Лучший подарок

      Тихий щелчок. Дверь захлопнулась, отрезав единственный путь к отступлению. В нос ударяет запах сгорающих благовоний. Нежный аромат неизвестных цветов смешался с едким дымом, скрывая едва уловимые нотки совершенно иного запаха, странного – точно плод эксперимента одного учёного, что ещё не успел без остатка раствориться.       Взгляд цепляется за стоящую напротив фигуру: лукавая усмешка расцвела на губах, неизменные солнечные очки непроизвольно сползли к кончику носа, открыв чужие карие глаза, сверкнувшие на мгновение яркой озорной искоркой. Зазвенели ключи, демонстративно прокрутившись на чужих пальцах, чтобы после исчезнуть в кармане белого халата, приковав к себе на пару мгновений внимание голубых глаз.       Взгляд быстро скользит по окружающей обстановке, сделав единственный вывод – двойник привёл его в лабораторию. Совершенно незаметно и искусно с минуту назад захлопнув свой незамысловатый и до ужаса очевидный капкан. Снаружи слышатся приглушенные голоса и чей-то звонкий смех, что привлекает внимание обоих.       Где-то там, за этой дверью, находятся их друзья или, может, для кого-то просто временные напарники в лице тех, кто так старательно некогда вызволял Лололошку из параллельной реальности. Они там, за общим импровизированным столом, пытаются распробовать суть устроенного празднества, инициаторами которого стали два мироходца. Таких схожих, но в то же время совершенно различных. Лололошка, даже прожив в Хэнфорте не так много, успел какой-то частичкой своего сердца проникнуться той неповторимо уютной атмосферой, что никогда не была ему известна, но которую подарили то место и этот не до конца понятный для него праздник. Джон, ко всеобщему удивлению, охотно поддержал возникшую идею, не то посчитав ее забавной да занимательной, не то действительно затосковав по родному дому, отголоски которого он мог найти именно в этом празднике.       Однако Харрис довольно скоро возвращает своё внимание к стоящему напротив, бегло очертив все линии на чужом лице, успев мазнуть взглядом и чуть ниже. Он почти слышит, как поначалу тихий и размеренный стук чужого сердца сейчас сменился звучным ритмом в груди, почти чувствует, как напряглась каждая мышца в теле мироходца, и точно предвкушает, как заставит его дыхание сбиться с привычного такта.       С губ Джона срывается тихий смешок. Лололошка не выглядит удивленным, не выглядит взволнованным или застигнутым врасплох. По крайней мере пытается не быть таковым. Но его альтер эго, за столь долгое время сумевшее изучить этого мироходца от мельчайших привычек до каждого миллиметра тела, едва ли можно было провести. От столь пытливых глаз, вечно скрытых за тёмными стёклами оранжевых очков, не могло укрыться ничего из того, что Лололошка мог бы попытаться утаить. Порой это раздражало. Ужасно раздражало – быть открытой книгой в чужих руках, которую читатель и между строк сумеет прочесть, и на пустых страницах слова разглядеть. Но таков был Джон Дейви Харрис, сначала дающий взамен самую малость от собственной души, а после вверяющий в чужие руки целое сердце, отныне без былых страхов и сомнений.       Шаг, второй. Пальцы непроизвольно тянутся к голубому клетчатому шарфу, притягивая ближе к себе. От резкого движения собственные очки спадают с глаз, наконец полностью открыв лицо. Всего на мгновение по телу прошлась едва заметная дрожь, а грудь сжалась в тисках ощущения неприятной уязвимости. Очки – словно неотъемлемый и самый важный элемент его идеального образа. Скрывает, прячет, таит. Можно почувствовать каждой клеточкой собственного тела, как вмиг обнажилась душа, стоило только открыть её «зеркало» – глаза.       Но миг пройдет – пройдет и это тошнотворное чувство, подавляемое рвущимися наружу эмоциями. В груди полыхает теплое желание прижать, оставить невидимый отпечаток собственных губ на его теле, сплести воедино их пальцы и касаться. Касаться всего, к чему только позволит прикоснуться совесть. А совесть Джон без особого труда проглотил вместе с парой выпитых бокалов алкоголя, разлившихся жгучей горечью по горлу.       И он тянется губами к чужому лицу, утягивает мироходца в поцелуй, пропитанный чувственностью и бесконтрольным желанием, распространившимся с кровью по всему телу, укрыв разум туманной пеленой. Руки оплетают спину, медленно спускаясь к талии, не позволяя отстраниться ни на миг.       