letters addressed to the fire

Пыль стоит в воздухе, словно мелкий поддельный снег в старом снежном шаре. Каждый шаг, словно движение руки ребенка, встряхивающего этот шар, поднимает в воздух новую охапку пылинок. Люмин чихает, и свет фонарика в её руке вздрагивает. Чердак не видел гостей так давно, что на нем даже не провели электричества. Грязные следы на её щеках, неосторожно оставленные испачканными руками, и одежде лишь подтверждение долгой, долгой заброшенности. Но Люмин не брезгует. В том и причина её визита. Старый домик в маленькой деревушке, доставшийся родителям по наследству от бабушки, а ей в свою очередь — от некой прабабушкиной подруги, не оставившей по себе отпрысков, простаивал свои годы практически нетронутым. Её родители не были из тех людей, что могут осесть в глуши дольше, чем на неделю. Да и, признаться, нужды в ещё одной частной собственности не испытывали. Их с братом в свою очередь тоже никогда особо не интересовал смутный, по большей части забытый факт того, что где-то там у них есть чей-то старый дом. Донедавна. Пока исследование по истории не пришло по её душу в виде слишком большого числа страниц, которые предстояло закончить за слишком короткий срок, и слишком малого количества информации по теме, о взятии которой она слишком быстро пожалела. Пока она не пожаловалась вслух, что всё это было слишком. И пока мама не заглянула через плечо и не вспомнила, что видела что-то похожее на её фотографии в вещах старой хозяйки. Так существование дома вновь вышло в свет. И чёрт возьми, вся поездка и вся грязь того стоили. Позабытый всеми чердак хранил в себе настоящие сокровища. Её работа таким темпом могла заработать высший балл даже у их придирчивого преподавателя! Увы, взять с собой большую их часть не получится, но в дневном свете можно сделать фотографии. К тому же её последняя находка… — Ты ещё долго?! — кричит где-то снизу Итэр, — Соседка принесла суп! Люмин закатывает глаза. До ближайших соседей идти минут пять. И никто из них не пойдет проверять что творится в заброшенном доме у леса поздним вечером, ещё и с супом. Кого он пытается обмануть? — Ты просто хочешь уехать! — кричит она в ответ. — Конечно! Кто остается ночевать в заброшенных домах?! — Мы! И он не заброшен! — Ага, конечно! И ты не заставила меня везти тебя сюда, потому что больше никто не хотел соваться в потенциальный дом с привидениями! — Заткнись, Итэр! Никаких привидений тут нет! И хватит кричать, соседи правда сбегутся! — Сама прекрати кричать! — Поднимись и скажи мне это в лицо! — Я уеду без тебя! — Ха! Попробуй! Между перекрикиванием она под мышкой уносит с собой шкатулку. Спор с братом длится ещё какое-то время, Итэр не смиряется с участью, но проигрывает в камень-ножницы-бумагу. Он приводит кровати в порядочный вид, пока Люмин решает вопрос еды. И, в конечном итоге, они остаются на ночь. Долгий, утомительный день спустя, в тусклом желтом свете старенькой лампы Люмин оглаживает пальцами искусную резьбу, полюбовно отмечая детали на крышке. Отпереть подобную шкатулку должно было быть задачей нелегкой, однако время было не на её стороне. Оснащенная знаниями и любопытством, Люмин справляется за несколько минут. Однако, чего она не ждет, так это того, что из открытой шкатулки посыпятся не украшения да драгоценности, а пожелтевшие листы, исписанные аккуратным почерком. Письма, десятки писем, собираются в толстую стопку. И в тишине ночи глаза её не способны противостоять желанию потянуться следом за буквами, поглощая строки.

