Вокруг тебя мой мир вертится

– Передай своему парню, что он – заноза в моей восхитительной заднице. В общем-то, все начинается именно с этих абсурдных, идиотских, лишенных смысла слов. Когда фраза доносится до ушей Сукуны – он замирает. Медленно поворачивается. Изрядно охренев, смотрит на Кугисаки, которая эту дичь и выдала – и не знает, то ли гоготать ему, то ли смирительную рубашку на нее надевать. Ведь явно же крышей тронулась. …своему парню? Ха? А до этого-то день шел не так уж плохо! Даже был готов Сукуна потерпеть присутствие этой ебнутой на всю голову, не придушив ее при этом – исключительно ради Мегуми, который, по какому-то недоразумению, зовет эту отбитую своей лучшей подругой. Учитывая, что вид ее оторванной головы его наверняка расстроит – так уж и быть, можно и выносить присутствие Кугисаки, не свернув ей при этом шею. Но только недолго. В виде исключительно ограниченной дозировки их общения, а то ведь Сукуна не в состоянии гарантировать, что не прольются реки крови и не полетят человеческие черепа. Если так прикинуть – то из них можно было бы сделать неплохой трон… Надо бы эту мысль обдумать. Как-нибудь позже. Тем не менее, до сих пор все шло относительно неплохо, они с Кугисаки либо успешно игнорировали друг друга, либо швырялись друг в друга злобно-ядовитыми репликами – а еще палочками для еды и время от времени ложками. Но не суть. Надо бы, кстати, с пола их собрать. А то совсем ведь совсем не хочется оказаться под прицелом невпечатленно-осуждающего взгляда тех самых, неповторимых и исключительных в своем роде ярких и пронзительных глаз, которые единственные могут заставить Сукуну чувствовать себя виноватым. Да еще и без всяких слов. Хотя в остальное время, со всеми остальными, неважными, серыми людьми, на которых тотально похрен – чувство вины у него к чертям атрофировано, что очень даже удобно. Но только не с Мегуми. У которого явно есть какая-то суперсила, из-за которой он способен на такое. Иначе же никак этого не объяснить! Все же, до настоящего момента Сукуне кое-как удавалось выносить раздражающее присутствие Кугисаки – а потом она открыла свой гребаный рот и вдруг выдала вот это. Так-то, конечно, всегда была достаточно долбанутой – но это даже по ее меркам уже слишком. Повернув голову, он бросает на эту отбитую именно тот взгляд, которого ситуация заслуживает – всецело выражающий его мнение о том, что Кугисаки совсем съехала с рельс куда-то в ебени. Тут же повторяет ничего не выражающим голосом – интонации, которым научился у Мегуми: – Моему парню. Всем своим видом пытаясь продемонстрировать, насколько абсурдно это звучит. – Ну… да, – медленно произносит Кугисаки так, будто это на самом деле Сукуна здесь ебнулся, и она будто вдруг начала сомневаться в его умственных способностях. Эй! Это ему здесь из них двоих положено так смотреть! Нечего тут пытаться все перевернуть таким образом, словно на самом деле это он чушь несет – когда абсолютно очевидно, что только у него здесь еще здравый смысл остался. Какого черта?! – Твоему парню, – продолжает Кугисаки еще медленнее и размереннее, словно надеется, что таким образом до тупящего мозга Сукуны наконец дойдет. – Фушигуро Мегуми. Тому самому засранцу Фушигуро Мегуми, который опаздывает уже на целых гребаных полчаса. И где эта его хваленная пунктуальность, которая сейчас сильнее всего нужна, – напоследок сбивается она в ворчание, видимо, решив, что вопрос с твоим-парнем на этом закрыт и они во всем разобрались. Теперь Сукуна уже смотрит уже чуть осмысленнее – уровень абсурда доходит до того уровня, когда до него наконец-то начинает происходящее доходить. А-а-а! Так вот в чем дело. Теперь ясно, откуда у него взялся так называемый «парень». – Так себе шутка, Кугисаки, – хмыкает он, совершенно эту шутку не оценив – зато это действительно многое объясняет… на самом деле, все объясняет. Но, правда, бля, могла бы хоть постараться, раз уж пыталась его подъебнуть! Хмыкнув, Сукуна добавляет: – И сама ему скажешь. Я не собираюсь получать за тебя пизды. – Когда это я шутила? – непонимающе хмурится в ответ Кугисаки, на что Сукуна, не сдержавшись, закатывает глаза – шутка затянулась, а от этого становится лишь все более и более идиотской, когда ему приходится еще и констатировать очевидное: – Про моего парня. – Но я не шутила, – настаивает Кугисаки, выглядя при этом предельно серьезно – а потому как она не настолько охренительная актриса, чтобы так убедительно серьезность отыграть, теперь приходит уже черед Сукуны хмуриться. – Вы же встречаетесь. …да не. Чушь какая-то. Видимо, она все-таки прокачала свои актерские навыки – вот теперь и заливает редкостную неправдоподобную хрень с удивительной для нее убедительностью. Поэтому реагирует Сукуна на это именно так, как оно того и заслуживает – разражаясь громким продолжительным гоготом, даже если хоть какого-то гребаного веселья при этом совсем не ощущает. Из-за чего Кугисаки лишь бросает на него донельзя невпечатленный взгляд, который уже она явно подхватила у Мегуми. – Думаю, я бы понял, если бы с кем-то встречался, – отгоготавшись, все же опять снисходительно констатирует он очевидное. Потому что ну это просто смешно! Пусть на самом деле и не смешно совершенно, Да каким в принципе образом Сукуна мог бы не заметить, что встречается с кем-то?! Уровень абсурда этого заявления зашкаливает настолько, что стремится куда-то в стратосферу, пробивая ебучие небеса. Тем более… – Тем более – с Фушигуро, – продолжает он, легкомысленно отмахиваясь от нелепых слов. Но одновременно с этим отчетливо ощущая, как что-то у него в желудке тяжелеет – на самом деле от какого-либо легкомыслия Сукуна сейчас максимально далек. На мгновение его гребаный мозг, без спроса и без разрешения, вдруг пытается задуматься, накидать образов того, каково это и впрямь было бы – с Фушигуро Мегуми встречаться… но тут же он резко эти мысли заглушает, обрывает их на корню прежде, чем те успели бы сформироваться во что отчетливое и яркое, от чего так просто отделаться уже не получится. Потому что – нет. Ни за что. Не будет Сукуна об этом думать. Не будет, бля! Ему вдруг очень, очень хочется закончить этот разговор. Хочется, чтобы ебучая Кугисаки заткнулась нахуй. …но ебучая Кугисаки, конечно же, затыкаться отказывается. Потому что ебучая Кугисаки выгибает бровь – и с максимально ядовитой иронией произносит: – А вот я уже в этом не уверена, – а затем вдруг начинает перечислять, деловито и демонстративно загибая один палец за другим: – Вы живете вместе. Вы постоянно обжимаетесь на диване, если мы смотрим всей компанией фильм. Ты постоянно, постоянно, Сукуна, касаешься его – и если раньше ты для начала хотя бы находил для этого повод, но теперь уже перестал. А еще я почти уверена, что ты ни с кем не спал последние несколько месяцев – потому что раньше мы всегда, всегда знали о том, что у тебя очередная новая пассия-на-одну-ночь, Сукуна, даже если не хотели, мать твою, этого знать, и обычно такое случалось минимум пару раз в неделю. Ну, и из совсем уж очевидного – этот твой влюбленный щенячий взгляд, которым ты вечно на него смотришь… Ну нет. Это уже слишком. Слушать дальше Сукуна не собирается. Наслушался нахуй. С каждым услышанным словом что-то внутри него все отчетливее холодеет и обрывается. Какое-то время он просто ошарашенно, не в состоянии как-либо среагировать – в состоянии только охреневать планомерно – продолжает ощущать, как фразы во внутренности ему проваливаются друг за другом. Как скапливаются там напалмом, чтобы в какой-то подорвать все к чертям. Но затем, наконец, когда начинает смутно осознавать, что еще чуть-чуть – и впрямь что-то внутри взрывом загрохочет, Сукуна все-таки отмирает. Затыкает Кугисаки на полуслове глухим рычанием: – Хватит. Та действительно тут же затыкается. Чуть ошарашенно моргает – все-таки, на считанных близких ему людей Сукуна не так уж часто срывается… да, ладно, сколько бы он ни говорил, что на дух ее не выносит – действительно ведь не выносит! – так уж и быть, мысленно он готов признать, что Кугисаки, может быть, в числе тех немногих людей, на которых ему не совсем поебать. Которых можно по пальцам одной руки пересчитать – и тех будет много. Вслух, конечно же, признавать он этого не собирается. Тем более сейчас, когда в когда в принципе как-то нихрена не до того. Тем более, черт возьми, сейчас, когда Кугисаки всей этой чуши наговорила и внутренности теперь скручивает морскими узлами, а настрое по уровню мрачности проваливается куда-то в гребаный ад – так что прежде, чем она успевает открыть рот и спиздануть еще какую херь. Резко вскакивает Сукуна на ноги и сваливает оттуда. Потому что…

***

…да потому что это все чушь! Каждое вырвавшееся из болтливого рта Кугисаки слово – абсолютная, концентрированная херь, кокой мир еще не слыхивал. За исключением того. Что…

***

Когда Сукуна наконец остается наедине с собой – то понемногу остывает, ощущая, как вероятность взрыва откладывается, как приглушается вспышка ярости, за которой он испуганно пытался скрыться ото всех услышанных слов и от тех выводов, что могут за ними последовать. Но теперь, немного придя в себя, пытаясь мыслить ясно и здраво – он все-таки прокручивает в своей голове эти самые слова и… Ну… Может быть, постепенно приходится ему признать, что, некоторые из них – достаточно близки к правде. То есть, безусловно, они с Мегуми действительно живут вместе. Но это абсолютно нихрена не значит! Просто так было выгодно, нефигово для обоих экономило, а у них уживаться вместе довольно неплохо получается – на взгляд Сукуны, вовсе отлично получается, на самом-то деле. Так что – ну а почему бы, собственно, и да? Они просто друзья. Еще, ладно, может быть, они во время просмотра фильмов действительно иногда обнимаются… или постоянно обнимаются… или просто принимаются тут же обниматься, как только вместе на одном диване оказываются – моментально притягиваются друг к другу, будто противоположные заряды… Но это всего лишь удобно! Уже привык Сукуна к ощущению Мегуми в своих руках, к ощущению этого сильного, крепкого, теплого тела, которому будто в собственных объятиях самое место – а когда его там, в этих руках, нет, он всегда чувствует себя так, словно чего-то жизненно важного остро не хватает. Ну, за исключением тех моментов, когда это сам Мегуми. Тот, кто обнимает Сукуну. Потому что, жилистый, мускулистый и твердый, он также оказывается парадоксально удобным, и лежать на нем очень уютно, невероятно согревающе, и каждый раз накрывает ощущением того, что именно здесь уже ему самому самое место, что нигде больше и не хотелось бы быть, и… Они просто друзья! Также, возможно, Сукуна действительно иногда прикасается к Мегуми. Ну, или чуть чаще, чем просто иногда. Но это ведь лишь какие-то незначительные, мимолетные, повседневные касания! К плечам и предплечьям, к рукам и пальцам, к волосам и скулам – по каким-нибудь обоснованным, объективным причинам! Например, когда у Мегуми рис на подбородке остается – и Сукуна тянется, чтобы убрать… или притворяется, будто там рис, чтобы потянуться… может, при этом борясь с желанием касание задержать хоть на секунду дольше нужного… Скользнуть пальцами дальше – по точеной линии челюсти, по тонким, приковывающим к себе внимание губам, по идеальным крыльям носа, по щетке пушистых ресниц… Восхищаясь, благоговея… Но это же несущественная ерунда! Ему всего лишь нравится – всего лишь нужно – получать физическое подтверждение того, что Мегуми здесь. Рядом. Живой, дышащий и реальный – ведь временами бывает особенно сложно поверить, что он, вот такой совершенный, даже когда раздражающий, действительно существует. Это ничего не значит. Все так делают. Они. Просто. Друзья! А то, что Сукуна несколько месяцев ни с кем не спал… Ну, он этого даже не замечал – зато сучка Кугисаки заметила. Глазастая стерва-сталкерша. Но так-то Сукуна не робот-ебатель, может и передышку взять, блядь – нашла, что критиковать! Не заметил – и не заметил. Не такое уж достойное внимания событие. То, что и сам изрядно охренел, когда после услышанных слов осознал… Это больше ничье долбаное дело. Ну а если он в последнее время все чаще ловит себя на том, что залипает на Мегуми. Что может приняться бессознательно и жадно прослеживать каплю пота, стекающую по его бледной, крепкой шее, ощущая при этом странную сухость во рту. Что зависает, когда видит Мегуми без рубашки – хотя, блядь, тысячу тысяч видел ведь уже, ну. Должен был бы уже давно привыкнуть, черт!.. То есть, в принципе не должен бы быть так уж впечатлен, вообще не должен внимание обращать. Какое ему гребаное дело до всех этих острых ключиц, или выпирающих лопаток, из которых, кажется, должны рваться крылья, или кубиков пресса и виднеющейся внизу живота дорожки волос, которая ведет к… Бля-я-я. Ладно. Возможно – лишь возможно! Также пару раз – или чуть больше, чем пару – Сукуна задумывался о том, каково это было бы. Прижать Мегуми к стене и каплю пота с его шеи слизать. Узнать, какой у этих вечно поджатых губ вкус. Каковы на вкус – и на слух – его стоны. Каково было бы оказаться прижатым к стене самим Мегуми. Как его вечно нечитаемые, холодные глаза потемнели бы от жажды и голода. Как ощущалось бы спуститься руками-губами-языком вниз по крепкой грудной клетке, по кубикам пресса, то той самой чертовой, основательно с ума сводящей дорожке волос… Но. Блядь! Допустим, Сукуна все-таки готов признать, что Мегуми – по чисто объективных критериям! – невъебенно красивая сволочь. Охренительно горячий гребаный мудак. Ничего удивительного, если даже у него самого, абсолютно-несомненно-гетеросексуального, раз-другой-третий-сотый-кхм-кхм мелькнули вот такие мысли. А Сукуна – гетеросексуален. Абсолютно. В этом нет сомнений. У него до Мегуми всегда были только девушки – и только в девушках он оставался всегда заинтересован… Ну, а если и засматривался иногда на парней – то с чисто научной, объективной точки зрения. Никого из них он никогда по-настоящему не хотел. …до Мегуми. Но и с ним – не считается! Да и не то чтобы Сукуна его хочет – он же просто… объективно оценивает! У него же просто есть гребаные глаза, и он умеет ими видеть – что, теперь закрывать их каждый раз, когда Фушигуро Мегуми в поле зрения появляется? Что за абсурд! Они все еще просто. Черт возьми. Друзья! А что это вообще за чушь про щенячий влюбленный взгляд?! Нормально Сукуна на Мегуми смотрит! Как друг на своего друга! Очень гетеросексуально смотрит! Все исключительно платонически, да и вообще… Бля-я-я. Да и вообще – кое в чем Кугисаки все же права, приходится признать. У Сукуны и впрямь давно секса не было. Это все недотрах, да. Надо просто пойти, выебать кого-нибудь, найти кого-нибудь подходящего-согласного-раздвинуть-ноги-радостного-готового. А потом успокоиться на этом, ага. Звучит здраво и логично.