Джон резким движением меняет их положение, заставив Ло сделать пару шагов назад и упереться спиной в находившуюся позади дверь, которую Харрис не так давно запер на ключ для верности, чтобы их никто не сумел потревожить. Всего за несколько секунд в комнате стало чрезмерно душно. Грудь болезненно сжало от недостатка воздуха, отчаянно требуя отстраниться, вдохнуть, наполнив легкие кислородом, однако оба мироходца столь же отчаянно цеплялись друг за друга, не желая прерывать образовавшуюся в этом «слиянии» связь.       Рука с талии скользит ниже – к бедру, вторая перемещается выше, оперевшись о поверхность двери, заставив всем телом нависнуть над мироходцем. Джон чувствует, как чужие пальцы сжимают его запястье, не то призывая несколько ослабить хватку, не то позволяя ощутить небольшую долю возникшего в груди Лололошки возмущения, которое он не мог выразить словами.       – Ты сегодня не такой разговорчивый, – поцелуй наконец разрывается, позволив обоим судорожно вбирать ртом воздух.       – А ты претендуешь на мое звание «незатыкающегося»? – Джон произносит это на выдохе, изогнув уголки губ в несколько кривой ухмылке. Ло только отрицательно машет головой, на что получает короткое и простое: – Чудно.       На этот раз инициатива на стороне мироходца в голубом шарфе, что, не теряя времени, припал к чужим губам, углубив возникший поцелуй. Он ведёт языком по небу, задевает ряд зубов, проталкивает глубже, однако Харрис моментально пресекает чужие попытки возыметь хотя бы малую долю контроля, слегка прикусив язык, ответом чему служит недовольно болезненное мычание. Джон на мгновение вновь отстраняется, кусает нижнюю губу мироходца, мажет по ней языком, вовлекая после в очередной поцелуй.       Харрис любил контролировать что бы то ни было. Будь то их общий план по спасению целого мира или мелочь в повседневной жизни – неважно, но лишь иногда, в моменты их особой близости, Джон мог позволить себе расслабиться, побыть ненадолго ведомым и возложить всевозможную ответственность на плечи собственного альтер эго. Но не сегодня. Сегодня он слишком отчётливо чувствует, как изголодался по касаниям к чужому телу, как желает выразить все свои чувства тысячей способов, как все его нутро требует восполнить то время, которое они не могли посвятить друг другу.       В коридоре послышались чьи-то шаги, привлекшие внимание Джона, но, увы, не послужившие достаточно важной причиной для того, чтобы оставить в покое чужие губы.       – Лололошка, – голос, знакомый им обоим, звучит громко, прямо у самой двери, за которой они и расположились. – Лололошка, ты тут?       Харрис оставляет напоследок невесомый поцелуй на губах, отстраняется, нагнувшись к самому уху.       – Гляди-ка, красотка, пернатик и остальные уже потеряли тебя, – тихий смешок срывается с уст Джона.       Пальцы тянутся к шарфу, все еще завязанному на чужой шее, нарочито медленно развязывают его, стягивают, отбросив куда-то в сторону, проведя одними кончиками по оголившемуся кусочку шеи.       – Извини, Ло, но в этот раз я не смогу тебя им вернуть.       Джон точно улыбается. Лукаво, в своей собственной уникальной манере. Так улыбается только он, первое время раздражая одним только видом, а сейчас став чем-то таким, что Лололошка без труда может назвать «родным». И он хочет увидеть это «родное», заглянуть в лицо почти идентичное собственному, увидеть там те же знакомые черты, от вида которых душу обволакивает необъяснимое тепло, ощутимое почти физически. Но его альтер эго не позволяет этого сделать, переместив своё горячее дыхание от чужого уха к чувствительной шее.       – Не думай о них, – Харрис кладет ладонь на грудь мироходца, оттягивая ворот верхней одежды, позволяя добраться губами до выпирающих из под кожи ключиц.       Ласковые поцелуи плетутся цепочкой, обрамляют шею, чередуясь с редкими и едва ощутимыми укусами. Джон точно тянет намеренно, желает довести их обоих до крайности, чтобы в один миг покончить с нежностями, позволив более низменным желаниям овладеть разумом.       Рука с груди медленно перемещается ниже, поддевает пальцами край верхней одежды, пробравшись под ткань к оголенной разгоряченной коже. Ладонью он очерчивает впалый живот, бока, поднимаясь к мышцам на груди, уделив им особое внимание.       – Лололошка? – слышится стук с обратной стороны двери. Ох, а ведь за эти несколько мгновений почти удалось забыть о чужом косвенном присутствии.       – Нам нужно вернуться, Джон, – мироходец одной рукой мягко давит на чужое плечо, желая прервать их занимательное времяпрепровождение. В качестве протеста Харрис оставляет более болезненный укус на плече, явно не собираясь откладывать то, что между ними происходило сейчас. – Или хотя бы объясниться. Придумать… что-то.       – Я всё ещё никогда не вру, красотка, – Джон всё же отстраняется от чужой шеи, встретившись глазами со своим альтер эго. – Могу сказать пернатику только правду.       Лололошка закатывает глаза, несколько утомленно вздыхая. Вдох выходит рваным, стоит только почувствовать, как чужой язык мажет по коже, ровно по тому месту, куда пришёлся укус. Джон порой был невыносим. Сейчас же он был невыносимо привлекателен. Как странно и одновременно прекрасно, что второе в своей сути плавно вытекало из первого.       – Ты невыносим, Джон, – с губ мироходца, впрочем, слетает только часть той истины.       – Но я знаю, что ты меня обожаешь, – парирует Джон, медленно и почти незаметно пробираясь рукой к чужой ширинке.       Звук расстегиваемой молнии на долю секунды наполнил помещение, кажется, слишком громко. Настолько, что их незваный гость за дверью непременно бы это услышал.       – Твою мать, Джон, сейчас? Ты уверен? – шепот становится еще тише, словно отчасти не желая быть услышанным, однако слова долетают до чужих ушей.       – Если перестанешь болтать и будешь вести себя потише, – Харрис опускается на колени, смотря снизу-вверх в его голубые глаза, – он ничего не узнает и свалит отсюда.       Лололошка несколько нервно сглатывает, отведя взгляд куда-то в сторону. Было до ужаса стыдно признавать, что нынешнее их положение будоражило сознание, заставляя различные картинки, порождённые самой испорченной частью собственной фантазии, всплывать в мыслях. Заставляло оно и чувствовать собственное нарастающее возбуждение, отдающееся неприятной теснотой, скованной тканью брюк. Харрис осведомлён об этом не хуже него самого, чувствуя ровно то же, потому не медлит, стягивая с бедер мироходца всю мешающую одежду, оголяя белую кожу, кое-где всё же покрытую шрамами, заработанными в пылу битв. Взору открывается и вид на твердеющий член. Прямо на уровне карих глаз, прямо под их лукавым взглядом, из-за которого сначала багровеет на щеках смущение, сменяясь после тянущим внизу живота желанием. Желанием наконец схватиться пальцами за вьющиеся пряди и, остановив эту глупую игру, в коей ведущим был Джон, наконец вернуть контроль в собственные руки. Так неправильно, но так желанно. Удивительно, как всего за несколько мгновений он забыл о своих опасениях и присутствии кого-то, кроме них.       – Для того, кто так сопротивлялся, цепляясь за остатки морали, ты слишком возбуждён, – Харрис смеётся, тихо, почти беззвучно, на миг можно даже подумать, что ему не плевать на происходящее за дверью лаборатории.       Возмущение едва вырывается из груди, как тут же обращается в рваный вздох, смешавшийся с приглушенным мычанием, когда Джон обхватывает ладонью орган, обводит пальцем головку, размазывая предэякулят, а после ведёт по всей длине, нарочито медленно, словно пробует, следит, как меняется выражение лица сверху. Ло стискивает зубы почти до боли, стараясь «быть потише», упирается ладонями в дверь позади, откинувшись на неё всем телом, позволяя себе немного расслабиться. Пальцы едва слышно скребут о деревянную поверхность, но сейчас всё кажется слишком громким, даже собственное дыхание гулом отдается в сознании, заполняя всё окружающее пространство. А Джон всё дразнится, одними кончиками пальцев проводит вдоль основания, очерчивая выступающие венки и смотрит. Глядит, наблюдает, когда чужое терпение пойдет трещинами и разобьется после на кусочки.       – Знаешь, у меня как-то не было времени присмотреть тебе подарок, как это принято, – вдруг нарушает тишину Харрис, наконец убирая руку в сторону. – Но, думаю, я сам по себе являюсь лучшим подарком, не так ли, красотка?       