***

Дорогая Лиза Минчи, Молва о твоём побеге разошлась дальше, чем охватывает взор. Уважаемые господа сетуют, шепчутся между собой их жены. Они называют это «скандалом высшего общества», но, право, слухами полнится весь город. Немыслимо для благородной леди сбежать перед помолвкой, и раствориться без следа. Боюсь, это письмо — последний раз, когда твоё имя и фамилия стоят вместе в едином предложении. Минчи, как тобой было предвидено, от тебя отреклись. И, боюсь, не они одни крайне заинтересованы в твоих поисках. Однако же, не стоит беспокойства. Я не позволю никому узнать. Ни одна душа не станет свидетелем тому, как в ночи я отправляю письма. Коли потребуется, каждый твой ответ я предам огню. Потому, невзирая на мою низменную трусость, прошу, не лишай меня надежды на их существовании. Я не способна себе помочь в борьбе с беспокойством. Холодно ли там, где ты сейчас? Была ли у тебя с собой твоя любимая меховая накидка? Не пришлось ли тебе её продать в пути? Найдешь ли ты где-то там, в неизвестной мне дали, достойную замену? Я знаю, все эти вопросы столь бессмысленны. Если в нашем мире есть человек, что способен справиться с любыми невзгодами, преподносимыми новой, незнакомой жизнью, то им будешь ты. Но ты никогда не любила неприглядную погоду. Пока город переполнен тобой, в нашем поместье царит собственная суета. Близится час отбытия Барбары в заморский монастырь. Сентиментальная часть меня, как и прежде, считает, что она слишком юна, и страшится позволить ей подняться на корабль. Однако кому, как не мне, знать, что лучшей участи ей не сыскать. Отец поручил мне руководить процессом отбытия. То не та ответственность, коей я желала, однако это шаг. Быть может, однажды и вне дерзких фантазий мне будет позволено управлять имением и действиями семьи Написанные на бумаге слова звучат громче, чем разделенный между нами шепот. Стыд и страх этих амбиций обжигают пальцы. Боже, как ты убедила меня, что подобное нахальство позволительно, даже в тайне? Я начинаю бояться пера. Как бы то ни было, дорогая сестра кажется счастливой, потому мне остается лишь молиться за её благополучие. Леди Маргарет осчастливила супруга новостями о первенце, в честь чего на неделе состоится чаепитие. Мне предстоит посетить его дважды, в качестве светского мероприятия и приватного собрания. На повестке дня книга, которую я рекомендовала. Возможность обсудить прочитанное наполняет моё сердце радостью, однако одна мысль, что тебя там не будет, его разрывает в клочья. Я больна тоской, но ни один лекарь не способен отыскать снадобья от сожалений. Полагаю, мне предстоит лишь свыкнуться. Мне жаль, что всё приняло подобный оборот. Однако знай, я счастлива, что ты свободна. Коли даже это сочтут грехом, я продолжу молиться за твоё благополучие каждый день, что я жива. Прошу, отправь мне хорошие вести. Твоя Джин Гуннхильдр Дорогая Лиза, Полагаю, я достойна твоих насмешек. Моё прошлое письмо повсеместно разрывалось между формальностью и фамильярностью. Но можешь ли ты меня винить? Все мои силы ушли на совладание с дрожью. В непокорных пальцах едва не расплескалось чернило. Я была так взволнована, что, право, и не знала о чём пишу. Будущность, в которой твоё письмо никогда не найдет своего пути ко мне, или того страшней, в которой меня поймают за отправкой собственного прежде, стояла перед глазами. К счастью, это оказалось легче, чем я себе представляла. По прошествии стольких лет, полных тайн, ещё один секрет не столь тяжек. Рада знать, что ты пребываешь в добром здравии. Совсем не удивлена, что первой вещью, которую ты упомянула о своём жилье, за исключением его плачевного состояния, было отсутствие книг. Но, боюсь, я не в силах тебе с этим помочь. Ты могла уже позабыть, однако нас обучили грамоте лишь для чтения слов Божих. Литература, не являющаяся церковной, всё ещё не является и тем, за чем мне полагается проводить своё время. Пускай