***

Вот только почему-то, по каким-то гребаным причинам – Сукуна не особенно спешит идти-и-ебать. Вместо этого следующие несколько дней он продолжает вязнуть в своих мыслях, раз за разом возвращаясь ко всему услышанному, не в состоянии отмахнуться от этого и перестать уже, черт возьми, наконец думать, лишь глубже и глубже проваливаясь в собственную голову и в гребаную рефлексию. Хотя никогда раньше в принципе за собой таких привычек не замечал! Где Сукуна, профессиональный мудак, отбитый еблан, всегда уверенный во всех своих поступках и действиях – а где какие-то там гребаные рефлексии? Но долбаные слова долбаной Кугисаки заедают в его голове какой-то заевшей кинопленкой – и нахрена не получается теперь выкорчевать и выбросить. Вот кто вообще просил ее свой рот чертов открывать, а?! Но, будто и этого еще недостаточно, будто вселенная, боги-бесы-черты, еще недостаточно над Сукуной угорают – так он еще и постепенно принимается замечать… Всякое. Замечает, что и впрямь слишком уж часто к Мегуми прикасается – и себя одергивает. Замечает, что действительно машинально тянется обнять его, как только ни на одном диване оказываются – и себя одергивает. Замечает, что то и дело инстинктивно выискивает его взглядом – и себя одергивает. Замечает, что, если Мегуми нет хотя бы просто где-то поблизости, все внутри ощущается как-то пустынно, мрачно, тускло, совсем уж никак – и себя одергивает. Замечает, что, стоит лишь ему появиться в поля зрения, на орбите планеты Сукуны, как внутри все тут же вспыхивает высоковольтными лампами и ощутимо теплеет, а губы сами собой в улыбке тянет – и себя одергивает. Замечает, что, когда он рядом, сам накрепко прикипает к нему глазами, отчего-то не в состоянии вот так просто отвернуться – и себя одергивает. Замечает, что, покупая что-нибудь, в первую очередь думает о вкусах Мегуми. И себя, бля, одергивает. Замечает Замечает… Да дохрена всего замечает, чему раньше не придавал значения, что раньше чем-то само собой разумеющимся, частью обыденности и рутины воспринимал – а теперь внимание то и дело цепляется, то и дело детали выхватывает. Вот на черта ему все это, а?! Ебучая Кугисаки!

***

Они с Мегуми встречаются? Чушь! Абсурд! Уж такое Сукуна точно заметил бы! Или все-таки нет?.. Ему отлично, заебись просто жилось в своем отрицании – но потом появилась эта гребаная Кугисаки с ее идиотскими заявлениями, и теперь Сукуна не может перестать замечать, насколько сильно все его существование, кажется, вокруг Фушигуро Мегуми вертится. Ну вот какого черта, а?!

***

При этом мимо самого Мегуми вот эти все его страдания-метания-рефлексии, конечно же, не проходят – всегда был слишком умным и внимательным, засранец такой. А еще он слишком хорошо знает Сукуну. Вероятно, не проходят мимо и изменения в поведении – то, как он то и дело одергивает себя рядом с Мегуми, как начинает меньше касаться, как иногда прямо-таки отшатывается, усилием воли заставляя себя расстояние удерживать. Что оказывается просто неебически сложно! При этом Сукуна отлично понимает, что начинает странно себя вести, что ходит куда мрачнее обычного, что принимается на ровном месте, совсем уж беспричинно грубить и взрыкивать – самое ужасное, что сильнее всего это как раз выплескивается на Мегуми. Как на того, с кем они вместе живут. Впервые в самом этом восхитительном факте появляется какой-то недостаток – и причиной этому лишь сам Сукуна. Потому что, пожалуй, ему бы сейчас действительно на расстоянии от Мегуми побыть, чтобы его мозг успокоился, а он сам перестал херней страдать и ебланить, бля! Но, в то же время – только мысль о расстоянии между ними вызывает ужас и горечь. Непринятие и отторжение. Да Сукуна обожает жить вместе с Мегуми, лучшее гребаное решение в его гребаной жизни – лишиться этого даже ненадолго из-за всего нескольких слов какой-то там Кугисаки и собственного сознания, которое теперь отказывается оставлять его в покое? Нет уж! Ни за что! Но по итогу этого уже к концу второго дня всех этих гребаных рефлексий Мегуми все-таки осторожно спрашивает: – У тебя что-то случилось? – и искренне беспокойство, звучащее в оттенках его всегда ровного, безэмоционального голоса; искрящееся в его зачастую нечитаемых, холодных, но все равно таких красивых, завораживающих глазах… Последнее – просто объективный факт! Бля. В целом – не делает это беспокойство все хоть сколько-нибудь проще. – Заебись у меня все, – в результате отвечает Сукуна куда резче, чем планировал, раздраженный лишь на самого себя и на собственный идиотизм – так что тут же, собственные интонации будто со стороны услышав и остро о них пожалев, опасливо на Мегуми взгляд бросает. Не обидел ли? В общем-то, обычно ему совершенно поебать, кого там мог своими словами-интонациями обидеть или оскорбить – переживут как-нибудь. А если и нет – не его гребаные проблемы. Но Мегуми, конечно же – исключение из этого железного правила. Он вообще – исключение из многих мудацких правил мудака Сукуны. Восхитительное исключение. Тем не менее, сам Мегуми, совершенно не выглядя обиженным или оскорбленным, только плечами пожимает спокойно – но одновременно с этим совсем не равнодушно. Скорее, с видом… …ладно. Как хочешь. Подождем, пока ты дойдешь до края и тебе сорвет крышу. Мягко фыркнув в ответ и глядя на него, такого невозмутимого и понимающего, не давящего, не допытывающегося, но при этом готового выслушать, если нужно – Сукуна ощущает мощный прилив тепла и нежности там, за ребрами… Но тут же встряхивается, старательно их оттуда прогоняет. Ну уж нет. Неа. У них все чисто платонически.

***

Они. Просто. Гребаные. Друзья!

***

Проблема только в том, что Сукуне, самому-гетеросексуальному-гетеросексуалу-среди-всех-гетеросексуалов-мира-мать-вашу. Все хуже, и хуже, и, нахрен, хуже удается в это хоть сколько-то верить. Вот кто вообще просил Кугисаки рот открывать, а?! Надо ей зашить его! Забить гвоздями, к которым у нее иррациональная привязанность!

***

В таком ритме проходит еще день-другой, в течение которых сам Сукуна все сильнее загоняется, обращенный на него взгляд Мегуми становится все более обеспокоенным, хотя он – как всегда понятливый, вежливый и тактичный – вопросов больше не задает. А где-то на фоне щерится Кугисаки, наверняка наслаждаясь страданиями Сукуны и гиеной вовсю гогоча. Почему он до сих пор шею ей не свернул, а?! …а, ну да. Потому что Мегуми же расстроится, черт. Он все ждет, и ждет, и ждет, когда уже отпустит наконец, когда уже эти идиотские мысли улетучатся из его идиотской головы, когда уже получится хотя бы попросту на что-то другое переключиться… вот этого так и не происходит. Кажется, все только усугубляется и усугубляется. Кажется, Сукуна только сильнее и сильнее вязнет во всяких рефлексиях, которые ни к каким толковым выводам и результатам все равно его не приводят – хотя так-то он и не уверен, хочет ли на самом деле до этих выводов добраться. Лишь отчетливее и отчетливее ощущает себя потерянным, непонимающим, даже разбитым – также яростным, потому что пытается все это бесконтрольно и привычно за злостью скрыть. А еще – он начинает скучать. Отчаянно скучать по Мегуми, скучать по их объятиям на диване, по ощущению его в собственных руках и по ощущению его рук на себе, по мимолетным касаниям к нему, по возможности не одергивать себя рядом с ним постоянно и вести также свободно, как раньше, по их беззлобным, поддразнивающим перепалкам и разговорам, которые иногда длятся совсем незаметно улетучивающими часами. Потому что теперь они практически не говорят. Из-за Сукуны, конечно, который любые попытки бесед сводит к тому, что бессознательно рычит, огрызается, ненавидя себя за это, ощущая, как вина за это горечью забивается в горло. Осознавая отлично, что Мегуми совершенно такого не заслужил – и видя все больше непонимания и горечи на дне его искристых радужек в ответ на все это. Бля! Но что с этим делать, как справиться, каким образом вернуть все к тому, что было раньше – восхитительно же было, черт! – он не представляет. В общем-то, Сукуна всегда знал, насколько важной и огромной частью его жизни является Мегуми – или думал, что знает. Потому что теперь, когда их общения стало существенно меньше, когда появилось ощущение зависшей между ними стальной стены, которая лишь плотнее и непробиваемее становится – от тоски и безысходности скулить хочется. Дни становятся серыми, стылыми, бессмысленными. В грудину забиваются мощные отголоски мрака и пустоты. Взгляд то и дело, сколько себя ни одергивай. К Мегуми обращается. Только теперь вместе с теплом и светом, которые разливаются за ребрами, стоит посмотреть на него – в сами ребра также вгрызается что-то отчаянное и безнадежное, безысходное, потому что все яснее начинает казаться, что, если так продолжится. То Сукуна к чертям все разрушит. Разрушит их дружбу какой-то совершенно непонятной ему самому, творящейся в голове ебаниной – а каким образом существовать тогда дальше, без этой дружбы, без Мегуми и близко себе не представляет. Появившееся между ними теперь расстояние так отчаянно хочется, так отчаянно нужно сократить. Но проблема в том, что лишь сам Сукуна – причина этого расстояния. Лишь сам он это гребаное расстояние между ними и устанавливает – хотя на самом деле максимально далек от желания этого. Просто теперь, когда замечает все то, чего совершенно не замечал раньше, на что совершенно внимания не обращал – не представляет, как перестать это делать. Как вернуться к точке отсчета, где был уверен, что это. Только проявления дружбы.

***

Ведь это действительно только дружбы проявления! Или?..

***

Да ну бля же!

***

Но затем, по истечении третьего дня, они всей их небольшой компанией решают сходить в клуб – а Сукуна тут же заставляет себя хотя бы немного внутренне встряхнуться и думает, ага, круто. Охренительно просто. Может, вот это как раз то, что ему сейчас нужно – почему только сам раньше не додумался? Выпить. Разгрузить мозг – в принципе из него наконец, бля, выбраться. Выбраться из своих ебучих мыслей-рефлексий и расслабиться… Расслабиться нихуя не получается. Нихуя не получается ровно с того ебучего момента, когда Сукуна видит танцующего Мегуми – и все. И финиш. И мир тут же летит под откос да куда-то в бездну. И вся его гетеросексуальность разлетается вдребезги, а осколки отправляются на свалку, где им самое место. Потому что танцующий Мегуми – это… Это. А ведь поначалу все относительно неплохо шло, бля! Они завалились в клуб, нашли себе свободное и отдаленное место – насколько это вообще в забитом людьми, грохочущем битами помещении возможно, – немного выпили, Сукуна даже и впрямь начал постепенно расслабляться. Ровно настолько, чтобы хаос мыслей в его голове наконец чуть-чуть затих, уступая все тем же грохочущим битам. Позволяя ему хотя бы немного забыть, а какого черта он вообще загонялся-то. Им с Мегуми даже удалось поговорить в привычных для них беззлобно-едких интонациях. Подтрунивая друг над другом, поддразнивая друг друга так, будто этих последних дней и не было, будто все в полном порядке и хрень в голове Сукуны не рушит все теперь к чертям. Как же, черт возьми, по этому все-таки истосковался! Отпустив себя наконец и перестав ежесекундно одергивать – он вновь принялся свободно наблюдать за Мегуми наблюдать, принялся жадно глазами его пожирать… то есть, исключительно адекватным, здравым, ничего не значащим образом на него смотреть, конечно же, чего в принципе не позволял себе вот уже несколько дней. Вот какой же он все-таки… Во всем этими своими и острыми скулами, и тонкими губами, и широкими плечами, и узкими бедрами, и длинными ногами – и гребаными ярко сверкающими даже в полутьме клуба глазами. Ух! Такой, что взгляд от него не оторвать и слов подходящих, достаточно мощных для описания не подобрать – и это, конечно же, исключительно объективный факт. Вот только мимо внимания Кугисаки, кажется, это пристальное внимание Сукуны по отношению к Мегуми совсем не прошло – потому что в какой-то момент он вдруг поймал на себе ее какой-то слишком уж понимающий, хитрый взгляд, который явно не предвещал ничего хорошего. Так оно, в общем-то, и оказалось. Потому что уже в следующее мгновение она уже вдруг подскочила к Мегуми – и утащила его на танцпол. Вот тут-то все в бездну и полетело на полной скорости. Вот тут-то Сукуна и попал так масштабно, что не выбраться, не выкарабкаться. Вот тут-то и наступил апокалипсис, армагеддон, взрыв сверхновой, поглотившей всю вселенную. А все это опять и снова. Конечно же. Из-за ебучей Кугисаки! Потому что, если до этого он, наблюдавший за Мегуми и из-за одного лишь этого уже понемногу сходящий с ума – и мог кое-как себя контролировать. В отрицание уходить. Очевидное игнорировать. Притворяться, будто ничего, ничего, ничего, бля, не значит ни его собственное пристальное внимание, ни то, как сердце въебывается в ребра, а в глотке пересыхает, ни то, насколько же по нему всего за несколько дней истосковался, изголодался, соскучился, соскучился, соскучился. А ведь они при этом даже видеться-то не переставали! Но ебланящему Сукуне все равно так отчаянно Мегуми не хватало, что до сорванных в отчаянном вое легких. Но – теперь? Когда видит его там, на танцполе? Теперь все возможные тормоза и предохранители срывает уже полностью, без возможности восстановления. Тут же, стоит только взглядом к видению перед собой прикипеть – и оторвать глаз уже оказывается невозможно, и Сукуна замирает, восторженный, благоговеющий, с обрывающимся в пропасть и подлетающим к небесам сердцем. Едва ли дышащий, едва ли существующий. Ощущающий себя таким живым, как в принципе никогда прежде. К этому моменту Мегуми тоже немного выпил и движется не совсем в такт музыке – плавнее, спокойнее. Будто его в принципе мало волнует мир вокруг. Будто весь мир одному ему принадлежит. Больше божество, чем человек. Такой яркий и прекрасный, восхищающий и нереальный, что в толпе вокруг него выделяется отчетливо, как мрачно сияющее солнце. Так, что всех остальных Сукуна вовсе перестает замечает. Во всем клубе – есть лишь Мегуми. Во всем гребаном мире – есть лишь Мегуми. Во всем долбаном космосе – есть лишь, черт возьми, Мегуми. А лишь где-то на самых-самых задворках этого космоса – восхищенно наблюдающий за ним Сукуна. Пальцы начинает колоть от потребности коснуться этого сильного, гибкого тела. В горле вдруг пересыхает, там на мили и мили, на световые годы – лишь пески нуждающихся в Мегуми пустынь. Сердце колотится в ребра до того мощно и настойчиво, что Сукуна уверен – сейчас проломит, в знакомые надежные и крепкие руки из разъебанной грудины выскользнет. А когда Мегуми вдруг безошибочно находит его взглядом – эти охренительные глаза, темные, мрачные, затягивают в себя Сукуну, затягивают его к своим прекрасным, ласково-оскаленным бесам, в свои восхитительные, раскрывающие объятия преисподние. Это ощущается исцелением и разрушением, это ощущается так, будто еще секунда – и он падет, одновременно взлетая. Это ощущается, как мгновение, к которому он все свое существование шел, и… И у Сукуны дергается член. Ебаный нахуй. Ладно. Ладно. Кажется, время для отрицания, игнорирования, самообмана – истекло, пора бы уже признать очевидное. Возможно, Сукуна все же не настолько гетеросексуален, как он думал. Но все нормально. Все отлично нахрен. Он никогда не был гомофобом – по крайней мере, чужая ориентация его не волнует и блевотных позывов лгбт-пары никогда не вызывали. Просто… Просто Сукуна даже близко не думал, что это относится конкретно к нему. Зависать с девушками проще – не нужно ни перед кем объясняться и оправдываться, никаких тебе утомляющих каминг-аутов, и если есть выбор – то почему бы не выбрать путь полегче? А Сукуна вдруг осознает, что, кажется, и впрямь именно выбирал. Нет, девушки его определенно привлекают – но… но он, похоже, осознанно выбирал не замечать, что его также привлекают и парни. Лишь сейчас, в эти самые секунды – наконец по-настоящему все осознает. Дальше бы продолжил выбирать, если не Мегуми. Если бы не Кугисаки с ее длинным языком. Ох блядь.

