у дракона три головы

      В деревне Фуша дедушка сразу нашел им домик — точнее, отдал тот, в котором раньше жил сначала он, а потом и отец Луффи, Драгон. Домик стоял особняком от остальной деревни и выглядел немного запущенным, хотя дедушка привел его в порядок перед их приездом. Но даже ремонт и уборка не могли скрыть того, что в этом доме десятилетиями никто не жил — с тех пор, как в семнадцать лет Драгон оставил его и отправился в море, чтобы найти свое приключение и свое место в этом большом мире, скрытом за манящим горизонтом.       — А бабушка? — тихо спросил Луффи у матушки, когда они раскладывали вещи. — Разве она не осталась здесь? Или она живет с дедушкой на базе Дозора?       Матушка поджала губы.       — Драгон говорил, что она умерла рано — он даже толком ее не помнит. Ему было года четыре? Около того, — матушка тяжело вздохнула и убрала последнюю книгу на полку. — Она умерла в родах вместе с его братом. Драгон так и не простил Гарпа за то, что тогда его не было рядом с ними и ему пришлось переживать похороны собственной семьи в одиночку. Может быть, и это тоже повлияло на то, что твой отец проигнорировал наставления твоего дедушки и не пошел в Морской Дозор.       — Вот как, — тихо пробормотал Луффи, сразу потеряв все настроение. Он уже разложил свои вещи и сидел за столом, скрестив на нем руки и положив на них подбородок; взгляд его был прикован к язычкам огня, ласкающим скорлупу яиц Пламенной Мечты, а мысли блуждали где-то далеко по деревне, которую он пока толком не видел, не решаясь выходить к толпе незнакомых людей. Рано или поздно ему придется это сделать, но пока что он избегал этого как мог, налегая на помощь по дому во всем, в чем помог помочь в силу своего возраста.       Матушка села рядом и погладила его по голове.       — Не говори Гарпу, что я тебе рассказала об этом, хорошо? — Луффи посмотрел на матушку и кивнул.       — Это секрет? Как-то, что мы должны говорить дедушке, что мы видимся с папой?       — Да, это такой же секрет. Мой умница, — матушка улыбнулась и поцеловала его в макушку. — Если хочешь, мы позже сходим навестить ее могилу.       Луффи улыбнулся.       — Хочу! Мы должны это сделать.       Это ведь его бабушка! Мама его папы! Даже если он никогда не узнает ее лично, хотя бы ее душу он должен поблагодарить за то, что она дала жизнь его папе.       Луффи вдруг стало грустно.       — Матушка, а когда мы увидимся с папой?..       Пальцы, перебирающие его волосы, на пару секунд замерли.       — Не знаю, милый, — матушка прижала его к себе. — Наверное, нескоро. У твоего папы много дел, да и тут есть люди… ты ведь знаешь, ему и так было опасно видеться с нами, а сейчас…       Конечно, Луффи понимал. Может, не все, но одно точно: папа делает что-то, из-за чего он не может жить с ними или часто навещать, потому что тогда они могут пострадать или вовсе быть убиты. Из разговоров матушки и дедушки о папе он уловил, что папа ре-во-лю-ци-о-нер, но значение этого слова не знал и объяснять ему не стремились. Поэтому Луффи отложил все это в дальний ящик своих мыслей. Однажды он так или иначе узнает, чем занимается папа и почему его нет рядом — и чем Луффи может ему помочь, чтобы он быстрее вернулся к матушке. Без папы матушке было плохо — а Луффи не хотел, чтобы матушке было плохо.       Про себя он не думал. Он практически не помнил отца — остались лишь смутные воспоминания о больших теплых ладонях, глубоком ласковом голосе и огромной татуировке, венчавшей лицо с грубыми жесткими чертами. Луффи скучал по нему, но с каждым прожитым без него днем это становилось все труднее — ждать его возвращения; ожидание приносило боль и оставляло после себя пустоту, пожиравшую его изнутри, после которого не оставалось ничего, кроме желания сидеть как можно дальше и смотреть в никуда. Со временем даже детские наивные предположения о том, какой могла бы быть жизнь, если бы отец был рядом, оставили его, и тогда стало просто ужасно.       