постулат был пренебрежен уже давно, отец непременно заподозрит неладное, начни летать по поместью почтовые птицы с романами в лапах. Говоря об этом, на ум невольно приходят воспоминания о тех днях, когда мы прятали книги, взятые из твоей семейной библиотеки, меж слоями юбок, а затем читали их тайком. Сперва я была в ужасе. Старшая дочь Епископа, я была благословлена большими возможностями и образованием, чем большинство женщин. Позариться же на знания, что мне было не положено узреть? Немыслимая жадность. Преступление. Твои слова и помыслы были опасны, но они манили меня, словно мотылька пламя свечи. Я не знала времени лучше. Сейчас, когда среди леди даже собралось небольшое литературное сообщество, я оглядываюсь на прошлое с недоумением. Должны ли мы были так ухищряться лишь для того, чтобы прочитать любовный роман? Я не желаю сомневаюсь в правильности догм, коим была обучена, и всё же сомнения червем проедают бреши. Собрание литературного клуба, впрочем, прошло отрадно. Леди Донна не могла остановить слов восторга относительно моей рекомендации, леди Эола вышила для нас прекрасные платки, а поданный чай был изысканен и ароматен. Вчерашним вечером мы получили весточку от Барбары. Дорогая сестра преодолела путешествие морем благополучно, оставшийся путь лежит сушей. Весть принесла немного покоя в моё сердце, однако я не отыскала в нём сил рассказать ей о тебе. Полагаю, Барбара была бы счастлива узнать, что ты обрела свободу. В конце концов, когда перед честным людом она поклялась, что тело её не будет принадлежать никому, кроме Господа, ты была первой, кто её поддержал. Если бы не твои слова в тот день, она могла бы быть понята превратно. Я не могу сомневаться в том, что дорогая сестра не посмела бы раскрыть факт нашего общения. И всё же, я слишком боюсь его утратить. Потому не смею сделать этот секрет нисколько больше. Злость твоей семьи нисколько не утихла. Как я и опасалась, назревают нелицеприятные слухи. Быть может, через несколько месяцев ты проснуешь одержимой или ведьмой, порабощающей ясные умы. Потому, прошу, будь осторожна. Сдерживай себя, покуда поиски не улягутся, и не пугай детей в деревне. Прошу, Лиза, будь серьезна. Я не могу представить тебя за готовкой или тяжелой работой, которую требует дом. Должно быть, тебе предстоит множество непредвиденных трудностей в своей новой жизни. Дай мне знать, если я способна помочь что-нибудь в моих силах способно принести твоей душе толику того упокоения, что дарят мне твои слова. С молитвами и опасениями Твоя Джин Сперва осторожное, содержание писем постепенно становилось более раскрепощенным, личным. Джин делится произошедшим за время, прошедшее с последнего письма. Иногда это всего неделя или около того, иногда месяцы. Она пишет о их общих знакомых. Как некий сэр Кэйя однажды просадил половину состояния, как леди Маргарет назвала дочь или как, исходя из редких писем, поживает её сестра. Она пишет о событиях в городе. О том, как восторжен был народ приехавшими издалека артистами, как на площади открылся новый магазин или как проповедь её отца посетил важный гость. Она пишет о себе. О том, что начала обучаться вязанию, или о том, что никак не может найти старую брошку. О том, каким невыносимым был банкет, который ей пришлось посетить, и как она не смогла сказать того, что должна была, на исповеди перед Отцом. О тревогах, что не дают ей спать ночами, и счастливых моментах, что скрашивают будни. Джин пишет о многом. Но в каждом письме, как бы не разнилось их содержание, несколько вещей остаются неизменными. Забота. «Вместе с письмом отправляю немного трав для облегчения головной боли, порекомендованных нашим лекарем. Прошу, прийми их. Увы, не в силах вложить или узнать больше, не перейдя черту подозрений. И все же имею смелость надеются, что они облегчат твою борьбу с мигренью.» Доверие. «О лорд, что я пишу? Боюсь, коли содержание этого письма