом он касается кукольных губ, намеренно прокатываясь собственным возбуждением по чужому изнывающему до ласк члену. Младший судорожно ловит вздох ртом, Хёнджин ловко затягивает его в новый поцелуй. Гораздо более требовательный, чем несколькими минутами ранее. Он больше не разрешает перехватывать инициативу. Не даёт думать, целиком погружая в ощущения. Сводит с ума, плавит сознание и, сам того не осознавая, клеймит феликсово сердце своим именем во второй раз. — Приподнимись, — просит сбивчиво, спускаясь к молнии на штанах. Ликс послушно поднимает бёдра, позволяя стянуть с себя штаны. Следом за ними на пол летят их рубашки, брендовые брюки с кожаным ремнем и заметно намокшее нижнее белье. Остается только галстук на шее Хёнджина. Но когда тот собирается его снять, Феликс его останавливает. — Не надо, — облизывается. — Он очень красиво смотрится на тебе. Хёнджин лукаво щурится, подхватывая Феликса под коленями, разводит их в разные стороны. Раскрывает младшего для себя, восхищенно рассматривая прижатый к животу набухший член и сжатое колечко сфинктера. Во рту стремительно накапливается слюна. Хочется ощутить на языке тяжесть сочащейся предэякулятом головки и толкнуться в пока ещё тугое нутро, оглаживая шершавые стеночки изнутри. Хочется заставить Феликса хныкать, метаться по простыням и умолять не останавливаться. Хочется, чтобы тот бился в оргазменных судорогах и бурно кончал, громко выкрикивая его имя, как это было несколько лет назад. Ведь стонущий Феликс высоким фальцетом — самое сладкое и изумительно-прекрасное зрелище, которое когда-либо доводилось видеть Хёнджину в своей жизни. — Налюбовался? — привстав на локтях, интересуется Феликс. Он до ужаса смущён, но и возбуждён в той же степени. Член ноет и лопается от желания, пальцы крепко стискивают тонкое одеяло. — А теперь будь добр, вставь мне уже! Комната наполняется бархатным переливчатым смехом. — Как пожелаешь, детка... И прежде, чем Феликс успевает возмущённо шикнуть, Хёнджин склоняется над анусом и с небольшим усилием толкается кончиком языка внутрь. Тело простреливает электрическим разрядом. На ресницах трещит искрами и оседает по коже статическим напряжением. — А-а-ах! Хёнджин сминает в ладонях подкачанные бёдра и толкается снова, и снова, и снова. Лижет промежность широко, чтобы потом снова ввинчиваться языком, разрабатывать тугие края прохода, методично подготавливая под свои размеры. — Подай смазку, она под подушкой, — хрипит севшим голосом, дразняще проходясь быстрыми поцелуями по всей длине увитого крупными венками ствола. — И презервативы там же, — слизывает крупную капельку предсемени с уретры. Феликс приглушённо воет, вплетается одной рукой в тёмные волосы, безмолвно прося полностью взять его в рот, а второй тянется к изголовью кровати. Шарит под подушками в поиске необходимого, и, наконец, нащупав, кладёт рядом с Хёнджином. — Ты такой послушный мальчик, Ликси, — мурчит Хван, невесомо мазнув под уздечкой. — Да ты, блять, издеваешься! — хнычет Ликс, стискивая гладкие пряди в кулаке. Намеренно делает больно, но Хёнджин вместо этого упоительно стонет и продолжает доводить младшего до точки кипения. Неспешно греет в руках вязкий гель, также неторопливо кружит подушечкой среднего вокруг сфинктера. — Изверг! — всхлипывает, стараясь самостоятельно насадиться на чужие пальцы. — Чш-ш-ш, — успокаивающе тянет Хёнджин. — Куда ты так торопишься? Дай мне насладиться моментом. — Садист, — закатывает глаза Феликс. И именно в этот момент внутрь проскальзывает ровно одна фаланга. Он не по-мужски скулит, сжимаясь вокруг выступающей косточки. — Господи, да-а-а! — выпаливает скороговоркой, ловя перед внутренним взором мириады мерцающих звёзд. Хёнджин довольно урчит, проталкиваясь дальше, срывая всё новые и новые восторженные фразы, натурально пьянея от такого Феликса. Заведённый до румяной кожи, по-блядски распухших губ и неприлично мокрого члена, с россыпью пурпурных засосов, он пробуждает в нём страстные, пылкие желания. В таком разнеженном виде Феликса и правда хочется втрахивать в кровать всю ночь. Доводить пальцами, ртом, членом. Насаживать на себя до громких шлепков влажных тел. До сорванного голоса, до алых царапин на спине. До едва слышного шёпота и ленивых поцелуев на рассвете. Быстро раскатывая презерватив по члену, Хёнджин продолжает растяжку, вставляя попеременно то два, то три пальца. Феликс свободно принимает их, сжимает внутри, намекая, что готов к большему. — Войди в меня, — молит, взирая на старшего почерневшими от возбуждения глазами. Тянет к нему