***

Ох блядь.

***

Пожалуй, если бы дело касалось кого-то другого – Сукуна тут же обратно в свое отрицание зарылся бы. Снова выбрал бы легкое. Простое. Зачем что-либо усложнять, правда ведь? Да вообще, наверное, так далеко в своем осознании не добрался бы, чтобы из отрицания хоть немного по-настоящему. Ощутимо выбраться. Никто другой в принципе всех этих лишних усилий, всех этих утомляющий сложностей по определению не стоил бы. Но. Это ведь Мегуми. Единственный, кто того стоит. Единственный, кто стоит вообще всего. Самый близкий человек, который у него когда-либо был. Самый дорогой человек, который у него когда-либо был. Человек, которому он доверяет, абсолютно и безоговорочно – так, как никогда и никому не доверял, даже себе самому. Человек. Которого Сукуна хочет. Хочет, как никого и никогда не хотел – как, кажется, никогда и никого не захочет в принципе. Потому что то мощное притяжение, которое ощущает здесь и сейчас… да он ведь вообще не подозревал, что так тащить к кому-то может! Не представляет, каким образом ему до сих пор удавалось отрицать и игнорировать – но теперь, в настоящие секунды-вечности, восхитительные и пугающе, это кажется уже невозможным. Да попросту этого и не хочется. Блядь. Блядь. Блядь. …твой парень, – проносится в голове эхом голос да-чтоб-тебя Кугисаки. А Сукуна вдруг осознает, что не просто хочет Мегуми – что по-настоящему хотел бы этого. Хотел бы, чтобы эти слова и впрямь можно было произнести в его адрес относительно самого Сукуны, чтобы было право, были основания, было разрешение вот так Мегуми называть. Ведь притяжение к нему – оно не только на физическом уровне, на уровне жажды-голода. А вообще на всех уровнях, какие только можно себе вообразить. На уровне тела, на уровне инстинктов. На уровне души. На уровне дурного сердца, которое так настойчиво в родные руки просится – а может, совсем не дурного, может, сердце Сукуны, на самом-то деле, намного умнее его самого, ведь оно давно уже просится, давно уже пытается прокричать ему сбитым ритмом истину. Просто сам Сукуна, еблан такой. Слушать отказывался. И. Черт возьми. Это того стоило бы. Стоило бы того забить на свою показательную гетеросексуальность. Стоил бы того утомительный каминг-аут. Стоило бы того держаться за руки с Мегуми на людях – чего Сукуна, в общем-то, и с девушками никогда не делал, просто потому что ну сопливое дерьмо же. Но – с Мегуми? С ним Сукуна хотел бы всего. Абсолютно всего. Сопливого, сентиментального, розово-слащавого, всего того, чего никогда не понимал, всего того, что всегда вызывало лишь отвращение и блевотные позывы – а здесь и сейчас вдруг кажется жизненно необходимым. Потому что Мегуми для него – все, а с ним, как следствие, и хочется… …всего. Всего. Всего. Его вдруг настойчиво тянет рассмеяться от того, каким простым и легким оказывается ответ. И как он только не замечал? Какого хуя не замечал – или попросту боялся замечать? И как давно это продолжается… Сукуне кажется – очень, очень давно. Может быть, еще с тех, когда они мелкими еще были и только познакомились. Потому что с тех пор Сукуна к Мегуми прилип. А отлипать теперь. Очевидно. Не намерен.

***

Вокруг тебя мой мир вертится… …думает Сукуна восхищенно и благоговейно, на Мегуми глядя – и одного лишь его видя, замечая. Это так правильно, так нужно. Это так пугающе-восхитительно. Что иначе. Кажется. Попросту не могло бы быть.

***

Завороженный и очарованный, пропадающий в моменте, накрываемый по макушку и дальше, и выше, и прекраснее, и разрушительнее этим новым, но так идеально вписывающимся в собственный мир осознанием. Уже Сукуна даже почти делает шаг вперед. Туда. К Мегуми. Прикоснуться. Притянуть к себе. Ведь тащит же к нему так мощно, так идеально и так правильно – и осознанием этого оглушает, но в то же время не оглушает абсолютно, ведь Сукуна, пожалуй, знает уже давно, просто предпочитал не осознавать, не видеть, не замечать. Поддаться этом притяжению так легко и так нужно. Чтобы сделать Мегуми своим. Или самому стать его. Ох, – вдруг особенно ясно, отчетливо понимает он. Действительно ведь так невероятно счастлив был бы, если бы тот и впрямь захотел сделать его своим, если бы присвоил и клеймил, если бы собственнически зарычал, к себе прижал и ни к кому больше не подпускал. Сидеть верно и преданно у ног Мегуми, коленопреклоненным, ему молящимся. Как идеальный вариант для того, чтобы провести вечность. Хотя Сукуна отлично знает, что тот никогда ничего подобного не потребовал бы – это не отменяет того, что он сам чертовски к этому готов, чертовски этого хотел бы вот прямо сейчас, глядя на него в эти самые секунды. Глядя на божество, достойное коленопреклонения и молитв себе. Потому что с Мегуми хочет Сукуна всего, всего, всего. Любых доступных вариантов. Чего бы только тот ни захотел в ответ…

***

…именно на этом моменте, именно на последней мысли – он вдруг резко замирает на полушаге, вперед полноценно ступить так и не успев, когда по макушке мощно огревает еще одним осознанием. Теперь уже не разрушительно-прекрасным, пугающе-правильным, единственно-нужным. А отдающим тошной и горечью, проходящимся болью по изнанке. Да, сам Сукуна всего этого определенно хочет. Но хочет ли – Мегуми? Это Кугисаки выдала идиотскую теорию о том, что они ведут себя так, будто встречаются – говоря все таким образом, будто они действительно встречаются, – а Сукуна вот до ее слов вовсе нихрена не замечал. Замечал ли Мегуми? А если и замечал – ведь он невероятно внимательный и проницательный, из них двоих явно Сукуна отвечает за внутреннюю слепоту и непрошибаемый идиотизм. То, возможно, его лишь забавляло, каким образом они, будучи друзьями, друзьями – просто друзьями, черт возьми, – со стороны и впрямь выглядят, словно… Словно пара? Вдруг это становится желанием, потребностью, необходимостью, чем-то, без чего дышать кажется впредь невозможным – не просто со стороны так выглядеть, а на самом деле парой быть. Стать и остаться. Как вообще можно было раньше не понимать и не замечать, если теперь без этого ощущается невозможным жить, даже просто существовать? А слово друзья вдруг накрывает мощным приливом боли. Прямо сейчас Сукуна готов ко всему. Готов целому миру противостоять, на весь мир прокричать, что он-то, оказывается, не так уж гетеросексуален, как думал – или как предпочитал думать. Особенно, если дело касается одного конкретного Фушигуро Мегуми. Для него Сукуна такой, такой невероятный гребаный гей. Вот каким образом умудрялся игнорировать, а? Как так вышло, что лишь после слов болтливой Кугисаки до него начало доходить? Кажется, в самообмане и отрицании он даже еще более хорош, чем думал сам о себе годами – но сейчас, в эти самые секунды, вдруг все же так отчетливо осознает, почему вообще предпочитал отрицать. Ведь есть также и то, к чему Сукуна не готов совершенно. Не готов он к отвращению и презрению в глазах Мегуми. Не готов к ненависти в прекрасном огне преисподних этих ярких радужек. Не готов к стылому равнодушию и простреливающим навылет ледяным иглам. Не готов к его твердому и категоричному отказу. Не готов к тому, что он тактично и вежливо Сукуне разъяснит, почему тот непроходимый еблан, если в принципе решил, будто у него есть хотя бы один гребаный шанс. Не готов к возможности того, что их дружба разрушится – может быть, вот это просто-друзья прямо сейчас и горечью-болью, но все равно остается чем-то невероятно ценным, чем-то, что так, до одури страшно потерять. Что он будет делать, если лишится даже этого? Если Мегуми вовсе из его жизни исчезнет, испарится, вычеркнет самого себя? Растекшееся по грудной клетке тепло застывает. Обмерзает. А Сукуна вместо того, чтобы приблизиться, как хочется, как нуждается, как потребностью воет, как всем нутром тащит мощно и сильно, тащит инстинктами, тащит телом-душой-сердцем к тому, кто единственно необходим. Напротив – отступает на шаг. На еще один. Нет, он не может этого сделать. Не может приблизиться. Не может рискнуть – не тогда, когда этот риск способен стоить Сукуне всего. Пока взрывы за клеткой костей обращают его внутренности в окровавленные и пепельные руины, он разрывает зрительный контакт, который они с Мегуми до сих пор удерживали – по ощущениям, ради этого вырывает и выблевывает половину своих кишок. После чего разворачивается на сто восемьдесят…

***

…и возвращается к тому охренительно гениальному – вообще нет – плану, который появился в его голове еще в тот самый день, когда стерва Кугисаки вообще открыла свой гребаный рот и все внутри у него к чертям через мясорубку пропустила. Возвращается к плану, который основывается на мысли о всего-лишь-недотрахе – и исправлении этого факта. Просто Сукуне нужно вернуть все туда, где оно было изначально. Нужно откатить систему до исходной точки. Нужно найти кого-то для подтрахаться – и все будет нормально. Охуенно будет, бля. А все то, что у него к Мегуми – тут же схлопнется и исчезнет. Исчезнет, чтобы их дружбу не разрушить. Исчезнет, ведь это же наверняка всего лишь временное помешательство, небольшое, легко исправляемое помутнение рассудка, которое скоро пройдет и точно не стоит того, чтобы из-за этого лишиться вообще всего. Чтобы из-за этого лишиться Мегуми. Звучит охренительно убедительно. Звучит просто заебить. Звучит, как охуенно правдоподобный план, ага. Звучит…

***

…звучит так, что Сукуна сам себе не особенно верит. Совершенно себе не верит. Но какие у него, нахрен, варианты?