прочтет кто другой, одним отхлестываением моя участь не обойдется. Однако слова его по прежнему разжигают в моей душе ярость. По какой причине этот безалаберный мужчина, чьи речи звучат подобно кваканью лягушки под колесами деревенской повозки, находит в себе достоинство отвергнуть мою речь, едва прочтя и строчку? По какому уставу мой собственный отец не находит его, чтобы судить нас по справедливости?» И ужасная, тягучая в своей непомерной тоске по былому, ностальгия. Всякий раз Джин вспоминает о прошлом. Том прошлом, когда тайные письма не были всем, что связывало их с Лизой. «Помнишь ли ты те серьги, что я по неосторожности сломала, когда нам было пятнадцать? Прежде, чем меня поглотила паника, ты сказала, что выучила один трюк у вашего семейного портного. Пускай это никоим образом не было связано с ювелирным искусством, ты на причудливый манер их починила, пообещав, что никто даже не заметит. Они не выглядели так, как прежде, однако так оно и произошло. Словно волшебство. Но, когда вчерашним вечером я нашла их на дне шкатулки с украшениями, они распались. Магия была недолговечна. Пожалуй, тогда мне стоило попросить тебя обучить и меня трюку. Но я из того дня не могла предугадать, что годы спустя починить их вновь станет невозможно.» «Госпожа Флора увлеклась флостистикой. Она даже провела нам увлекательную экскурсию по оранжерее. Никогда прежде я не видела такого разнообразия цветов. Одним из сокровищ своей коллекции она назвала настоящую голубую розу. Кто бы мог подумать, верно? Быть может, и фиолетовые розы, о которых ты когда-то грезила, существуют? Может быть, её действительно может сотворить человек? Было бы отрадно. Я поинтересовалась, где они закупают семена.» «Нравится ли тебе всё тот же чай? Пьешь ли ты его с тремя четвертями от ложечки сахара? Мне не хватает обеденных чаепитий с тобой.» «Мысли мои возвращаются к тому дню на озере. Твои руки словно эпитафия, каменный отпечаток невозвратимого прошлого. Я возвращаюсь к нему добровольно, одержима призраком «что если». Что, если бы в далекой, другой жизни мы родились бы свободными? Что, если бы я была достаточно храброй? Что, если бы тогда я не промолчала? Что, если бы сбежала вместе с тобой? Это бесполезные размышления, но порой я задаюсь вопросом не захлестывают ли они и тебя? Не сожалеешь ли ты о тех днях, Лиза? Прошу, уверь меня в обратном, встреть мои тревоги ведомым тебе одной спокойствием. Скажи, что ты счастлива, даже если это разобьет мне сердце.» «Городская кошка у кафе Лиэн, что однажды украла у тебя кусочек куриной грудки, всё ещё проказничает. Сегодня она привела к уличным столикам своё потомство, обучает котят плохим манерам. Будь ты тут, непременно бы посмеялась и угостила гордую воровку мясом. Мне пришлось сделать это от твоего имени.» Таких писем очень много. Джин пишет часто, и, вероятно, также часто получает от Лизы ответы. По крайней мере, так продолжается до одного конкретного письма. Оно слегка помято, будто получатель во время прочтения слишком сильно сжал бумагу. Короткое, и тон его разительно отличается от предыдущих. Дорогая Лиза, На днях пришли вести о моей скорой помолвке. Мой будущий супруг — выдающийся молодой человек из знатного, зажиточного рода. Отец посчитал, что лучшей партии мне не сыскать и за семью морями. Полагаю, его помыслы не столь далеки от правды. По меньшей мере, мы одного возраста. И, коли верить слухам, он не кажется тем мужчиной, что станет изменять или поднимать на супругу руку. Это удача, на которую большинство не смеет надеяться. Свадьба состоится спустя месяц после помолвки. Похоже, они торопятся. Так странно думать о том, что тебя там не будет, и в то же время это болезненно ожидаемо. В отличии от тебя, я не способна выбирать. Для меня свобода не менее страшна, чем неволя. С неизлечимой тоской Твоя Джин После него писем остается немного. Они становятся более редкими, датируясь уже даже