руки, цепляется за галстук. Шёлковая ткань между ними натягивается, а узел мягко ползет вверх, останавливаясь возле горла. — Сильнее, — разрешает Хван, нарочно задевая пальцем простату. Феликс чувственно дёргается, и галстук соблазнительно оплетается вокруг шеи, затрудняя и без того тяжелое дыхание. Это оказывается чем-то запредельным для Феликса. — Чёрт возьми! — согнутые в коленях бёдра начинают сильно дрожать, в животе лопается и разливается обжигающее тепло. — Хёнджин! Хёнджин плотоядно улыбается, склоняясь над подрагивающим телом. Слизывает белесые капли с рёбер, смакует горьковатый вкус во рту. — Кажется, ты впервые кончил вот так, не прикасаясь к себе, — делится наблюдением. — А мог бы с твоим членом внутри, — парирует младший, слабо вильнув тазом. Несмотря на пережитый оргазм, возбуждение отнюдь не спало. — Убедительно, — хмыкает Хван и вытаскивает пальцы. Приставляя вместо них головку к покрасневшему входу, он пару раз надавливает ей, но не входит полностью. Играется. Феликс недовольно стонет, дёргает за галстук, наматывая тот на кулак. — Пожалуйста, Хёндж... Я безумно хочу тебя. И Хёнджин, сдаваясь, послушно входит до конца. Упругие стеночки благодарно сдавливают твёрдую плоть, даря обоим непередаваемые эмоции. Чувство наполненности и абсолютное единение. Они на пару мгновений даже замирают, сплетая свободные руки в замок. Сплетаются взглядами, телами, душами, понимая, что никто не заменит им друг друга. — Давай, — кивает Феликс, судорожно глотнув воздуха. Он успел позабыть, как чрезвычайно правильно и крышесносно член Хёнджина распирает его изнутри. Первый толчок выходит плавным. Второй более амплитудным, а потом Хёнджин откровенно входит во вкус. Движется размашисто, но при этом мягко, давая привыкнуть и вспомнить. — Не сдерживайся, — задыхается Ликс. Пальцы на ногах поджимаются от плотного давления на простату. Хочется большего. — Ты завтра не сможешь ходить, — улыбается Хван, обхватывая узкую талию раскалёнными ладонями. — Плевать. — Ох, детка... — Хёнджин склоняется ближе и роняет голову на острое плечо. Захлебывается в вырывающихся из чужой груди стонах, окончательно теряя рассудок. Феликс всегда сводил его с ума. Всегда. Но сейчас Хван от него натурально сходит с ума и забывается в звонких шлепках тел. Он втрахивается в податливое тело, сжимает в руках и целует всё, что попадается на пути. Он собирает с веснушек слёзы, оставляет новые засосы поверх старых и подставляется под ответную ласку Феликса. — Я... скоро... — предупреждает тот, натягивая в кулаке шелковую ленту. Ему даже чудится, что через неё он чувствует бешеный пульс старшего. Хёнджин целомудренно целует его в покрытый испариной лоб, и на поводу своих потаённых и грязных желаний, осторожно и аккуратно проталкивает палец к члену, натягивая края сфинктера до лёгкого жжения. — Хёнд-жин! — Феликс вскрикивает от неожиданности и через секунду бурно кончает, забрызгивая себя и Хвана тёплыми каплями спермы. Хёнджин сдавливает розовые от шлепков ягодицы ладонями и ещё пару минут вколачивается в пульсирующий проход, пока его с головой не накрывает яркой волной эйфории. Пространство теряет очертания и всякие звуки. Феликс ловит старшего в объятия и прижимает к рвано вздымающейся груди. Тепло дышит на ухо, заботливо развязывает галстук и откидывает за ненадобностью в сторону. Тело продолжает мелко подрагивает от сверхстимуляции, но всё своё внимание он концентрирует на приятной тяжести чужого тела сверху. — Ты в порядке? — шепчет, ласково перебирая чужие спутанные и взмокшие волосы на затылке. — Д-да, — хрипло отзывается Хёнджин, зарываясь носом в выемку у плеча. Аромат топлёного молока смешался с солоноватым привкусом пота. — Просто не могу поверить, что у меня был настолько упомрачительный секс с бывшим. Воздух сотрясается от веселого смеха Феликса. — Это точно, — соглашается он, рисуя пальцем узоры на чужой лопатке. Хёнджин с трудом привстает на локтях и серьёзно заглядывает в медленно светлеющие глаза напротив. — Ты дашь мне ещё один шанс? — спрашивает полушёпотом. — Я бы очень хотел исправить совершённые ошибки и попытаться сделать тебя счастливым. Ты нужен мне, Феликс. Так чертовски нужен... Феликс обхватывает его лицо своими миниатюрными ладошками и смотрит с поблескивающими искорками где-то глубоко на дне глаз. — А ты нужен мне. Просто пообещай, что мы больше никогда не допустим подобного. — Никогда, — повторяет Хёнджин. И неспешно целует младшего в губы, пока где-то на полу вибрируют их телефоны с сотней непрочитанных сообщений от друзей.