Именно тогда он стал уделять больше времени Пламенной Мечте, чем матери. Он безумно любил ее, матушка была центром его мира, самой лучшей женщиной на свете — но она всегда была грустна и полна тоски, а Пламенная Мечта с радостью поднимала его в небо, где не было отцовской тени на стенах дома, в котором с трудом задерживалось тепло.       Обиды не было — в ней Луффи просто не видел смысла, да и не осталось ее почти, когда он понял, что отец все больше и больше превращается для него просто в слово без фигуры за вязью букв. Он все еще любил отца — это ведь был его отец, иначе и быть не могло, — но его не было рядом, когда он был нужен, и в один момент Луффи осознал, что родителем ему была больше Пламенная Мечта, чем отец, которого он видел последний раз больше полугода назад. Даже деда был им больше, и это было хуже всего.       — Тебе стоит выйти прогуляться, — предложила матушка спустя несколько дней, когда он так и не покинул стены дома, проводя все свое время за тем, что наблюдал, как языки огня лижут чешуйчатую скорлупу яиц. — Они никуда не денутся, малыш. А ты не можешь сидеть здесь вечно.       — А если они умрут? — тихо спросил Луффи; черные чешуйки с алыми прожилками особенно завораживали его, хотя в первые мгновения он надеялся на светлое яйцо — потому что у Пламенной Мечты чешуя была светло-голубой.       Матушка тяжело вздохнула и погладила его по голове.       — Все в руках Богов, дитя. Если мы судьбой уготовано сделать свой вздох — они сделают. Твое бдение похвально, но тебе не стоит делать его центром своей жизни, — она улыбнулась. — Давай поступим так: я послежу за ними вместо тебя, а ты сходишь за продуктами.       Луффи не хотел покидать дом. Да, ему было интересно осмотреть деревню, в которой жизни деда и отец до того, как Море призвало их, но больше он боялся оставить яйца. Даже уходить спать было тяжело, хотя он упрямо спал рядом с жаровней на положенном на пол матрасе, — не то что покинуть дом, когда он даже так не будет рядом.       Но ему не хотелось расстраивать матушку еще больше — она и так выглядела нервной из-за того, что была вынуждена теперь жить среди людей, вдали от своей драконицы, на спине которой буквально выросла, считая своей матерью Небо, а отцом — Огонь; матушка была истинной благородной валирийкой, истинной Валаэрос, последней принцессой, помнящей и чтящей традиции мертвого народа, от которого практически никого не осталось. Луффи искренне жалел, что ему не удалось увидеть дом матушки до того, как на него пришли люди, желавшие смерти и разрушений, уничтожившие один из последних островов, на которых спасались валирийцы уже долгие века после Рока, уничтожившего саму Древнюю Валирию, а потом и от людей, желавших уничтожить их народ просто за то, что он существует.       Никто ему ничего из этого не говорил — и не рассказывал даже после того, как он узнал все из подслушанных разговоров. Но он хотел узнать, кто это был — кто напал на дом его матери и заставил ее прятаться, забрав ту жизнь, которая у нее была до знакомства с его отцом.       Он хотел призвать этих людей к ответу за то, что они посмели отобрать у них дом.       За стенами дома вовсю кипела утренняя жизнь: люди расходились по своим делам — кто на мельницы, кто в поля, кто в доки к кораблям и лодкам; их сонные дети провожали родителей на работу и скрывались за дверьми, решив доспать столько, сколько будет возможно; старики мирно наслаждались солнцем и раскладывали продукты на прилавках небольшого рынка. Деревня Фуша была тихой, совсем как их остров, несмотря на то, что в ней было много людей — по крайней мере, для него, видевшего в своей жизни меньше пяти человек, — и потому дышать в ней было не так тяжело, как ему представлялось. Но напряжение обняло тело по другой причине.       Луффи, прислушиваясь к разговорам, понимал, что едва улавливает смысл. Слова звучали абсолютно незнакомо, суть их ускользала от его разума и терялся среди аккуратных домиков, превращаясь в бессмысленное полотно звуков, которое он понимал лишь отчасти.       