не месяцами, а временами года. Дорогая Лиза, Незаметно прошло ещё одно лето. Мой муж и впрямь лучший мужчина, которого можно было отыскать. Господин Дилюк в нашей совместной жизни ведет себя сдержанно и отстраненно. Любой, чей взгляд на него падет, способен сказать, что он более заинтересован в своей деятельности, чем супружеской жизни. С каждым днем, я всё более убеждена, что помолвка эта была всецело инициативой наших многоуважаемых родителей. Но он относится ко мне с уважением. Не требует величать себя именем его рода и отринуть собственный, позволяет продолжить заниматься управлением имений Гуннхильдр, даровав мне даже большую свободу действий, чем прежде. Интересуется моим мнением, и прислушивается к нему. Он ничего не требует и ни к чему меня не вынуждает. Ни угождать ему, ни делить ложе. Он добр. Быть может, отринув наши статусы и продиктованные половыми органами положения, мы могли бы стать друзьями. Словно в этом союзе мы — равные личности. Словно в тех романах, что мы читали когда-то. Где главная героиня, выданная замуж за незнакомца, встречает не дряхлого старика с дурным нравом и впитавшимся в кожу запахом алкоголя, а идеального мужчину, воплощение самых смелых фантазий. Свою истинную любовь. Разве он не предел мечтаний? Коли так, то почему же, всякий раз, как мы становимся ближе, по горлу моему словно растекается яд? Не смею лгать, он мне симпатичен. Однако день, когда он возжелает меня, когда мне придется исполнить обязанности супруги и дать жизнь нашему отпрыску, ощущается подобно дню казни. Его руки мозолистые и грубые, они привыкли держать оружие больше, чем прикасаться к людям. Его улыбки редкие и тихие, их не назвать ни «дразнящими», ни «шутливыми». Его глаза не зеленые и не горят провокационно самовольными желаниями. Мой разум способен зацепиться за миллион мелочей, ведь он — не тот, кого желает моё сердце. Боюсь, я не способна его полюбить. Я прошу у Господа прощения в молитве каждый день, но это не делает меня способной на покаяние. Коли эти чувства — грех, у меня нет иного выбора, как принять свою греховность. О милостивый Лорд, что я несу Однажды, когда я свыкнусь с этой жизнью, эти мысли покинут мой разум. Но видения о том дне, когда ты сжала мою руку и поведала о своих планах, останутся со мной до последнего вдоха. Были ли прокляты или благословлены уста мои, когда сказали «нет»? Боюсь, даже когда время сотрет из моей памяти твоё лицо, эти опасные сомнения проступят старым чернилом на чистой странице. О, Лиза, как я боюсь забыть твоё лицо. Но больше я страшусь того, что ты позабудешь моё. Слишком ли это самонадеянно с моей стороны? Это письмо — ничтожный бред больной душевной горячкой женщины. Ему положено сгореть в огне. Лишь потому, что это ты, я имею смелость позволить столь неблагопристойным словам, которые требуют быть высказанными, жить. Надеюсь, ты позволишь мне эту вольность. В здравии и благополучии, Твоя Джин Дорогая Лиза, Ты жестока. Любые беспощадные слова были бы справедливым ответом моей самонадеянности. Но как ты можешь, без единого упоминания в столь обыденном письме, отправить прядь своих волос? Если ты не скажешь, что подразумевала этим жестом, я могу лишь предполагать. И лучше, чем кто-либо, ты знаешь, что разум мой не будет знать покоя. Злостная ли это издевка или плата за нескончаемое понимание, что ты дарила мне безвозмездно? Или же, быть может, это то, о чем я думаю? То, как надежда в моем сердце желает это понимать? Прошу, ответь мне. Скажи, что я правильно поняла. Скажи, что никогда не забывала моё лицо. Предложи мне сбежать ещё раз. Скажи, что я могу оставить всё позади. Что мой долг, мои обязанности, все они, не имеют значения. Скажи, что тем, о чем ты желала, бросая монеты в городской фонтан, были мы. Скажи, что никогда не будет поздно его воплотить. Что это возможно. И быть может, я поверю. Я не хочу знать о ребенке, помогающем тебе в