***

Так что продолжает говорить себе, будто это сработает, будто то, что у него к Мегуми – на самом деле не значит ничего особенного, будто он просто умудрился за какие-то считанные секунды надумать себе черт знает чего, к реальности наверняка отношения не имеющего. Будто ощущение руин вместо внутренностей из-за того, что отступил, что ушел, что не стал рисковать, что струсил, струсил, с струсил – это… Это ерунда. Это точно пройдет. Вообще речь вовсе не о трусости – а о здравомыслии, да. Тот выбор, который Сукуна сделал – единственно верный, это никаким сомнениям не подлежит. А план его точно сработает – его по итогу отпустит, морок схлынет, так что они вновь вернутся к тому, как все было еще совсем недавно, а Мегуми даже не поймет, насколько близок Сукуна был к тому, чтобы все разрушить. Об этом его временном помутнении даже не узнает. Да. Точно. Так будет лучше всего. Верить во все это получается все хуже и хуже – но он все равно упрямо продолжает себя убеждать, черт возьми. Поэтому Сукуна, твердо решив своему ебланскому плану следовать, пытается выцепить взглядом из толпы кого-нибудь подходящего – на мгновение даже задумывается о том, чтобы присмотреть к какому-нибудь парню. Ну, раз уж себя не таким уж гетеросексуалом осознал – и проблем с этим у него никаких нет. А для того, чтобы просто потрахаться с кем-то, по ободному согласию к обоюдному удовольствию, и тут же разбежаться, чтобы никогда больше не видеться, даже не вспоминать друг о друге – никаких утомительных каминг-аутов делать не нужно. Так что – ну а чоб и нет-то, собственно? Что, на одном только Фушигуро Мегуми свет клином сошелся, бля? Может, Сукуну вообще и потянуло к нему только потому, что на самом деле давно уже хотелось мужика какого-нибудь трахнуть – но все равно продолжал себя в собственной гетеросексуальности упрямо убеждать… От таких мыслей он морщится и хочет тут же самого себя чем-нибудь тяжелым огреть. Нет. Это же Мегуми. То, что к нему – точно не может быть притяжением, основанным исключительно на латентном гействе Сукуны. …а простым недотрахом, значит, может быть, а, Рёмен? В какие ебени укатилась твоя логика, придурок? – отзывается в очередной раз ехидством внутренний голос – а Сукуна в очередной раз старательно его игнорирует. Старательно игнорирует то, насколько он прав. Старательно игнорирует – потому что отказывается думать о том, чем же тогда притяжение к Мегуми является… хотя на самом деле и так ведь уже все понял, верно? Еще недавно говорил себе, что ни в какое отрицание больше не провалится, разве нет? Мало того, что трусливый придурок. Так еще и лживый придурок. Впрочем, как показывает практика – в лжи самому себе Сукуна невъебенно хорош, рекордно долго же в самообмане своем существовал. Правда, теперь уже больше самому себе же не верит ни черта – но все равно признавать это отказывается. Но все равно об этом предпочитает не думать. У него цель – забыться и переключиться, гребаного Фушигуро Мегуми из головы выбросить, а не думать о только еще, нахрен, больше. Тем более, что попытки присмотреться к парням – все равно ни к чему толковому не приводят. Даже когда взгляд скользит по объективно горячим, вполне подходящим кандидатам его возраста, которые, уловив на себе взгляд Сукуны – тут же реагируют явным воодушевлением, принимаются многозначительно ухмыляться и подмигивать. Потому что, кажется, гей-радар у него очень даже в наличии и неплохо работает… ну, или же охренителен он настолько, что даже убежденные натуралы не остаются равнодушными, ха. В любом случае. Все, что ощущает ответно – это сплошное равнодушие. Вот только абсолютно ни черта не меняется, и когда он возвращается к своим гетеросексуальным истокам – потому что и куда более привычные для него варианты, реагирующие на проблеск внимания с его стороны с еще большим воодушевлением, притягивают ровно настолько же. То есть, не притягивают совершенно, хотя бы отдаленно не вызывают в нем даже искры интереса. Бля. Бля. Бля. Да что с ним не так вообще? Гребаный Фушигуро Мегуми что, к чертям его сломал?! Какого хрена, на кого бы взгляд ни падал, любого пола, возраста Сукуны или старше, неважно, насколько соблазнительного и горячего, с каким все возрастающим уровнем воодушевления на его мимолетный взгляд реагирующего – но все равно. Раз за разом. Мысли возвращаются к Мегуми там, на танцполе. Больше похожего на божество, которому нужно бы поклоняться – чем на обычного смертного; ярко полыхающего мрачным солнцем в полутьме зала, полыхающего для Сукуны так, что в любой толпе без проблем взглядом его выцепил бы. Горячего и охренительного настолько, что в принципе никто сравниться не сможет. Что все остальные – блекнут, сереют, совершенно внимание не притягивают, кажутся безвкусными картонками, пустующими манекенами, не нужными, лишними, когда весь мир сфокусирован лишь на одном-единственном стоящем того человеке. Черт возьми! Но Сукуна зло на самого себя рычит – и все равно упрямо придерживается своего ебланского плана. Отказывается так легко сдаваться. Так что очень скоро он все-таки выцепляет одну девушку из толпы. И та тут же ему на шею принимается вешаться, стоит только немного внимания ей уделить. И Сукуна утаскивает ее в уголок потише. Прижимает к стене. Засасывает. А под закрытыми веками у него – один лишь Мегуми. Мегуми. Мегуми. Один лишь Мегуми, с его восхитительно острыми скулами, с его залипательно тонкими губами. Один лишь Мегуми, с его невероятными, яркими и пронзительными, искрящими звездами глазами, в которых пропадать, пропадать, пропадать вечность. Один лишь Мегуми, с жесткими, твердыми изгибами его охренительного тела, так идеально ощущающегося в объятиях Сукуны. Мегуми. Мегуми. Мегуми. В какой-то момент Сукуна, ощущая себя совершенно в происходящем не заинтересованным, ощущая лишь сплошное равнодушие, пока на него старательно вешаются, смутно осознает, что у девушки перед ним – чернильно-черные волосы. Тонкие черты худого лица. Глаза очень знакомого оттенка – но все равно не того же самого; слишком мутные, слишком грязные. В принципе Сукуна не уверен, есть ли вообще в этом мире цвет, который смог бы повторить охуительный оттенок глаз Мегуми. Вдруг он понимает также, что, если очень-очень напряжет память – то можно уловить, что все его на-одну-ночь еще до того, как трахаться вовсе перестал… были со схожими параметрами. Все – бессмысленные попытки замены, которые он, кажется, подсознательно искал; сплошь серые, ничего не стоящие подделки ровно настолько же, как и прямо сейчас. Ебаный ты ж нахуй! Но Сукуна все равно пытается. Правда пытается погрузиться в это. Правда пытается отвлечься. Правда пытается Фушигуро-гребаного-Мегуми из своей головы выбросить… Но ни черта – вполне предсказуемо – не срабатывает. Ему не удается не то, что в момент погрузиться – даже хоть сколько-нибудь, хотя бы отдаленно удовольствие ощутить. Перед ним тут радостно готовы ноги раздвинуть, выражая это вообще всеми гребными доступными способами – а он по-прежнему ощущает лишь равнодушие. Безразличие. Холод. Даже все сильнее накатывающее отвращение. Отвращение и к этому моменту, к самому себе за то, что пытается Мегуми заменить, тогда как заменить его попросту невозможно. На того, кто перед ним – поебать максимально и даже мысль о том, чтобы зайди дальше, вызывает тошноту. С каких пор перспектива неплохо траха вызывает у Сукуны тошноту? Нет, что-то в нем определенно Фушигуро Мегуми к хренам сломал! Но дело в том, что и чинить ведь не хочется совершенно, не хочется пересиливать себя и все попробовать проблему своего недотраха решить – а на черта вообще, если вот даже не хочется, а? Это бессмысленно. Это ненужно. Это нет никаких причин продолжать. И когда он уже хочет свои попытки бросить. Когда уже собирается…

***

Вдруг Сукуна слышит какой-то сдавленный, сломленный звук сбоку от себя – и еще до того, как от девушки отшатывается. До того, как поворачивается. До того. Уже знает он, что именно – кого именно – увидит. Это Мегуми. Конечно же, это Мегуми, который смотрит на Сукуну огромными, широко распахнутыми глазами. Конечно же, это Мегуми, в ярких радужках которого плещется столько боли и горечи, что захлебнуться в них, задохнуться. Конечно же, это Мегуми, присутствие которого ощутил сначала нутром – а потом уже увидел. Конечно же, это, черт возьми, Мегуми, потому что, с удачей Сукуны? Кто еще это мог бы быть?! Блядь. Он проебался. Так, так сильно проебался. Они застывают на мгновение-другое, сцепившись взглядами, пока весь мир отходит на второй, десятый, совершенно неважный план, и биты клубной музыки обращаются тяжестью молчания между ними – а Сукуна, у которого сердце почти-панически забивается в глотку, бесполезно открывает и закрывает рот, не зная, что тут, нахрен сказать-то. Его и без того ясный, совершенно не затуманенный происходившим только что мозг становится совсем кристально-чистым – но это ни черта не помогает ему в том, чтобы правильные слова подобрать и понять, что теперь делать. Только близости к панике топит сильнее и сильнее. Черт! Тем временем взгляд Мегуми уже заковывает в льды Арктики, пряча среди них горечь и боль – можно было бы решить, будто и вовсе померещилось, если бы Сукуна не знал его слишком хорошо, если бы не был абсолютно уверен в том, что увидел. А сам Мегуми хриплым, незнакомым голосом говорит: – Простите, что помешал. Затем резко разворачивается на сто восемьдесят, тут же, без промедления, никаких ответов не дожидаясь – уходя чеканным, твердым шагом. Застывший же Сукуна, глядящий в сильную, стальной жердью выпрямленную спину, тупит и рушится всего долю секунды прежде, чем наконец срывается за ним следом – но тут его вдруг тормозит хватка на руке. Истерично-обиженное: – Ты же не оставишь меня так? Бросает Сукуна всего один взгляд, даже ничего не говоря – еще тут слова тратить, бля – и этого хватает, чтобы хватка разжалась, и девушка испуганно отшатнулась. Моментально он бросается в толпу – но Мегуми уже в этой толпе растворился. Ступая вперед, принимается Сукуна судорожно, отчаянно оглядываться вокруг, ощущая себя все более и более близким уже к неприкрытому ужасу – но знакомой макушки нет, нет, нет. Толпа волнами расходится перед ним – а он едва ли это замечает, продолжая высматривать, выискивать, чувствуя, как тревога все настойчивее и острее в кадык бьется. Не мог же Мегуми так быстро уйти, из поля зрения исчезнуть? Не может же все вот так в один миг разрушиться?!

***

…но что в принципе должно разрушиться. Если. Как ты сам утверждаешь. Между вами ничего и нет? – принимается ехидничать внутренний голос.

***

А Сукуна от неожиданности даже на какое-то мгновение ошарашенно замирает – потому что, ведь правда. Чтобы там ни говорила ебучая Кугисаки – на самом деле они с Мегуми не встречаются. Они просто гребаные друзья. С чего бы случившееся могло разрушить всего лишь дружбу? С чего бы ему в принципе так реагировать на увиденное? Почему Сукуна чувствует себя настолько виноватым и проебавшимся, если он, рассуждая объективно – не сделал ничего, на что бы у него не было полного и абсолютного гребаного права? Ведь они с Мегуми ничего друг другу не обещали, ведь между ними нет никаких обязательства. Даже если отчаянно хотелось бы, чтобы были. Пусть и осознал Сукуна это каких-то гребаных полчаса назад. Но почему тогда Мегуми, рациональный и здравомыслящий, невероятно редко позволяющий себе по-настоящему открыто эмоции выказывать. Вдруг отреагировал так? Ведь Сукуна уверен, что действительно увидел боль и горечь в его глазах прежде, чем тот успел скрыть их за вековыми льдами – такое точно не могло ему лишь померещиться! Он слишком хорошо знает Мегуми и научился отслеживать отголоски эмоций. Не могло померещиться и то, как мощно и разрушительно срикошетило этим взглядом по собственной диафрагме – ведь его боль всегда была важнее собственной. Всегда била – мощнее собственной. Тогда почему, черт возьми? Впрочем, прямо сейчас это второстепенно – так что Сукуна очень быстро, моментально от лишних в эти секунды мыслей отряхивается. Почти сразу опять с места срывается. Ощущение проеба все равно ведь никуда не уходит – тем более, что он действительно проебался, не нужно было этого делать, тупой, бессмысленный, ублюдский план, который все равно нихрена не сработал. Не мог сработать. По итогу Сукуна лишь отвращение к самому себе ощущает. Невозможно заменить Фушигуро Мегуми какими-то серыми, гнилыми подделками, невозможно заменить его в принципе – он должен был это знать. Действительно же знал. Но все равно продолжал следовать своему ебланскому плану – как, ну, еблан. Теперь важнее всего найти Мегуми и сделать все, лишь бы боль и горечь из этих прекрасных, удивительных глаз прогнать по-настоящему, а не лишь позволить им за арктическими льдами скрыться. Поэтому Сукуна вновь вперед ломится. Вновь судорожно вокруг себя оглядывается. Только бы найти. Только бы.

***

А потом он вдруг вспоминает кое-что – как вспышка гребаного озарения – и тут же, за догадку зацепившись, целеустремленно отправляется в небольшой бар, к клубу примыкающий. Тот неприметный и о нем мало кто знает. Там обычно тихо и спокойно. И…