Это будет труднее, чем он подумал сначала. Но не в его правилах отказываться от дела только потому, что оно кажется трудным.       Люди вдруг обратили на него внимание — посмотрели удивленно и внимательно, оглядели с ног до головы как диковинку; Луффи на несколько секунд растерялся от этих взглядов, от повисшей тишины, изучавшей его, пробегающейся по его волосам, лицу, одежде; но расправил плечи, чуть поднял подбородок и твердым шагом зашагал в сторону прилавком, которые матушка назвала рынком. Пусть смотрят, пусть разглядывают, пусть шепчутся, не понимая, кто он такой, — ему все равно. Он справится.       Он валириец. Он наследник древней истории. Он от крови Дракона.       Драконы ничего не боятся.       Луффи достал список, где матушка заботливо написала названия нужных вещей на валирийском и рядом на общем и даже восточном наречия острова Рассвета — на случай, если кто-то не знает общего. Деда говорил, что в некоторых местах Ист Блю до сих пор сохранились старые языки, пусть и изменившиеся со временем, и бывает такое — как было в Фуше, — что некоторые люди не учили общий, который был обязан знать каждый, живший под знаком Мирового Правительства.       Матушка, когда слышала это, чуть кривила лицо, и Луффи тоже не нравилось, как это звучит. Но он не стал ничего говорить.       — Здравствуйте, — он подошел к старушке, перед которой лежал еще теплый ароматный хлеб. — Можно два? — и протянул ей деньги, чувствуя себя немного неловко.       — Конечно, дитятко, — старушка заботливо завернула хлеб в хрустящую бумагу. — Я тебя здесь не видела раньше. Ты сын той девушки, которая живет в домике старика Гарпа?       Луффи немного неловко кивнул.       — Да. Я… его внук. Мы недавно перебрались сюда с родного острова матушки, — они с дедой сказали ему говорить именно это, если спросят, и больше ничего, но люди, кажется, не спешили его донимать — добрая женщина лишь кивнула и улыбнулась ему ласковой улыбкой.       — Семье Гарпа здесь всегда рады. Надеюсь, тебе понравится у нас, — Луффи снова кивнул и почти убежал, внезапно почувствовав себя все равно что голым от их любопытства.       Первый его выход в город закончился довольно быстро: Луффи оббежал нужные прилавки и пару магазинов, стараясь убраться из них как можно быстрее, чтобы не сталкиваться с любопытными взглядами жителей, которые разве что не ощупать его стремились в своем любопытстве. Это не пугало — но было неуютно, было странно, и ему просто не хотелось находиться вдали от матушки и яиц так долго. Особенно когда на него начали поглядывать дети, останавливаясь и замирая в своих играх, когда он проходил мимо и ветер трепал его длинные волосы.       Он скучал по Пламенной Мечте. Так сильно хотелось сейчас забраться на ее широкую крепкую спину и взмыть вверх, выше облаков, где не будет взглядов и шепота, языка, который он не понимает, и людей, которым он никогда не станет родным.       — Он больше дракон, чем человек, — сказала матушка деде однажды, и тогда Луффи не понял — но теперь, оказавшись среди людей, он осознал эти слова. И это оказалось немного больно: он искренне хотел с кем-то подружиться, но пристальные взгляды не давали ему покоя, слишком остро ощущались на коже, будто имели физическое воплощение, а не были просто его воображением.       Матушка, когда он вернулся домой спустя всего полчаса, лишь скорбно поджала губы, но ничего не сказала, позволив ему занять привычное место у жаровни и молчать, переживая новый опыт. Через пару дней, когда снова надо было идти за продуктами, он вызвался сам, получив на свое решение гордую улыбку.       