магазине, или о развивающейся дружбе между тобой и той юной леди, что подала идею его открытия. Я не желаю знать о твоей жизни, коли цена этим строкам — молчание, разрушающее мою. Коли наносишь удар, так сделай его смертельным. Не смей оставлять меня так. С сердцем и телом в разных местах. С грузом реальности и истязающей душу надеждой существующих возможностей, что не способны ужиться вместе. Ожидая объяснений, Твоя Джин Дорогая Лиза, Прошло два года с моего последнего письма. Ответ никогда не приходил. Должно быть, я кажусь тебе отчаянной и жалкой, вновь развозя чернило по бумаге. Всё ещё чего-то ожидая. Мне стоило принять тишину в качестве ответа. Должно быть, я перешла черту. Должно быть, ты попросту не желаешь продолжать эту переписку. Должно быть, это было прощанием. Решением позволить времени стереть моё лицо из твоей памяти. Но я знаю, что ты ещё помнишь, как неспособна я оставить что-либо. Я не могу признать подобный конец. Потому позволь мне попытаться. Давай забудем о предыдущем разговоре. У меня всё хорошо. Бизнес идет вгору. Работники свыклись с тем, что я занимаю позицию руководителя, когда мой супруг в разъездах. Дилюк даже сумел переписать несколько предприятий на моё имя. Он замечательный, и поддерживает все мои начинания. Теперь я знаю, что успех, о котором я мечтала, не предел мечтаний. Это возможно. Дай мне несколько лет, я стану успешной. Самодостаточной. Только посмотри, я больше не страшусь столь амбициозных слов. Горда ли ты? Мы ждем ребёнка. Отец счастлив, Барбара шлет благословения. Но так странно, я не благодарила Господа, я не вставала на колени. В последнее время я не находила в себе искренности на молитвы. Быть может, грехи и заповеди, традиции и постулаты, всё это, было не столь важно. Мой мир изменился, и продолжает меняться. Но я всё ещё хочу чтобы ты была его частью. Настолько, насколько пожелаешь. Потому, прошу, напиши мне вновь. Твоя Джин Дорогая Лиза, Поверишь ли ты мне, если я скажу, что у моей дочери твой нрав? Клянусь, она не знает понятия правил или приличий, сколько не учи. На «нельзя» она отвечает «почему?», и хитрит, обводя вокруг пальца прислугу, чтобы избежать заточения в комнате. Уверена, вы бы поладили. Знаешь, времена действительно изменились. Никто более не вспоминает о тебе, все слухи с годами почили, от былой злости не осталось и искры. Мой уважаемый Отец, к твоему ведому, также отошел в лучший мир. Все владения и права перешли ко мне, а не моему супругу, как он того желал. Более никто не имеет власти диктовать как мне жить. За исключением Господа, я полагаю, однако он оказался не столь строг, как некогда я мнила. Ты можешь вернуться, или хотя бы приехать погостить, навестить старую подругу. Мой муж не откажет тебе в гостеприимстве. Напротив, отношения между нами — те, в которых он будет рад моему счастью, чье бы обличье оно не приняло. Я знаю, что многого прошу, но приезжай. Позволь мне вновь увидеть твоё лицо. Всё в порядке, даже если и это письмо останется без ответа. Всё в порядке, если тебе потребуется время. К счастью, это то, чем я располагаю. Я буду ждать. Твоя Джин Последнее письмо написано другим почерком. Моя дражайшая Джин, Мне жаль. Вопреки моим словам, ты всегда хаяла себя за трусость. Однако правда в том, что из нас двоих только тебе хватило смелости признать её. Ты называла себя самоуверенной и эгоистичной, но, по правде, таковой была я. Всю свою жизнь я держала голову высоко в гордости, желая знаний и свершений. Внутри меня жила решимость бросить вызов миру и беспричинная, концентрированная вера, что я буду способна справиться со всем, что он поставит предо мной. Я не жалею об этом. В конце концов, я осуществила свои желания. Но, право, насколько храбрым может быть побег? Я стала свободной ровно настолько, насколько это было дозволено. Что-то то и дело продолжало останавливать меня, держать в узде заданных рамок. Будь то обстоятельства