***

Именно там Сукуна наконец и обнаруживает Мегуми, сидящего за барной стойкой и планомерно в себя стопку за стопкой опрокидывающего. Из него вырывается тихий-тихий, полный облегчения выдох – нашел. Все-таки нашел. Облегчение в принципе накатывает такой мощи, что кажется, сейчас на пол – и под пол – опрокинет. Единственная причина, почему его вообще отыскать удалось – этот факт того, что Сукуна знает Мегуми. Знает – да, он не против иногда сходить в какой-нибудь клуб, с социализаций у него все в порядке, равно как и с чувством юмора или умением веселиться. Только на первый взгляд может показаться, будто Мегуми – безэмоциональный и ледяной. На самом же деле – чертовски от этого далек. Просто отлично умеет свои эмоции скрывать и мало кому настоящего себя, галактики внутри себя показывает – это право еще нужно заслужить, зато, если все-таки заслужить. Можно ощутить себя благословленным. Это Сукуна знает точно – потому что именно таким себя и ощущает из-за того, что однажды Мегуми все же к себе его подпустил. Что позволил ему своим другом стать, позволил увидеть, сколько всего прекрасного внутри него сокрыто, целый гребаный космос – и вечности не хватит, чтобы изучить. Все это – попросту бесценно. Но – совершенно не отменяет того, что он все-таки предпочитает держаться в тени, не фанат чужого внимания, пусть и может таковое терпеть, и, после продолжительного общения с кем-либо, вообще пребывания среди людей, ему нужна передышка, нужно выдохнуть, перезагрузиться. Побыть немного наедине с собой. Так что – тихий и неприметный бар, куда мало кто захаживает, вполне для таких целей подошел бы; хорошо, что Сукуна вовремя о нем вспомнил. Это – очень похоже на Мегуми. Вполне вписывается в его характер и привычки. А вот что не вписывается совершенно – так это вид того, как он стопку за стопкой в себя опрокидывает. По мере того, как облегчение растворяется – остановившийся в стороне, наблюдающий Сукуна хмурится все сильнее и сильнее. Да, выпить Мегуми иногда может – но он не фанат этого и уж точно никогда по-настоящему сильно не напивается. Так что в голове закономерно всплывает все тот же вопрос… …почему? Могло ли случиться что-то еще? Существует ли вероятность, что причина вовсе не в Сукуне и не в только что случившемся? Если же все-таки в нем – то почему, черт возьми, Мегуми так реагирует и теперь планомерно напивается, чего обычно себе не позволяет? Почему недавний эпизод мог так на него повлиять?! Но, встряхнув головой – Сукуна опять от лишних, не нужных в эти секунды мыслей отмахивается. Нет, это все-таки важно, безусловно, чертовски важно – почему, – вот только прямо сейчас все-таки куда важнее другое. Конечно же, сам Мегуми. Беспокойство за него зажимает грудину тисками, чувство вины перед ним сжимается на глотке горечью и удавкой. Так что Сукуна скользит ближе и ближе. Наконец, замирает рядом. Вытянув руку вперед, бережно сжимает ладонь на запястье Мегуми, останавливая его на половине движения, когда пальцы того за очередной стопкой тянутся. Замечает, как его точеная челюсть моментально сжимается крепче, как желваки начинают ходить под белоснежным мрамором кожи – с того момента, как Сукуна появился, Мегуми на него все еще не бросил ни единого взгляда. Но это явно не мешает ему прекрасно знать, кто именно рядом с ним. Потому что, каким-то образом – он всегда знает. Ощущает присутствие Сукуны тут же, стоит им на орбитах планет друг друга появиться. Вот и сейчас наверняка это присутствие уловил еще с того момента, как тот в бар зашел – что не удивляет совершенно. – Думаю, тебе на сегодня хватит, – осторожно говорит Сукуна, скользнув инстинктивно и ласково большим пальцем по костяшке на запястье и смягчая свой всегда грубый, резкий голос настолько, насколько в принципе может. Как вообще умеет смягчать его лишь рядом с Мегуми. Это, кажется, его ошибка. Потому что точеная челюсть в ответ только сжимается крепче. Потому что желваки под белым мрамором кожи начинают ходить лишь еще отчетливее. Потому что рука под пальцами Сукуны напрягается куда сильнее. Потому что, все также на него не глядя – Мегуми припечатывает тихим и ледяным, твердым голосом: – Я сам решу, когда мне хватит. После чего наконец поворачивает голову – наконец признает существование и присутствие Сукуны, бросая на него взгляд. Абсолютно трезвый, ясный взгляд. Взгляд мрачный. Взгляд опасный. Взгляд темный. Взгляд ледяной. Взгляд, в котором боль и горечь теперь спрятаны так глубоко, что кто-то другой точно не заметил бы – но Сукуна знает Мегуми слишком хорошо. Знает – и потому не замечает не может. Знает – вот только сам этот факт совершенно ничего, в сущности, сейчас не меняет. Потому что в следующее мгновение Мегуми выдыхает лишь одно слово: – Отпустил. Это – не предложение. Не просьба. Не компромисс. Даже не безразличный арктический холод, которым он так отлично умеет внутренности прошибать. Это – приказ. Тихий. Жесткий. Угрожающий. Очень редко Мегуми позволяет себе такие интонации – и только в самых крайних случаях. Он в принципе не любит приказывать. Но это не значит, что не может. А Сукуна, именно потому, что знает его, также прекрасно знает и то, что – здесь точно без каких-либо вариантов. Ведь он также знает такого Мегуми Знает, что такой Мегуми сдохнет скорее – но ни за что не отступится. Упрямый, гордый, отказывающийся сдаваться и уступать – невероятно восхищающий; даже засевшая сейчас в его глазах тьма восторгом вышибает дух, несмотря ни на что, несмотря на то, насколько сам момент катастрофичен. Хотя прямо сейчас дело явно совсем не в упрямстве и гордости. Ведь Сукуна все еще отчетливо видит боль там, скрытую на самом-самом дне его ярких радужек, что-то колючее и разрушенное, рикошетом по диафрагме попадающее. А он… Он отчетливо понимает, что не имеет права ничего от Мегуми требовать. Не имеет права указывать, что ему делать. Вообще ни на что относительно него гребаного права не имеет, если уж на то пошло. Грудину лишь сильнее и сильнее стискивает беспокойством. В голове опять против воли вспыхивает… Почему он вообще пьет? Да еще и вот так, стопку за стопкой, с отрешенным и холодным видом, такой до страшного красивый и отчужденный? Ведь Мегуми в принципе к алкоголю относится более, чем равнодушно, пьет редко, а уж не напивается и вовсе никогда. Так что происходит?.. Тем не менее, задавать вопросы у Сукуны тоже права нет, поэтому он лишь шумно выдыхает, опять на задворки их все отодвигает – и чужое запястье выпускает. Чтобы тут же подтащить к себе стоящий рядом стул и усадить на него свою задницу. Старательно пытаясь притвориться, будто знает, что делает. Хотя на самом деле знает лишь, что одного его в таком состоянии ни за что не оставит – уж точно не добровольно. В ответ Мегуми, который, видимо, ожидал, что Сукуна тут же и свалит – ага, ну да, ну конечно, – бросает на него крайне хмурый взгляд, в ледяных оттенках которого отчетливо мелькает бритвенно-острое раздражение. – Какого черты ты делаешь? – спрашивает он чуть шипяще. На что Сукуна пожимает плечами с обманчиво-небрежным видом и произносит, легкомысленно, коротко оскалившись, пока на самом деле беспокойство и вина превращают внутренности в уродливый фарш: – Я не могу запретить тебе пить – а ты не можешь запретить мне за этим наблюдать. Справедливо ведь, а? Может, у него и нет права указывать Мегуми – но это же работает и в обратную сторону. Вообще-то, Сукуна с готовностью позволил бы ему указывать, приказывать, как-либо в принципе собой управлять – и безоговорочно подчинился бы, абсолютно покорный. Но подчинился бы только одному лишь Мегуми, никому больше, никогда больше – и это даже не новость. Потому что было истиной еще до всех новоявленных осознаний. Еще когда Сукуна их лишь друзьями считал. Ну… Так-то они и сейчас просто-друзья, конечно – вот только теперь он знает, что сам от лишь дружеского отношения довольно-таки далек. Начинает догадываться, что такое знание может планомерно привести его к разрушению. Уже ведь к этому подводит. Уже ведь изруиненным себя ощущает. Но пока что об этом думать совсем не время. Пару секунд они проводят, сцепившись взглядами, пока Мегуми смотрит остро, настороженно и опасно, в своем мраке такой прекрасный – как вдруг его губы искривляет улыбкой. Одной из тех, горьких, болезненных улыбок, которые Сукуна предпочел бы никогда на этом лице не видеть. – Мне казалось, у тебя есть дела поинтереснее, – спрашивает он едко, с редким для себя сдержанно-яростным ядом, сменяющим его обычный беззлобный сарказм. – Казалось, – спокойно парирует Сукуна. Прекрасно понимая, что никаких долбаных оправданий Мегуми сейчас слушать не будет. Но вместе с тем не понимая совершенно, почему в принципе оправдываться должен – может быть, его состояние все-таки в принципе никак с предыдущими событиями, с самим Сукуной не связано, а он слишком уж много на себя берет. Слишком больше значение самому себе в жизни Мегуми придает – мысль колюче царапает до крови. Вот только, так или иначе – а оправдаться все равно хочется. Хочется объясниться. Хотя что и каким образом, бля, он мог бы объяснить?! Даже в собственном сознании причины, по которым сделал то, что сделал, причинно-следственные связи, которые к этому привели – звучат, как ебланизм редкостный. Как такое озвучивать вообще? В ответ Мегуми хмурится лишь сильнее прежнего. Еще секунду-другую испытующе смотрит, прошибает льдом и тьмой – а затем наконец отворачивается, безразлично дернув плечом. – Как пожелаешь, – равнодушно бросает он. И все же закидывает в себя стопку.

***

Все, что остается Сукуне – лишь сдержаться от того, чтобы поморщиться. Помня о том, что останавливать права нет. Помня о том, что может быть лишь сторонним наблюдателем. Сжимая руки в кулаки и медленно, размеренно выдыхая, пока Мегуми наливает себе очередную стопку – и запрещая себе как-либо вмешиваться. Он хочет напиться? Чудно. Тогда Сукуна будет рядом, чтобы поддержать и словить. Преданным, покорным цербером замрет у ног – потому что нигде больше быть и не хочет. Да, он отлично знает, что Мегуми в состоянии о себе позаботиться. Что в нем достаточно здравого смысла, чтобы, даже напившись – ни во что не вляпаться. Но осознание этого никак не отменяет ни беспокойства за него, ни потребности позаботиться о нем, ни чувства вины перед ним и ощущения проеба – ни просто того, что это же Мегуми, ему явно плохо, по каким бы то ни было причинам. Он явно пьет не от того, что охренеть как круто себя прямо сейчас чувствует. А Сукуна ни за что его одного в таком состоянии не оставит.

***

Следующий час Сукуна наблюдает, как Мегуми планомерно напивается. Следующий час Сукуна мрачным, угрожающим взглядом отпугивает всех, кто мимо них проходит. Следующий час Сукуна с со все нарастающим, распаляющимся в ярость недовольством замечает, какими заинтересованными взглядами на Мегуми останавливаются и парни, и девушки, и мерзотного вида мужики с маслянистыми глазками. Последних особенно сильно хочется лицом в столешницу впечатать. Приходится прилагать все ебучие усилия к тому, чтобы этого не сделать, снова и снова себя от порывов останавливать, глуша оскал злости внутри – но прямо сейчас Мегуми и так… не слишком-то к нему расположен, если выражаться дохрена мягко. А уж если Сукуна еще и мордобой устроит – но точно заебись как усугубит и без того катастрофичную ситуацию. Но дело все в том, что у Мегуми всегда была неслабая переносимость алкоголя – поэтому он вливает в себе нехерово так прежде, чем наконец хмелеет достаточно для того, чтобы его глаза помутнели, чтобы его голова потяжелела и склонилась в столешнице, чтобы из него вырывался тяжелый, усталый выдох. При этом его боль и горечь, которые в таком состоянии ему явно скрыть уже несколько сложнее – все отчетливее и отчетливее проступают в оттенках радужках с каждой опрокинутой стопкой. Все мощнее и мощнее ответно прилетают рикошетом по грудине Сукуны. Хотя даже сейчас Мегуми продолжает поразительным образом себя контролировать, невозможный, восхищающий, упрямый засранец. Одно дело, если бы он пил по каким-то хорошим причинам – хотя к подобному, опять же, не склонен; праздновать и радоваться чему-либо предпочитает в трезвом состоянии. Но – вот так? Когда очевидно – и становится лишь очевиднее с повышением промилле в его крови, – что на самом деле ему плохо, предельно хреново? Что причиной этому, скорее всего – сам Сукуна? Его проеб? Черт. Как же все-таки отчаянно хочется остановить, удержать Мегуми от того, чтобы вот так самому себе вредить, чтобы вот так самого себя мучить, чтобы вот таким, несвойственным ему образом, вероятно… Пытаться забыться? Да еще и из-за кого? Из-за него, Сукуны? Он же совершенно того не стоит! Вот только говорить об этом ему не позволено, не позволено останавливать и удерживать – поэтому остается лишь стискивать зубы покрепче, оставаться рядом, тихо оберегать и всех вокруг оскалами отпугивать. Так ровно до тех пор, когда наконец все-таки не отлавливает те самые признаки и впрямь наступившего опьянения Мегуми – и лишь тогда. Лишь тогда. Позволяет себе Сукуна наконец податься вперед и бережно опустить ладонь ему на заднюю сторону шеи, осторожно массируя. Позволяет себе сиплым полушепотом попросить: – Пойдем отсюда, Мегуми. В ответ тот хмыкает – горьчащий, ломаный, резонирующий болезненно в ребрах Сукуны звук; но, по крайней мере, таким образом хотя бы вновь признает его присутствие здесь и существование в принципе, а руку с себя не сбрасывает. Уже успех, а? Бля. Но за последний час Мегуми в принципе не сказал Сукуне не слова, даже ни разу на него не посмотрел, старательно и талантливо игнорируя, не реагируя вообще никак – не смотрит он и сейчас, когда едко хрипит в ответ с уже куда более отчетливыми оттенками горечи и в голосе тоже: – Все еще липнешь ко мне? – И не планирую отлипать, – честно признает Сукуна, и, не удержавшись, еще сильнее вперед подается, трется ласково носом о широкое и надежное плечо Мегуми, наплевав на то, сколько людей это видят. Подобные жесты – не что-то новое для них. До сих пор Сукуна считал это проявлением лишь дружеской привязанности – теперь же, когда понимает, насколько от лишь-дружеского по отношению к Мегуми сам далек, когда смотрит на прошлое, на все собственные слова и жесты под призмой этого нового понимания. Когда осознает, сколько несвойственных ему нежности и мягкости, сколько потребности и нужны на самом деле сокрыто в этом собственном коротком жесте… Ох. Он и впрямь тупой, ни черта не замечающий идиот, правда же? А Мегуми в ответ лишь опять хмыкает – горечь и боль еще ощутимее проскальзывают в этот едкий звук и рикошетят по диафрагме Сукуны. Ничего больше он не говорит. Никак не реагирует – но и не прогоняет. Не отшатывается – но и навстречу не подается. Не соглашается уйти – но и за очередной стопкой не тянется. Вот только, когда Сукуна осторожно стаскивает его с барного стула – Мегуми все-таки не сопротивляется, позволяет это. Не сопротивляется он и тогда, когда Сукуна прижимает его к себе. Когда Сукуна, после секундного колебания – подхватывает на руки. Только утыкается ему холодным носом куда-то в ключицу каким-то несвойственно Мегуми безнадежным, отчаянным жестом. От этого внутри трепет и нежность мешаются с болью. Перехватив его настолько бережно и надежно, как только возможно – как самое ценное, что когда-либо собственные руки держали, – наконец Сукуна отправляется на улицу. А в машине, где он осторожно пристраивает Мегуми на пассажирское место спереди – тот довольно быстро засыпает, так что приходится снова и снова одергивать себя и напоминать смотреть на ебучую дорогу, когда взгляд то и дело скользит к нему, норовит мазнуть по прекрасным чертям спящего лица, со все еще хмуро сведенными к переносице бровями. Руки сжимаются на руле крепче, когда Сукуна осознает, что ладони сами собой тянутся морщинку между этими бровями разгладить. Бля!

***

Ну не хватало еще из-за своего ебланства угодить в аварию! Нет уж. Точно не тогда, когда на соседнем с Сукуной сидении – бесценное сокровище, которое нужно в целости и сохранности во чтобы то и стало доставить. Самое важное, что в его жизни когда-либо бы – когда-либо будет. Человек, который для него – весь мир и весь космос. К счастью, эти мысли приводят его в себя достаточно для того, чтобы сконцентрироваться, сосредоточиться. На. Гребаном. Вождении, чтоб его!