На закате, когда большая часть людей уже расходилась по домам после тяжелого рабочего дня — или отдыхать в местную таверну, или бегать на свидания в поля, — матушка мягко обхватила его руку своей и повела вдоль береговой линии на скалистый выступ, с которого открывался завораживающий, даже поистине магический вид на заходящее солнце; пусть оно слепило глаза, Луффи смотрел на него, впитывая в себя волшебство момента, сравнимое по красоте с полетом между облаков.       Матушка подвела его к камню, на котором были вырезаны слова, и мягко провела пальцами по щербинкам и царапинам, оставленными временем; на ее лице блуждала полная грусти нежная улыбка, в которой чувствовался надлом — будто для матушки все это значило больше, чем Луффи мог себе представить. Поэтому он молчал, вчитываясь в буквы, и обнимал ее, позволяя матушке переживать свою боль в тишине; он мог только напомнить ей, что она не одна, и никогда не будет.       Когда первые мысли улеглись в его голове и звуки людей, слышимые каждый раз, как он выходил за дверь, стали привычнее, Луффи понял, что ему здесь даже нравится. Да, люди постоянно говорили, работали, ходили, но они не были громкими и на улицах деревни больше звучала природа: высокой полевой травой, мягкими волнами из доков, ветром в крыльях мельниц; но это не было так шумно, как он ожидал, думая о Фуше как о родине дедушки. И люди здесь были добрыми — некоторые даже приходили к ним поздороваться и спросить, как они обустроились на новом месте, хотя в эти моменты Луффи предпочитал лишь выглядывать, но не подходить.       Несмотря на то, что он привык к голосу этого места, Луффи все еще не чувствовал в себе достаточно уверенности, чтобы заговорить с людьми. Он все еще с трудом понимал их, быстрая отрывистая речь ускользала от него как горная речушка, и сколь бы он ни прислушивался к разговорам, пытаясь привыкнуть и переводить в голове хоть что-то, местный говор все равно оставался для него непостижим так же, как для людей драконья природа.       Луффи тяжело вздохнул, разглядывая ночную деревню, освещенную лишь редкими горящими окнами да полной луной; ему не спалось — слишком долго был вдали от Пламенной Мечты, слишком давно не летал на ее спине, и, вынужденный ходить по земле больше, чем летать в небе — как не было раньше, когда голубые крылья поднимали его в облака минимум раз в день, — он чувствовал себя тяжелым и не на своем месте. Он был валирийцем, он был Валаэросом — его место не здесь, не на земле, его место там, где человеческий глаз едва увидит драконью тень среди солнечных лучей. Он не был Монки Д., его кровь не принадлежала обычным людям и никогда не будет.       Этим людям не понять его. Они жили свою тихую, мирную жизнь и не мечтали о свободе так, как он, когда глядел на море и небо. Они не чувствовали себя запертыми от того, что не видели чего-то за пределами своего дома и своего привычного существования.       Эти мысли ужасно угнетали. От них нельзя было сбежать, нельзя было спрятаться, нельзя было улететь от них, оставив далеко позади, далеко внизу, там, где они его больше не достанут; с ними приходилось сидеть бок о бок, пока они дышали в затылок прохладным дыханием.       Он тряхнул головой и осторожно слез с крыши по балкам; матушка спала — он давно научился не тревожить ее своей бессонницей, чтобы не заставлять ее волноваться. Взгляд пробрался через окно, нашел жаровню и яйца, ласкаемые языками огня; Луффи уже привычно на несколько минут замер, следя за ними, будто бы от его внимания чешуйчатая скорлупа треснет и покажет крохотных существ, которые сейчас грелись под ее защитой.       Матушка говорила, что крохотные дракончики могут и не увидеть свет. С момента, как Древняя Валирия была уничтожена Роком многие века назад, кровь драконов начала иссыхать. Бежавшие в поисках спасения валирийцы смогли спасти многих, но те сотни драконов, покинувшие родные места, не шли ни в какое сравнение с теми, кто погиб во время трагедии, уничтожившей величайшую цивилизацию мира.       