Джон осторожно вбирает ртом головку, проводит по ней языком, выбивая из чужих уст приглушенное мычание. Он не отводит своих карих глаз от багровеющего лица, ловит каждый дрогнувший мускул, каждую перемену, кажется, несколько недовольно промычав нечто нечленораздельные, когда Лололошка прикрыл рот рукой. От прошедшей по члену вибрации мироходец почти готов постыдно заскулить, требуя большего, но он не намерен предоставлять Джону шанс почувствовать в своих руках еще чуть больше власти. Тот же только глубже насаживается, вобрав уже половину от всей длины. Размашисто мажет языком, двигается дальше, старательно подавляя возникающие постепенно рефлексы, и останавливается, привыкая к несколько позабытым ощущениям. Джон поднимает взгляд, встречаясь с голубыми глазами. О, боги, Лололошка может поклясться, что готов простить этому взгляду каждую колкость или шалость, содеянную когда-либо за время их знакомства. Джон прекрасен в своём гении, неповторим в своих познаниях, о коих он желает поведать всем и каждому, но этот Джон, стоящий перед ним на коленях, в кои-то веки молчаливый из-за члена во рту, совершенно открытый и податливый… Эти мгновения необходимо было ловить, чувствовать каждой клеточкой своего тела, ведь стоит им выйти за эту дверь – и он снова станет невероятным гением с великим именем «Джон Дейви Харрис», что никогда и ни за что не повинуется глупости человеческих чувств.       И он замечает перемену на лице мироходца, что, увы, не так давно лишился своего голубого шарфа, глядит пытливо в ответ, но, кажется, догадываясь о чём-то, расплывается в едва заметной лукавой ухмылке, так и кричащей о том, чтобы на него смотрели, чтобы им любовались, кричащей о том, что он знает – его альтер эго именно этим и занято. Пожалуй, в повседневной жизни это больно довольное и напыщенное лицо было сложно стерпеть даже после долгого времени, проведённого рядом друг с другом, но сейчас раздражения отчего-то не возникло. Ни единой капли. Только искренность сверкает в собственном взгляде, отражаясь в зеркале карих глаз. Когда-то кто-то из них, без сомнений, погубит другого, но не сейчас. Сейчас, когда чувства превыше слов и вычислений, между ними не было места ни прошлому, ни будущему. Только самое настоящее здесь и сейчас, где чужое дыхание, прикосновения к собственному телу и пеленой затмевающее разум удовольствие были превыше всего прочего.       Джон наконец начинает двигаться. Почти выпускает член изо рта, останавливаясь на несколько секунд, а после насаживается во всю длину, надавливая языком на набухшую плоть органа. Ладонь мироходца всё же ложится на голову Джона, так по-привычному зарываясь пальцами в его каштановые пряди, нисколько не сжимая их, словно молчаливо позволяя вести сегодня. И Харрис не медлит, постепенно ускоряет темп, чувствуя, слыша, как удовольствие блаженной негой наполняет каждую клеточку тела в его руках, чувствует, как и самому ужасно не достает доли внимания. Звук расстегиваемой ширинки звучит уже второй раз за этот недолгий вечер. Джон приспускает штаны вместе с нижним бельем, обхватывает ладонью собственный член, подстраиваясь под свой же нарастающий темп. Ло уже едва ли сдерживается, напрочь позабыв о своих опасениях, предостережениях и советах Джона, и уж тем более о чьем-то присутствии. Разве можно думать в таком положении хоть о чём-то, кроме человека, стоящего перед тобой на коленях? Вот и мироходец совсем оставил попытки, дав волю собственным чувствам, позволив нахлынувшим ощущениям, сводящим с ума необъяснимым дурманом, взять над собою верх.       По лаборатории разносились совершенно постыдные звуки: хлюпающие, грязные, смешанные с тихими стонами, мычанием и скрежетом о деревянную поверхность двери.       Хватило еще нескольких выверенных движений, чтобы Лололошка содрогнулся в исступлении и, наконец, кончил. Семя вязкой жидкостью разлилось во рту, заставляя отпустить половой орган и рефлекторно сглотнуть. Через пару мгновений и сам Джон изливается в свою ладонь, издав совсем тихий, но протяжный стон. Ло смотрит перед собой, пытаясь сфокусировать взгляд на лице собственного альтер эго, стараясь попутно выровнять сбившееся напрочь дыхание. Харрису потребовалось всего с пару десятков секунд, чтобы подняться на ноги, представ перед своим двойником лицом к лицу. Лололошка, нисколько не медля, притягивает его к себе, вовлекая в томный, почти лениво нежный поцелуй, совсем недолгий.       – Ты превосходный подарок, Джон, – мироходец несколько устало улыбается, проводя ладонью по чужой щеке.       – Я знаю, – просто отвечает Харрис, вторя улыбке своего альтер эго и прижимаясь к его телу. – И впереди ещё целая ночь. Веришь в новогоднее чудо?       Эти слова, кажется, эхом отдаются в голове, но Ло почти сразу, без сомнения или колебаний, утвердительно кивает, едва ли успев подумать о том, когда ушёл Джодах, что могли подумать их друзья и насколько содеянное ими – неправильно. Пожалуй, сейчас этот подарок был куда важнее всех прочих мыслей. И Лололошка намерен открыть его до конца, изучив каждую возможную деталь.