***

Наконец, Сукуна останавливается возле их дома. …их дома. Почему это вдруг начало звучать так восхитительно, если давно уже стало повседневностью? Жить с Мегуми, безусловно, всегда было ему в радость, даже когда они друг друга до скрежета зубовного выбешивают – хотя все равно ведь всегда компромиссы и пути навстречу находят. Но в какой-то момент он, кажется, уже привык воспринимать это, как данность. Как что-то незыблемое. Абсолютное. Что-то, чего никогда не лишится. У них разница в возрасте всего год, жить вместе начали вскоре после того, как поступили в универ, что было несколько лет назад, и теперь уже сложно вспомнить то время, когда этого не было. Да и не хочется вспоминать. Но только сейчас Сукуна понимает, что совсем ведь это не данность, что потерять это на самом деле так пугающе просто; понимает, какой же это на самом деле дар, какое чудо – вместе с Мегуми жить. Потому что только сейчас задумывается, до чего же ужасающе и остро-болезненно будет этого лишиться. Как и лишиться их дружбы. Лишиться его присутствия в собственной жизни. Теперь отрицать и игнорировать что-либо у Сукуны уже точно не выйдет – а значит, ему предстоит, он должен, обязан научиться контролировать все то прекрасное и пугающее, что есть у него к Мегуми, лишь бы только ничего между ними не разрушить. Но прямо сейчас… Прямо сейчас все-таки не может удержаться, не находит никаких гребаных сил в самом себе на это – и тратит пару минут на то, чтобы просто понаблюдать за размеренным, успокаивающим ритмом дыхания Мегуми, чтобы отследить жесткие и острые, лишь немного смягчившиеся сном черты его лица, изгиб его тонких охуительных губ. Чтобы все же протянуть ладонь – и благоговейно пронаблюдать за тем, как под осторожным касанием собственного большого пальца хмурая морщинка между бровей все-таки разглаживается. Блядь. Как там было? Все гетеросексуальные лучшие друзья так делают, да? Просто Мегуми исключительно объективно охерительно красивый, да? В эти самые секунды Сукуна бы горько и болезненно расхохотался смехом-наждаком, раздирающим ему глотку в кровь – если бы только не боялся этим своим истеричным, разрушенным гоготом разбудить Мегуми. …ну вот и как можно быть настолько тупым, а, Рёмен? Просто какие-то собственные рекорды бьешь. Новые уровни дна пробиваешь. Достижения, которые тебе, еблану такому, как раз под стать. Поздравляю, бля! – принимается вновь ехидничать внутренний голос, и не поспоришь же с ним, черт возьми. Наконец, Сукуна все же заставляет себя ебучим усилием воли от восторженно-болезненного созерцания оторваться и, вновь подхватив Мегуми на руки максимально бережно, лишь бы только не разбудить – на секунду замирает встревоженно, отлично зная, какой чуткий у него сон и как легко он обычно просыпается уже только от чужого присутствия. Но нет. Тот, явно продолжая спать, лишь придвигается ближе, закидывает руки на плечи, устраивается поудобнее, трется холодным носом о шею – внутри вновь просыпается благоговейный трепет, смешанный с проходящимся по изнанке острием боли. Если бы Мегуми не выпил и не уснул – едва ли подпустил бы к себе так близко. Но, по крайне мере, тот факт, что за время их совместной жизни он научился не просыпаться в присутствии Сукуны, начал достаточно ему для этого доверять – не изменился. Хотя здесь тоже все дело может быть в алкоголе. Черт. Так или иначе, но он прижимает Мегуми к себе надежно и трепетно – и несет к ним в квартиру. Каким-то образом умудряется открыть дверь, не побеспокоив его при этом. Пройдя в спальню – осторожно опускает на кровать. Снимает с него ботинки. Рубашку. Джинсы, очень старательно на его тело не глядя – потому что Мегуми пьян, Мегуми спит, в этом нет и не может быть никакого сексуального подтекста. Хочет Сукуна его или нет – сейчас ни о чем таком совершенно не думает и о нем просто заботится. Точно так же, как заботился всегда с тех пор, как вообще впервые увидел. Ему, обычно грубому, жесткому, оскаленному, концентрату опасности и угрозы, максимально далекому от нежности или мягкости – с Мегуми и только с ним это всегда было очень просто, хотеть заботиться, проявлять заботу. Глубинно нуждаться в том, чтобы защитить-уберечь. К этим чувствам Сукуна привык так сильно, что перестал давно обращать внимание – они уже настолько же естественная часть его, как потребность дышать, умение ходить. Перестал давно обращать внимание на то, что хотя считает себя неспособным на нежность или мягкость – с Мегуми всегда очень просто было их проявлять, едва ли это замечая. Может быть, потому Сукуна и не понял, когда что-то дружеское превратилось во что-то больше. Слишком естественно. Слишком правильно это и переросло из одного в другое, слишком правильно ощущается теперь – ни с кем другим так не могло бы быть. Укутав Мегуми в одеяло и оставив рядом на тумбочке обезболивающее со стаканом воды, Сукуна бросает на него еще один взгляд, ощущая накатывающую изнутри нежность; не удержавшись, ласково проводит костяшками пальцев по скуле – эфемерно и бережно, вновь лишь бы не разбудить, ощущая игольчато-приятно растекающийся под кожей благоговейный трепет. А затем уже начинает разворачиваться, собираясь уйти – заставляя себя уйти, скольких бы гребаных сил это ни стоило… Как его вдруг останавливает хватка на запястье. Забывая дышать, Сукуна осторожно оборачивается. Чтобы наткнуться на немного мутный, теплый, совсем вышибающий ему дыхание взгляд Мегуми, который смотрит на него из-под своих пушистых и длинных, веером по щекам рассыпанных ресниц. Смотрит уже без следа тех арктических льдов, которые сквозили в этих ярких радужках еще совсем недавно – все они теперь обратились талыми водами, омывающими дурное, спотыкающееся на следующем стуке сердце Сукуны. Дурное – но все-таки нет, потому что все это время явно знало те ответы, которых он сам так старательно избегал. А затем Мегуми хрипло, полусонно просит: – Не уходи. Ох. Что-то внутри Сукуны разбивается приятно и страшно, оставляя его совсем беспомощным, чуть-чуть разрушенным. Очевидно, что только из-за выпитого и своего уже наполовину спящего состояния Мегуми сейчас вот такой – более мягкий, позволяющий себе чуть-чуть уязвимости, глядящий с восхитительным теплом и, кажется, совсем забывший о том, что он разозлен на Сукуну. Вероятно, поутру и вовсе будет в ярости – разъярится только сильнее, стоит лишь прислушаться и действительно остаться. Но прямо сейчас. Если вот так просит, вот так смотрит… Когда это Сукуна умел Мегуми ослушиваться? Не умеет, никогда не умел этого по определению и учиться не хочет – а уж в настоящий момент, с ним вот таким, тем более. Сумел бы ослушаться, пожалуй, лишь если бы точно знал, что его просьба самому Мегуми существенный вред причинит. Но прямо сейчас – точно не в состоянии. Так что Сукуна тоже послушно стаскивает с себя джинсы, рубашку. Осторожно заползает под одеяло к нему, бережно притягивая к себе – и разрушается лишь сильнее, когда тот льнет в ответ ближе, зарывается лицом под подбородок и обхватывает поперек спины сильными и надежными, бережными руками. Это не впервые, когда они лежат в одной постели, абсолютно точно не впервые, когда обнимаются, когда Сукуна к себе Мегуми прижимает. Но… Он все же точно впервые это делает, целиком и полностью осознавая все, что чувствует. От этого одновременно хуже и лучше, разрушительнее и прекраснее, определенно с оттенком горечи, с еще большим оттенком вины – ведь, если бы Мегуми знал обо всем, что Сукуна к нему испытывает… Позволил бы вот так себя обнимать? Доверил бы вот так себя держать? На самом деле, учитывая, что сейчас он на Сукуну зол и еще недавно вовсе его существование признавать отказывался – даже не знай Мегуми о его… чувствах, но будь при этом все же трезвым и не настолько сонным, то даже так едва ли позволил бы и доверил бы. От осознания этого чувство вины становится лишь мощнее. Но заставить себя уйти все еще никак не может – не тогда, когда Мегуми попросил его остаться, не тогда, когда он вот так доверительно прижимается, не тогда, когда ощущение, что отстраниться от него будет стоить Сукуне пропущенным через мясорубку внутренностей. Не тогда, когда держать его в своих объятиях – настолько правильно. Настолько ценно. Таким трепетом и благоговением отзывается. Если бы Мегуми прогнал его сам – конечно же, пусть даже ценой разъебанного в фарш нутра, но все-таки Сукуна подчинился бы, ушел бы. Но прямо сейчас… Черт. Он не может.

***

Хотя сердце тяжело и просяще бухает в грудной клетке, пытаясь сквозь клетку ребер вырваться и очутиться в безопасных и сильных руках, которые сейчас Сукуну обнимают. Засыпает он почти сразу, убаюканный размеренным дыханием Мегуми и тем, как тепло. Как правильно ощущается его тело в собственных руках.

***

А просыпается Сукуна от приглушенного и протяжного, болезненного стона. Даже еще в полусне часть воспоминаний тут же вспыхивает в мутном, туманном сознании, он на уровне инстинктов сходу понимает, кто именно лежит рядом и этот звук издает – конечно же, не может не понять и не узнать. Так что ухмыляется еще до того, как открывает глаза – до того в принципе оказывается способен веки разлепить, – и дразняще произносит хриплым со сна голосом: – Да, тебе сейчас должно быть очень хреново. – Заткнись, – глухо ворчит в ответ на это Мегуми, и Сукуна коротко смеется, наконец глаза все же открывая. Наконец видя болезненную гримасу на его сонном красивом лице, пока прекрасные острые углы смягчаются лучами утреннего солнца, свет которого льется в окна. Это не первый раз, когда они просыпаются вместе. Не первый даже, когда Сукуна думает, что был бы чертовски счастлив весь остаток жизни, каждое гребаное утро просыпаться вот так, это лицо видя, в эти руках оказываясь. Но – первый, когда по-настоящему свои мысли осознает. Когда понимает, что они на самом деле значат. Когда понимает, что значат тепло и нежность, которыми его затапливает от дна и до края, почему настолько счастлив первым по утру увидеть именно Мегуми, почему сердце спотыкается о ребра, стоит только в его еще сонные, но все равно такие пронзительные и проницательные глаза заглянуть, почему ощущает себя таким завороженным и решительно неспособным взгляд отвести. Все это время ответы были прямо у него под носом, верно? Он просто предпочитал ничего не замечать. Но теперь, когда заметил… Это больно, потому что наверняка безответно; это пугающе, потому что чертовски страшно разрушить их дружбу своими чувствами, попросту ужасающе совсем без Мегуми остаться. А еще это, в куда большей степени, сильнее всего. Восхитительно. Так ярко, светло и прекрасно. Лучшее, что в Сукуне когда-либо было – лучшее, что в Сукуне когда-либо будет. Иначе невозможно себе и представить, ведь Мегуми – такая огромная часть его жизни и его самого, что вырвать можно только вместе со всем нутром, оставив разве что пустующую бессмысленную оболочку. Но вырывать ведь и не хочется. Только восторгаться и благоговеть. Без ненужных вопросов, Сукуна тут же тянется к предусмотрительно оставленным на тумбочке таблеткам и стакану воды. Благодарно что-то промычав, Мегуми опирается на локоть и таблетки в себя забрасывает, запивая их водой. Опять откидывается на подушки, отдавая стакан обратно Сукуне, который не глядя ставит его на тумбочку, продолжая завороженно смотреть лишь на лицо напротив. А затем Мегуми переводит на него взгляд. Вышибает из грудины дыхание своими яркими, мощными глазами, чуть более мягкими, чем это привычно; вышибает, на самом деле, уж просто самим фактом того, что смотрит. Что все его внимание, не омраченное сейчас льдом, яростью, болью – на Сукуну. А уже это так невероятно важно и ценно. Так охренительно ощущается. Пару секунд Мегуми молчит, глядя нечитаемо и задумчиво, все более и более проницательно пока сонливость его постепенно полностью размывается и уходит, смеясь знакомым внимательным взглядом. Наконец, он произносит тихо: – Извини, что тебе пришлось возиться с пьяным мной. И спасибо за это, – вот так легко. Вот так просто. Вот так в стиле Мегуми, для которого никогда не было проблемой сделать что-то, если он действительно ощущает, что должен. В том числе извиниться или поблагодарить. Сердце пропускает удар. В свете нарастающего дня Сукуну все сильнее и сильнее начинает догонять, накрывать и другими, куда более тяжелыми и болезненными воспоминаниями о вчерашнем, горечью разбавляя то теплое и приятное, что топит его чувствами к Мегуми. Вызывая ощущение тошноты. Вот только прямо сейчас он извиняется – хотя ему уж точно не за что, не его обязанность здесь просить прощения. Вот только прямо сейчас он благодарит – хотя это совершенно лишнее, Сукуна буквально все ради него, для него, по его просьбе сделать готов, а уж отвести домой и вовсе не проблема, никаких усилий точно не стоит. Жаль лишь, что сам Мегуми так катастрофически редко о чем-либо в принципе просит. Только рад был бы Сукуна как можно чаще что-то для него делать. Только рад был бы, проси он хоть иногда о чем-либо. Да и во взгляде его нечитаемом не угадывается боли или ярости. Хотя Мегуми, конечно, слишком хорошо умеет свои эмоции скрывать, когда захочет, даже от Сукуны, а сейчас явно контролирует себя куда лучше, чем вчера, когда горечь и боль явно сами собой в оттенки глаз проскальзывали. Все равно хочется надеяться – это хороший знак. Все равно, из-за того, что сейчас слышит, что сейчас видит, на секунду – всего на секунду – но он думает, что у них все в порядке, что чертовы планеты вернулись на свои чертовы орбиты; уже хочет озвучить, что ни извинения, ни благодарности точно не нужны – не за что здесь извиняться и благодарить. Особенно учитывая, что это, скорее всего – какие еще могут быть варианты? – лишь сам Сукуна с его проебом и стал причиной того, как Мегуми стопка за стопкой алкоголь в себя вчера опрокидывал. Пусть все еще и неясно, почему вообще так отреагировал. Но чувство вины ведь от этого никуда не уходит. Так что он судорожно думает, как именно извиниться – в его случае более, чем заслуженно – самому и ничего при этом не испортить еще сильнее, если все вдруг. Самым неожиданным образом. Относительно в норме… Может быть, лучше притвориться, будто ничего вовсе не произошло, если Мегуми не собирается об этом говорить? Просто отпустить ситуацию и продолжить идти дальше? Возможно, он вовсе ничего не помнит – и тогда лучше и не напоминать? Или это совсем уж трусость?.. Да, бля. Определенно трусость. Но затем, не успевает Сукуна что-либо решить, не успевает хоть сколько-нибудь со словами собраться – как Мегуми вдруг уже отворачивается. Как Мегуми вдруг уже начинает вставать. Явно собираясь уйти…

***

…так, стоп. Уйти? Какое еще, к чертям, уйти?!