Когда-то драконов были тысячи; сейчас хорошо, если Пламенная Мечта не осталась последней. Драконы вымирали медленно, но неотвратимо: драконицы откладывали яйца, которые не вылуплялись, могучие звери жили все меньше и умирали, не оставляя после себя ничего, кроме горькой скорби; матушка говорила, что Пламенная Мечта откладывает яйца не впервые — и еще ни одно из них не вылупилось.       Но Луффи не хотел терять надежду. Он смотрел на эти яйца и верил, что они проклюнутся. Верил, что семя Дракона еще крепко и покажет себя миру. Деда не верил, матушка сомневалась, но Луффи был в этом уверен так же, как в том, что солнце встает на востоке и заходит на западе.       Он отвернулся от жаровни и шагнул на тропу, змеей вившуюся с холма к деревне, где среди домов виднелся яркий огонь и слышались даже отсюда громкие голоса. Днем это место было тихо, но дом с железной вывеской, которую он не мог прочитать, запертый при свете солнца, сейчас кипел жизнью так, как ничто во всем том мире, что ему удалось увидеть; этим оно привлекало — Луффи хотел увидеть, что там происходит, хотя бы краем глаза увидеть жизнь, которая была недоступна ему из-за изоляции. Матушка наверняка сказала бы ему никуда не ходить, но матушка отдыхала, вымотанная, как и он, непривычным окружением и отсутствием Пламенной Мечты под боком, и потому Луффи был предоставлен сам себе.       И он хотел осмотреться. А потому шел, не оглядываясь, и жег все, что ему мешало уверенно разворачивать плечи, драконьим пламенем.       Драконы не боятся. Драконы летят туда, куда захотят, и едят все, что пожелают.       В ночной тьме деревня выглядела абсолютно по-другому: тише, спокойнее, как-то даже немного таинственно, если подойти ближе к берегу и разглядывать дома под тихий шум волн. Полная луна и яркие звезды освещали улицы и дома, отражались в черной воде, превращая мир в сверкающее полотно; он стоял, завороженный этой картиной, и не обращал внимания на все остальное, влюбленный в спокойное дыхание природы в этом месте. Совсем как на их островке, который был им домом столько, сколько Луффи себя помнил; даже люди больше не казались ему тем, что мешало вдыхать полной грудью этот мир и ощущать это место таким, каким оно есть.       А оно было с людьми. Здесь, в тишине, слыша отдаленные голоса из единственного дома, в котором горел свет, он наконец осознал это полностью.       Луффи забрался на огромные ящики, стоявшие у доков, чтобы лучше видеть море, и обнял колени, позволив своим глазам блуждать между дрожащими отражениями. Они покачивались на волнах, ныряли в глубину, блестели в брызгах, когда разбирались о борта кораблей и лодок; крохотные серебристые искры, они пели свою тихую, едва слышную песнь, играя на водных струнах и человеческой мысли, превращающей их в фигуры и имена, о которых слагали песни и легенды. Звезды и созвездия были спутниками, любимыми детьми Луны, сопровождавшими ее во время длинной ночи, когда она горевала по Солнцу, мужу своему и свету всей ее жизни, которого у нее отнял злой рок, когда горевала по сестре своей, второй Луне, потерянной в веках после того, как родила она от Солнца тысячи и тысячи драконов.       Он любил эту легенду — из всех валирийский сказаний сказание о рождении драконов и звезд от любви двух Лун и Солнца казалась ему самой волшебной, самой близкой к сердцу. Может, оттого, что гербом Древней Валирии был трехглавый дракон — в честь первого короля и первых двух его королев, которые смогли смешать свою кровь с драконами и родить на бесплотной земле страну, которая не знала себе равных.       «У дракона три головы» — таков был девиз Рода Валаэрос, основавшего Древнюю Валирию. Таков был девиз семьи Луффи, девиз его крови и его сути.       Чужие шаги были такими тихими, что их могло заглушить море, поэтому Луффи услышал приближение другого человека только тогда, когда он замер почти что прямо за его спиной. Он расслабил руки и напряг ноги, приготовившись сбежать в любое мгновение, но человек только обошел его и сел в метре от него, свесив ноги к причалу.       