или здравый смысл. В молчании и бездействии, когда дело дошло до самого важного, не было ничего, кроме трусости. А поступок мой не был ничем иным, как плодом эгоизма. Я не могла смириться с положением, в которое мы загнали друг друга, но не имела и права требовать от тебя большего. Ты не могла быть моей, и всё же продолжала писать столь обманчивые строки. Словно намеренно пыталась меня ранить. Вывод этот был далек от правды, я знала. Ты лишь пыталась успокоить свою душу, а не разбередить мою. Я рассказывала тебе о своих головных болях, но не о их первопричине. Я больна. И я упряма. Если бы сразу по обнаружении болезни я вернулась домой, и молила о прощении, то, наверняка, смогла бы позволить себе лечение. Но то, что ждало бы меня, не было бы той жизнью, что я желала. Потому я скрыла правду, и оставила судьбу на милость времени, позволяя ему взять своё. Моё положение было не так плохо. Однако письмо твоё застало меня не в лучшем состоянии, слова, словно нож. Ведь лицо, которое ты хотела увидеть, увядало день за днем. Я была импульсивна. Хотела приказать не забывать меня, ту, что жила в твоих воспоминаниях, не позволять этим чувствам притупиться. Я сделала глупость, перешла черту. Позволять себе что-то большее было бы более жестоко по отношению к тебе, чем разрушить то, что мы уже имели. Что, если бы ты взаправду решилась бросить всё ради умирающей женщины где-то в глуши? Трагедия, которую никто из нас не может себе позволить. Перестать отвечать на твои письма было наиболее правильным решением. Однако, о, как ты ошибаешься, считая, что я не пожелала написать тебе и строчки. Я писала. Десятки, сотни, быть может, тысячи. Я писала письма, адресованные огню, словно они были способны меня спасти. Словно, проглотив мою правду и мои чувства, бумага станет волшебной. Сотворит чудо, иную вселенную. Ту, где мы могли бы быть счастливы. Потому что в этой мы страшились громких слов и истинных имен. Мы никогда не называли это «любовью». Поцелуи, сворованные украдкой, переплетенные пальцы в темноте и тайные встречи, чтобы побыть наедине несколькими минутами дольше. Мы знали, что мы делали. Мы знали, чем эти чувства всегда были. Ты часто вспоминаешь тот день у озера. Тот единственный день, когда на несколько часов мы могли представить, будто в мире больше никого нет. Тот день, когда на несколько часов мы были истинно свободны. Тот день, когда я поцеловала тебя, когда ты громко смеялась, не боясь чьего-то осуждения, и твои пальцы запутались в моих волосах. Мы упали, наши платья промокли и испачкались, мы были в полном беспорядке. Тот короткий день, в который мы обе возвращаемся раз за разом. Даже в тот день мы не произнесли этого вслух. Мы не смели упоминать ничего подобного и в письмах, которые больше никто бы не прочел. Но сейчас мне уже нечего бояться. Мне осталось немного. Всё моё скромное имущество достанется детям, что помогали мне обустроить и управлять магазином. Без них я бы не прожила так долго. Однако, если однажды твои отпрыски заявятся сюда, они будут иметь на него полное право. Жаль, что я никогда не смогу узнать достались ли твоей дочери твои глаза. Но, уверена, она вырастет замечательным человеком. В конце концов, в её венах течет твоя кровь. Я любила тебя. Нет ничего, чего я хотела бы больше, чем быть рядом с тобой. Для меня не загадка и то, что ты любила меня. Однако жизнь не была к нам милостива. Это письмо никогда до тебя не дойдет, но я желаю, чтобы ты была счастлива. Забудь моё лицо, забудь мои слова, забудь меня. Словно старый роман, что так и не вернула на книжную полку. Надеюсь, ты разозлишься и сожжешь мои письма. Надеюсь, ты не пожелаешь больше провести и минуты, думая обо мне. Надеюсь, ты заслуженно воплотишь свои амбиции в реальность. А эта печальная любовь останется секретом между подлым мертвецом и пламенем. Навеки твоя, Лиза

***

На следующий день Люмин меняет тему своей работы.