***

А Сукуна, которого моментально из собственного мысленного потока выбрасывает, отчего-то паникой внутренности ему тут же заливая – инстинктивно перехватывает его за талию, заваливая обратно на кровать. Хмуро над ним нависает, коротко интересуясь: – Куда? – Очевидно, подальше отсюда, – шипит Мегуми, и вот теперь, теперь в его голос наконец проскальзывает злость. Вот теперь – ярость начинает оттенять его яркие радужки. Что-то внутри обрывается и рушится. Потому что, очевидно, он все помнит, осознает с ужасом Сукуна – и не собирается спускать просто так. Ну а с чего бы ему в принципе не помнить-то? В тот момент он еще был почти трезв – но и пьяный Мегуми, пусть и является явлением крайне редким, обычно отлично все запоминает. А уж тем более. С чего бы ему спускать, а? Ну какой же Сукуна все-таки еблан-то! Да еще и трусливый еблан! Собирался притвориться, будто ничего не случилось и все просто заебить? Охренительный просто план. Еще более надежный, чем вчерашний, который ко всему этому пиздецу и привел. – Я… – пытается Сукуна, отчаянно подыскивая слова – но Мегуми не дает ему и шанса на это. Теперь уже полностью проснувшийся – он смотрит ясно, остро, яростно. С вновь проявившимися болью и горечью там, на самом-самом донышке – глубоко запрятанными, злостью прикрытыми, но для самого Сукуны вновь такими очевидными. От утренней, сонливой почти-мягкости не остается и следа. Не остается и следа от теплоты всего этого чудесного, идеально еще секунды назад – разрушительно прямо сейчас утра. Каким только образом удавалось убеждать себя, будто нечитаемость его глаз может значить что-то хорошее? Будто и впрямь мог обо всем забыть или на случившееся забить и притвориться, словно ничего и не было? Никогда же так не поступал! За самообман и трусость из них двоих тоже явно отвечает лишь гребаный Сукуна. А в следующий миг его обмораживает холодом Мегуми, когда тот говорит: – Да. Спасибо, что привез меня – но это лишнее. Ты не обязан был так поступать. Развлекался бы себе дальше. – Ты не должен был этого увидеть! – огрызается Сукуна раньше, чем успевает подумать и себя остановить – прикрытый от паники оттенком злости, почти рычащий ответ попросту сам собой из него вырывается, о чем он тут же остро жалеет. Потому что это, бля, точно не те слова, которые подыскивал. Точно не те, которыми можно что-либо исправить. Да черт возьми! Вот только что же думал о том, чтобы ничего хотя бы еще сильнее не испортить, не усугублять – так какого черта уже с первых же гребаных слов умудряется попытаться лишь мощнее разъебать то, что и без того основательно разъебано?! Судя по тому, как взгляд Мегуми мрачнеет, остреет еще сильнее – попытка удается Сукуне просто на ура. Вместо хотя бы… …я не должен был этого делать. Ебланское… …ты не должен был этого увидеть. Каким вообще образом подобная херота из его идиотского рта вырывается? Каким вообще образом такое генерирует его ебучий мозг – или что там у Сукуны за особенно масштабные проебы в ответе, а? …тысяча из десяти тебе, Рёмен. Сработало невероятно охренительно. По шкале долбоебизма ты весь мир обошел, – гребаный ехидничающий внутренний голос, которому заткнуться бы, бля! Будто без него это еще недостаточно разъеб и катастрофа! А тем временем холод в голосе Мегуми становится еще более концентрированным, ледяными иглами в гортань Сукуне вонзается, когда он парирует: – То есть, это не ты не должен был делать – это я не должен был увидеть? Практически озвучивая его собственные мысли. Потому что у них всегда удивительным образом получалось угадывать мысли друг друга, договаривать мысли друг за друга даже тогда, когда друг с другом не согласны – а сейчас-то они явно согласны целиком и полностью в самом ключевом. В том, что Сукуна – отбитый мудак. Тупой еблан. Такое не лечится ни таблетками, ни арматурой по голове. Вот только тот факт, что в хоть в этом они точно сходятся во мнениях – нихрена прямо сейчас не помогает, бля. Будто со стороны Сукуна наблюдает за тем, как все это нарастает снежным комом, как несется себе дальше и дальше по направлению прямиком к бездне и локальному апокалипсису, а он оказывается совершенно не в состоянии что-либо остановить. Не в состоянии остановить даже самого себя. Потому что раньше, чем Сукуна успевает отловить момент; раньше, чем успевает понять происходящее – в нем уже нарастает ответная ярость. Раньше, чем успевает свой гребаный идиотский рот захлопнуть – он все так же бездумно, бесконтрольно выплевывает: – Какого хера ты ведешь себя так, будто я тебе изменил? Вот оно. Та мысль, что еще со вчерашнего вечера и вчерашнего проеба снова и снова царапала ему по краю сознания непониманием, пока он отталкивал и отталкивал – потому что попросту не до того ведь было, чтобы хотя бы попытаться понять. Осознать. Но, ведь правда же – почему? Не существует никаких рациональных, объективных причин для такого поведения всегда дохрена рационального и объективного Мегуми, для таких его реакций. Ведь между ними нет обязательств, нет обещаний – нет отношений. Да, от этого осознания болью и горечью. Да, это не мешает Сукуне ощущать себя проебавшимся и виноватым. Да, это не отменяет того, что прямо сейчас он ведет себя, как мудак – потому что и не должен был, и не собирался говорит это так! Да, это не уменьшает его желания и потребности все равно объясниться. Извиниться. Да, это не перечеркивает тот факт, что Сукуна действительно виноват – виноват уже в том, что пытался кем-либо Мегуми заменить, тогда как это по определению невозможно и оседает отвращением к самому себе. Хочется на себя же зарычать и оскалиться. Себе же хуком по роже въебать. Но все равно он не понимает, черт возьми, почему Мегуми так реагирует!.. – А как это еще называется, если мы встречаемся? – тем временем ядовито рычит тот в ответ, полыхая яростью и болью в оттенках звезд, сверхновыми вспыхивающих в его глазах. У Сукуны же ответно будто короткое замыкание в сознании происходит. Он застывает. Моргает. Ощущает, как ярость моментально гаснет и схлопывается, оставляя в голове лишь сплошной вакуум пустоты, где разве что непонимание бьется о стенки черепной коробки на многие-многие мили сплошного ничего. Чего?..

***

…чего?!

***

Ладно, одно дело Кугисаки – та ебнутая и отбитая на всю голову, мало ли, что за ересь несет. Да, из-за этой ереси пришел Сукуна к вполне реальным осознаниям и выводам. Но только относительно собственных чувств. А не относительно того, что в целом тогда услышал. Теперь же Мегуми вдруг заявляет то же самое – рациональный, здравомыслящий, объективный Фушигуро Мегуми заявляет, как что-то само собой разумеющее и донельзя очевидное, заявляет предельно серьезно и каких-либо сомнений. Заявляет, будто они с Сукуной… Будто они…

***

– А мы… Мы встречаемся? – оторопело переспрашивает Сукуна. Ощущая себя изрядно оглушенным, немного погребенным под рухнувшим и треснувшим о его бедовую голову небом; к чертям потерявшим связь с миром. Вдруг чувствовав себя так, будто в принципе нихрена об этом мире не знает. Будто еще чуть-чуть – и тот начнет переворачивается не только фигурально, но и уже физически, меняя местами вертикаль и горизонталь, опрокидывая его самого в тот же почти абсолютный вакуум, который сейчас в голове воцарился. Может быть, он всего лишь ослышался? Может, неправильно понял? Может, совсем уж башней тронулся, а? Может, Мегуми сейчас собирается лишь заржать над наверняка донельзя нелепым, пришибленным выражением его лица – может, Кугисаки рассказала ему о том их разговоре, и он решил теперь вот так Сукуну подъебнуть… Но помимо того, что в разбитых, разъяренных и уверенных глазах напротив – ни следа веселья; помимо того, что сам момент для таких подъебов явно не подходящий. Хотя у Мегуми определенно есть чувство юмора и оно охренительное – такие шутки. Жестокие шутки точно не в его духе. Хотя, конечно, он и не может понимать целиком и полностью жестокость шутки – ведь о чувствах Сукуны ничего не знает… Но все равно. Нет. На него совершенно не похоже. Так что теория по итогу ни черта хоть сколько-нибудь состоятельной не звучит – даже вакуумный, едва ли работающий мозг Сукуны в состоянии это осознать. Вот только других вариантов у него ни черта нет. А Мегуми тем временем открывает рот. Закрывает рот. Тоже оторопело моргает, словно теперь уже его изрядно оглушает – и из ярких пронзительных глаз вымывает злость, оставляя лишь чистое непонимание. – Это вопрос? – сипит он явно ошарашенно. А когда пришибленный всем происходящим Сукуна ничего не отвечает – ответить и не в состоянии… и да что тут, бля, в принципе ответишь-то?! – добавляет тише, надломленнее, явно теперь уже совсем охеревши: – Я что, единственный тут думал, будто мы встречаемся?.. Все, что остается Сукуне – так и продолжать молчать, пока вакуум в голове принимается слабо разбавляться начавшими мелькать новыми теориями о том, не спит ли он до сих пор, не галлюцинирует ли, не подсыпали ли ему вчера чего-нибудь в клубе и не ловит ли он теперь трип. Хотя трип какой-то хуевый, конечно – чем бы там его не заставили накидаться, это явно днище полное, сплошной тлен и безысходность по итогу, бля. Но даже так эти варианты кажутся куда правдоподобнее того, что все это и впрямь происходит. Что все это время он и впрямь мог… Мог… Мог встречаться с Фушигуро Мегуми – и даже этого не понимать! Мог не знать, какое невероятное счастье и чудо у него прямо в руках находятся – не осознавать даже, насколько сильно он этого хочет. Мог теперь по неосторожности, по глупости, но крайнему уровню идиотизма – все это разъебать. Выронить из своих уродливых, грубых, совершенно не умеющих обращаться с самым важным и бесценным рук. …вот же бля. Бля-я-я! Непонимание и ошарашенность Мегуми тем временем сменяются наплывом огненного раздражения, пока явно начинает осознавать, насколько же стоящий напротив него еблан… ну, действительно еблан, отбитый и рекордно тупой, ага. На этот раз он выплевывает с таким искренним возмущением, какого в его исполнении Сукуна никогда еще не видел: – Я буквально тебе в любви признался, ублюдок! Нахмурившись, тот какую-то долю секунды честно, по-настоящему пытается понять своим вакуумным мозгом, о чем речь вообще. Пытается заставить ржавые шестеренки своего сознания хоть немного поскрипеть. Но затем… Оу.

***

Оу-у-у!

***

Потому что Сукуна наконец понимает. Наконец вспоминает. Наконец медленно начинает целиком и полностью масштабы своего невозможного, катастрофически долбоебизма осознавать. Потому что до этого. Оказывается. Не осознавал он ни черта.

***

На самом деле, Сукуна прекрасно помнит тот вечер – не может не помнить. Пусть в целом и мало чем он отличался от обычных их вечеров, на двоих разделенных – вот только, на самом деле, любой вечер, проведенный с Мегуми, остается уникальным, прекрасным и заслуживающим того, чтобы все возможные детали запомнить. Равно как и любой день, любой час, любое гребаное мгновение, если уж на то пошло. Но тогда еще и случалось кое-что важное. Особенно в память восхитительно врезавшееся. В тот день он приготовил для них ужин – что давно стало чем-то вполне рутинным, готовка в принципе почти всегда остается на нем. Хотя Мегуми тоже в этом довольно неплох – но ему всегда нравилось, как готовил Сукуна. В то время как самому Сукуне неизменно нравится радовать Мегуми, и… Ну, да, в общем. Для них обоих это – идеальный расклад. На столе рядом стояли пустые, оставшиеся после ужина тарелки, на экране пестрела какая-то ерунда, Мегуми закинул ноги Сукуне на колени, пока тот перехватил его руками за торс и откинул голову ему на плечо, ощущая тепло знакомых, детально изученных ладоней на собственной спине. Было так хорошо. Было тепло, и правильно, и к тому моменту это уже стало таким привычным, чудесно-родным – но от того не менее восхитительным, – а потом Мегуми вдруг тихо-тихо позвал его по имени, и Сукуна тут же на его зов покорно откликнулся, как всегда откликается, как всегда откликаться будет. Запрокинул голову, находя его глаза своими, как всегда немного в них прекрасно пропадая – придумывая этому тогда еще тонну идиотских оправданий, с реальностью не связанных, – и… Зачем случилось как раз то, что отличало этот вечер от десятков похожих. Что выбило его в голове Сукуны очень надежно. Потому что Мегуми осторожным, ласковым движением убрал волосы с его лба. Посмотрел теплыми, сияющими глазами. Улыбнулся короткой и мягкой, но почему-то кажущейся грустной улыбкой, от которой у Сукуны дрогнуло его дурацкое сердце – тогда он еще не понимал почему, и списал все на какую-то ерунду; вновь – тонна идиотских, не связанных с реальностью оправданий. Зато отлично понимает теперь – и не знает, как мог быть таким тупым и слепым уебком. Наконец, Мегуми прошептал хрипло, чуть-чуть разбито, но предельно уверенно: – Я люблю тебя. На секунду Сукуна замер. Весь мир тогда, казалось, замер. А затем на его лице расползлась самая широкая улыбка в его долбаной жизни, и он перехватил Мегуми покрепче, почти затаскивая его к себе на колени, и зарылся носом ему под подбородок, ощущая себя самым счастливым ублюдком в мире, пока дурацкое сердце уж ритм сбило в радостное безумие, и дышал. Дышал. Дышал. Дышал-дышал-дышал одним только Мегуми. Дышал, игнорируя ответные, клокочущие в грудной клетке слова, и…

***

…ох. О-о-ох!..