Это была молодая девушка с короткими темными волосами, убранными под косынку, и любопытным мягким взглядом, оглядывающим его фигурку с нежной осторожностью.       — Привет, — она дружелюбно улыбнулась. — Что ты тут делаешь так поздно?       Луффи вдруг почувствовал, как щеки потеплели, и отвернулся обратно к воде.       — Наблюдаю за морем, — ответил он тихо, не зная, как себя вести с незнакомкой.       Несмотря на то, что он перестал опасаться выходить из дома и гулять по деревне, к людям он все еще особо не подходил — потому что в большинстве случаев просто не понимал, что они говорят. Ему хотелось быть с людьми, хотелось стать к ним ближе — ведь ради этого они сюда и перебрались, ведь они здесь, чтобы им не было одиноко жить с одной лишь Пламенной Мечтой. Луффи искренне хотел хоть с кем-то подружиться, но каждый раз, когда он пытался, сталкивался с тем, что просто не может заговорить на нужном языке — все слова путались в голове, и из мыслей выходила лишь непонятная каша, которая заставляла его оставаться в стороне, чтобы не видеть тени раздражения на чужих лицах.       Но эта девушка подошла к нему сама и на удивление говорила достаточно медленно, чтобы он мог ее понять и ответить.       Она улыбнулась чуть шире.       — Я Макино. А ты Луффи, верно? — Макино протянула ему руку. — Рада с тобой познакомиться.       Луффи неуверенно пожал ее нежную ладошку.       — И я рад, — все нужные слова просто вылетели из головы, и он лишь надеялся, что не случится ничего плохого.       Макино откинулась на руках и тоже посмотрела на небо.       — Здесь и правда красиво по ночам. Мне тоже нравится иногда приходить сюда и просто смотреть, — ее улыбка стала особенно нежной. — Ты знаешь истории о звездах?       Ее голос был переливчатым словно у маленькой птички, и Луффи слушал незнакомые истории о незнакомых созвездиях с особым вниманием, впитывая их, как изголодавшийся засыхающий цветок — воду. Они звучали не так возвышенно, как легенды Древней Валирии, были более простыми, но не менее интересными — и он смотрел на небо, следя за аккуратной рукой, которая очерчивала ему созвездия или указывала на отдельные звезды, и слышал в голосе Макино трепетную любовь к этим историям. Может, он понимал не все, но просто слушать ее было приятно. Почти как матушку.       Когда небо на горизонте едва посветлело, Макино замолчала, наблюдая за начинающимся рассветом.       — Тебе стоит пойти домой, — сказала она, когда первые лучи коснулись темного неба. — Твоя мама будет переживать.       Луффи согласно промычал, чувствуя себя слишком разморенным ее голосом и теплой ночью, которая открыла ему часть своих тайн. Его взгляд все еще блуждал между медленно бледнеющими звездами, когда среди них, купаясь в предрассветных лучах, мелькнул силуэт с большими крыльями, покрывшими пару созвездий. Макино тихо выдохнула, услышав отголоски песни, которую Пламенная Мечта посвятила этой ночи, и Луффи почувствовал, что улыбается.       Может быть, ему до сих пор было непривычно, может быть, он все еще не понимал все, что говорят жители Фуши, может быть, он невыносимо скучал по Пламенной Мечте и небу — но эта ночь с Макино почему-то показалась ему особенной и успокоила бурю где-то под ребрами, показала, что и здесь, на земле, среди людей, которые не знали и не разделяли его валирийскую суть, он может счастливо улыбаться и чувствовать себя… не дома, пока нет — но тепло и уютно.       Когда он вернулся домой, матушка встретила его встревоженным взглядом и легким испугом в голосе, который быстро сменился радостным блеском в светло-фиолетовых радужках, и Луффи почти слышал, как радостно и нежно урчит Пламенная Мечта.       На следующий день он пришел в таверну, принадлежащую родителям Макино, и, забравшись на высокий барный стул, принялся расспрашивать ее обо всем, что приходило в его буйную беспокойную голову. Макино улыбалась, и Луффи впервые со дня их прибытия в деревню Фуша почувствовал себя счастливым.