***

– Я думал, ты имел в виду, как друга, – хрипит беспомощно Сукуна. Вспоминая, как в тот вечер моментально самого себя одернул. Моментально именно таким образом услышанные слова самому себе объяснил, не допуская даже варианта, будто они могут значить что-нибудь другое. А может, как он осознает теперь – не позволяя себе допустить. Чтобы потом не разбиться следом, когда предсказуемо разобьются его надежды, воздушные замки, розовые очки или еще какое надуманное дерьмо. Только теперь понимает, почему тогда от попыток убедить себя, будто Мегуми лишь дружбу и подразумевал – свет и тепло внутри, конечно, не смыло полностью, но изрядно разбавило мощным уколом боли. Наконец до Сукуны по-настоящему начинает доходить весь масштаб того, каким же ебланом. Каким тупым и трусливым ебланом был. Пока он сражается со все более мощным желанием самого себя чем-нибудь тяжелым огреть – может, хотя бы тогда съевший куда-то в ебени мозг вернется на положенное ему место и начнет нормально работать, а?! – Мегуми смотрит на него ошарашенно. Будто ему самому требуется время на осознание услышанного. Будто он, невероятно умный, внимательный и проницательный – не может вот так сразу понять, каким образом подобное вообще возможно. Ну, Сукуна вот его точно не винит. Сам понять ни черта не может, как умудряется не только отыскивать такие беспросветные уровни дна, но и пробивать своим идиотским лбом. Талант, бля! – Как друга, – наконец, оторопело, как-то механически и отрешенно повторяет Мегуми, словно примеряясь к этим словам, пытаясь заставить их укорениться в собственном сознании, и выглядя при этом абсолютно пришибленным. – Ты думал, что я люблю тебя, как друга. А потом… Потом Мегуми вдруг запрокидывает голову – и неожиданно заходится глухим, болезненным, совершенно лишенным веселья смехом, который раздирает изнанку Сукуны в кровавые лоскуты и очень быстро гаснет; также быстро, как вспыхнул. На смену ему приходит сдавленный, глухой мат, пока Мегуми прижимает ладони к лицу, с силой потирает. – Блядь, блядь… – продолжает хрипеть он, и Сукуна… Не знает Сукуна, что с этим делать, не знает, где ебучие слова найти. Сильнее всего ему по-прежнему хочется врезать самому себе – то это точно нихрена ничему не поможет, точно не поможет его идиотскому мозгу и впрямь толково начать работать. Так что только и остается дальше продолжать беспомощно, все отчетливее разрушаясь смотреть, смотреть и смотреть, пока Мегуми принимается приглушенно, хрипло, отчаянно, сбивчиво говорить, все также прижимая ладони к лицу. То ли для Сукуны, то ли больше для самого себя: – Но ты тогда так посмотрел… И улыбнулся, и обнял, и… После этого ты стал таким… Ты начал больше касаться и чаще улыбаться… И я был в порядке с тем, что ты не признался в ответ – я этого и не ждал. Ждал, что пошлешь нахуй, а было совсем иначе, и я думал… Думал, мы просто движемся медленно, поэтому ты не целуешь и не хочешь большего… Ты до этого встречался только с девушками, и я не собирался давить… Но вчера увидел, как ты целуешься с… И… Черт. Я должен был понять раньше. Должен был заметить. Должен был… Я такой идиот. Договорив, напоследок он опять коротко смеется болезненным, горьким смехом, звук которого Сукуне внутренности в кровь раздирает. А затем Мегуми убирает ладони от лица, бросает взгляд на него – глаза покрасневшие и больные, но абсолютно сухие. Незнакомо и страшно безжизненные. Разбитые – и разбивающие. Но он уже отводит взгляд – и сипит устало, совсем тихо: – Прости. Такого больше не повториться, – голос бесцветный, сухой. Будто из него, как и из самого Мегуми – все эмоции полностью выжало тем, что он только высказал, тем, что все его представление о реальности, их с Сукуной реальности, вдруг оказалось вымыслом. Из-за одного тупого еблана. Черт возьми! В это время сам Сукуна внутри вопит – да блядь, за что Мегуми извиняется, за что, а?! Не ему же здесь извиняться нужно! Совсем не он здесь так масштабно проебался! – А теперь – отпусти меня, – продолжает тем временем тот. – Я хочу побыть один. Только тогда Сукуна понимает, что все еще продолжает Мегуми держать. Продолжает его собой в кровать вжимать. В любой другой ситуации тот мог бы и сам его с себя сбросить – но сейчас, кажется, он выжат уже настолько, что даже на слова едва сил хватает. Черт. Какую же херню Сукуна сотворил, а?! Откуда-то он знает – если сейчас послушается, как послушался бы в любом другом случае; если действительно сейчас Мегуми покорно отпустит; если сейчас ничего не прояснить, хотя бы не попытаться… У него может больше не быть шанса для этого. Может Сукуна вообще потерять самое лучшее, что в его жизни было и будет – и тем более потерять призрачный шанс, на что-то большее, чем дружба. Какое уж тут что-то большее, если потеряет саму дружбу, а вместе с тем весь мир на куски развалится, и Сукуна за ним следом?! Блядь! Еще сутки назад так старательно отрицал, что большего хочет – а сейчас… Сейчас знает, что никогда и ничего сильнее не хотел – и уже точно не захочет. Он не может потерять Мегуми. Как человека. Как друга. Как фундамент своей жизни. Он не может потерять Мегуми – не может, не может, не может, не вывезет этого, на куски развалится, сдохнет на месте, если потеряет, – кем бы сам Мегуми ни согласился в его жизни остаться. Лишь бы остался. – Нет, – единственный сорванный звук, который вырывается изо рта Сукуны. Ему самому ужасно не нравится это, вызывает прилив отвращение к себе сам факт того, что он идет против прямо высказанной просьбы, тогда как еще вчера думал, что ослушаться его не способен. Только если это не причинит вред самому Мегуми. Но сейчас… Да, во многом Сукуна руководствуется эгоцентричным мудачизмом – страхом потерять его и отчаянными попытками ухватиться за мизерный шанс, пока таковой еще существует, пока ощущается хотя бы призрачно-существующим. Вот только, помимо этого – он ведь видит, что Мегуми больно. Что Мегуми плохо. Что Мегуми – разбит и разрушен; им, Сукуной, неосознанно разрушен. Отпустить его вот так? Хотя бы не попытавшись все исправить? Хотя бы не объяснившись перед ним, чтобы он по крайней мере понимал, в чем именно ебланизм Сукуны заключается? Нет. Пусть для начала хотя бы выслушает – только бы слова правильные подобрать, бля, – а уже потом когда будет понимать весь масштаб идиотизма и проеба… Тогда. Если Мегуми захочет уйти – больше Сукуна держать уже не станет. Это будет больно, это выжжет ему внутренности – но отпустит тут же. По одному только слову. Вновь подчиниться безоговорочно. На секунду Мегуми прикрывает глаза откровенно усталым выжатым жестом. Глубоко вдыхает. Говорит тихо, спокойно – до того спокойно и тихо, что тускло и безжизненно: – Сукуна, я не в состоянии сейчас спори… Но Сукуна не дает ему договорить. Да, наконец все же отпускает его – вот только лишь для того, чтобы обхватить лицо Мегуми ладонями, упершись локтями в кровать, из-за чего тот моментально резко распахивает больные, по-вековому усталые, неизменно охерительные глаза. Вдруг накрывает страхом, даже ужасом того, что Сукуна так не сможет нужные, правильные слова отыскать и высказать, на свободу из подреберья отпустить. Что не успеет. Что опоздает – и так ведь уже охренеть, как опоздал, учитывая, что с того признания Мегуми прошли долбаные месяцы. Проебанные месяцы, в течение которых они действительно могли бы встречаться. Вот же черт, а! Так что Сукуна сбито шепчет, в восхитительные глаза напротив падая: – Это я идиот. И я должен извиняться. Просто разреши мне сказать, ладно? Если откажется, если слушать не захочет вовсе… что ж, тогда тоже нет права держать. Придется отпустить – как бы ни было больно, как бы ни было разрушительно. Придется, бля. Так что Сукуна замирает в ожидании ответа, в ожидании хоть какой-то реакции – ощущая, как загнанный сердечный ритм проваливается в ужас и панику. В мрачное предвкушение летального для себя исхода. Потому что, если откажется… Лучше уж летальный исход, чем вовсе его потерять. В ответ Мегуми только устало вздыхает и чуть хмурит брови. Молчит, не шлет сразу – уже что-то – и Сукуна надеется, что это можно по-мудацки счесть за разрешение. Глубоко вдыхает. Позволяет словам литься самим, понимая, что своим идиотским, закоротившим, вакуумным и бесполезным мозгом сейчас ничего не сможет сказать. Поэтому и впрямь разрешая говорить подреберью. Только бы успеть высказать все до того, как Мегуми все-таки передумает – и прикажет отпустить, и пошлет, и больше к себе не подпустит, вовсе видеть не захочет. Только бы. – Я действительно не понял тогда, когда ты признался. Или не захотел понимать. Потому что я еблан, Мегуми. И я вообще все это время нихрена не понимал – пока Кугисаки несколько дней назад не назвала тебя моим парнем. Когда я охуел, она привела парочку весомых аргументов в пользу этого, и я… Я задумался. О касаниях. Объятиях. Много о чем. Но продолжал говорить себе, что это все – дружба. Ничего больше. Убеждал себя снова и снова. Да, я поэтому несколько дней себя как еблан вел. А потом я… Я увидел тебя вчера, там, в клубе. Танцующим. Мегуми. Имя вырывается из Сукуны благоговейным трепетом, когда он вспоминает момент, о котором говорит. Вспоминает танцующего Мегуми. Больше прекрасное божество, чем человека. Мрачное солнце, так ярко полыхающее даже в полутьме клуба. – Ты не представляешь, каким восхитительным был, – выдыхает он восторженно, сипло. Но тут же вспоминает, что ему еще много чего объяснить нужно, нужно успеть все важные слова выдохнуть и не время сейчас в восторженный ступор впадать – так что встряхивается, ментально себе хук отвешивает. Не то чтобы сильно помогает – зато все же удается продолжить чуть собраннее. Увереннее: – У меня действительно до этого были только девушки. Я старательно убеждал себя, что абсолютный гетеро. Когда меня крыло от желания поцеловать тебя – я говорил себе, все дело в том, что ты такой охеренно красивый. Любого гетеро на моем месте тоже крыло бы. Да, вот настолько я дебил, Мегуми. Но вчера… вчера я смотрел на тебя, и… ты такой, Мегуми… такой… Слов, чтобы описать – не хватает. Таких, кажется, еще попросту не придумали. Какими вообще словами можно описать совершенное божество, по неведомым причинам снизошедшее на землю к простым смертным? Понимая, что начал срываться в рваный, восторженный шепот. Что еще чуть-чуть – действительно в благоговейный ступор провалится. Отвешивает себе Сукуна очередной ментальный хук – помогает еще хуже, чем в предыдущий раз, но у него получается хотя бы относительно связно заговорить вновь: – А потом ты еще и посмотрел прямиком на меня – и я окончательно пропал. И я понял. Понял, что давно уже хочу тебя. Во всех смыслах хочу тебя – потому что ты самое важное, что в моей жизни есть. Потому что ближе у меня никогда никого не было. Потому что от тебя встает не только из-за того, какой ты охеренно красивый – но и из-за того, какой ты охеренно умный, язвительный, дерзкий. Потому что с тобой так хорошо, как ни с кем никогда не было – ни с кем никогда не будет. И я, блядь, хочу тебя во всех смыслах. Завалить тебя хочу. Ноги перед тобой раздвинуть хочу. В своей жизни тебя хочу – навсегда и всего. И плевать на мир, плевать на мою убежденную ебучую гетеросексуальность. Плевать, что придется объясняться, утомительные каминг-ауты устраивать или еще что. Потому что ты того стоишь. Ты всего стоишь. И я почти подошел к тебе вчера, там, на танцполе, когда мы взглядами встретились и меня от макушки до пят прошибло сначала твоими охрененными глазами, а потом наконец осознанием всего, что у меня к тебе. Почти, черт возьми, подошел. Но потом… Отчетливо Сукуна вспоминает этот момент – момент озарения и момент истины, момент, когда он почти, почти сделал все правильно. Но – трусил. Но – накрыло паническими мыслями, которые отступить заставили. Которые казались таким рациональными и здравыми в своем надрыве и болезненности – это только сейчас, в ярком утреннем свете, в свете пронзительных глаз Мегуми, в свете всего, что теперь знает, он понимает, каким придурком был. Вот только вчера – которое, кажется, вечность назад было. Вчера… – Потом я понял, – разбито выдыхает Сукуна, пытаясь сипло объяснить. – Понял, что даже если я хочу тебя – это еще не значит, что ты хочешь меня. И я испугался. Струсил нахрен. Потому что – противостоять целому миру ради тебя? Легко. Но увидеть в твоих глазах отвращение? Презрение? Лишиться твой дружбы? Вообще тебя в моей жизни? Блядь. Я бы не смог, не вывез. Меня только от мыслей об этом уже к хренам рушило. И я выбрал простой вариант – как всегда выбирал. Я пошел, подцепил первую попавшуюся девушку. Трусливо подумал – может, решу сейчас проблему своего многомесячного недотраха и все вернется, куда было… Знал, что не вернется, – признает он горько и виновато, с отвращением к себе. Потому что действительно знал. Каждое гребаное мгновение на самом деле – знал. Просто так долго в свой гребаный самообман закапывался, что по инерции попытался продолжить делать это даже тогда, когда и дальше лгать себе уже было невозможно. Самый идиотский план в его идиотской жизни – и ведь осознал же это, бля! Но все равно… – Но все равно попробовал, еблан потому что, – выдыхает Сукуна вслух. – Вот только ты отказывался из головы вылетать, Мегуми. Как тебя оттуда не пытайся выкорчевать – все бесполезно. Давно уже бесполезно, просто я. Отказывался. Замечать. Я целовал кого-то другого – но ничего не чувствовал. И только о тебе думать мог. И я знаю, как по-мудацки это сейчас звучит. Как тупое оправдание. Знаю, как по-мудацки прозвучит, если я скажу, что уже собирался остановится, когда ты появился… Но оно так и было, Мегуми. И мне жаль. Мне так, блядь, жаль, что я такой слепой и трусливый еблан, Мегуми. Мне жаль. Прости. Прости. К концу речи голос Сукуны в совсем сорванный хрип срывается, и он прижимается лбом ко лбу Мегуми, и последние слова почти в губы ему шепчет, и глаза напротив – все еще больные и усталые, но все же мимо внимания не проходит, как с каждым сказанным словом что-то в них все отчетливее загорается. Загорается что-то, за что Сукуна отчаянно цепляется. Всю его речь Мегуми терпеливо выслушивает, ни разу не перебивает, выражение его лица в большинстве своем остается нечитаемым, спокойным – но вместе с тем все-таки не равнодушным. А этот непонятный, зато все же планомерно разгорающийся, завораживающий блеск в глазах… Он дарит гребаную надежду. Небольшой, тусклый огарок за ребрами, который становится мощнее и ярче прямо пропорционально тому, как в радужках напротив все отчетливее виднеются эти восхитительные, воспламеняющиеся искры. Отчаянно Сукуна надеется, что ему удалось донести. Что Мегуми услышал. Что понял. Подреберье у него кровоточит почти физически ощутимо после всех вырванных из него искренних слов, многие из которых такие уязвимые, монолитные, пугающе-важные – но это на удивление приятное ощущение, нужная боль. Словно многие из этих слов – самые важные и нужные из них – давно уже наружу рвались. А больно от того, как долго Сукуна взаперти их держал. Затрамбовывал вглубь самого себя, пока они, невысказанные, лишь множились и множились. Теперь остается лишь продолжать отчаянно, черт возьми, надеяться, что еще не совсем поздно и он не полностью все разрушил – что еще есть хоть какой-то гребаный шанс, и если действительно есть, если, если, если… Ни за что Сукуна его не упустит. Сделает все, лишь бы вновь не проебаться. Пару секунд Мегуми молчит, только смотрит внимательно, препарирующие своими яркими, проницательными глазами, пока в конце концов не спрашивает отстраненно: – И что дальше? – А что дальше? – сипло и надколото переспрашивает Сукуна, пока сердце въебывается ему в ребра – на что Мегуми все так же отстраненно отвечает: – Продолжим быть просто друзьями? Сделаем вид, что ничего этого не было? Что-то внутри Сукуны рушится. Рушится. Рушится. Еще совсем недавно он убеждал себя, будто как раз такого варианта и хочет, будто как раз такой вариант – самый лучший для них; ради него сначала вчерашний ебланский план реализовать пытался, затем думал и впрямь трусливо притвориться, будто вчера не случалось вовсе. Но теперь. Теперь, когда Сукуна знает, что возможен другой, такой восхитительный, невероятно желанный вариант. Теперь, когда он знает о чувствах Мегуми… по крайней мере, о том, что тот чувствовал несколько месяцев назад, когда признался ему – есть ли вероятность, что своим идиотизмом Сукуна открыл ему глаза и любой намек на эти самые чувства к хренам уничтожил? Бля. Боль препарирует ему грудину от возможности такого – потому что теперь, черт возьми, приговор просто-друзья становится еще болезненнее, страшнее чем ощущалось вчера. Хотя по-прежнему куда страшнее этого. Потерять Мегуми вовсе. – Если это то, чего хочешь ты, – наконец заставляет себя сказать Сукуна, тут же добавляя сбивчиво: – Но… Но я хочу большего… И если ты все еще хочешь тоже… А если нет – то все в порядке! – спешит он продолжить, понимая, как по-еблански, нелепо звучит, но не в состоянии ничего с этим поделать. – Если ты захочешь остаться просто друзьями – этому я тоже буду рад. Даже через боль – все равно рад. Только не прогоняй меня, ладно? Я не могу тебя потерять. Договаривает он совсем тихо и разбито. Не пытаясь скрыть скользнувший в интонации – наверняка и в выражение лица, и во взгляд, – мощный прилив воли. Все, что угодно – быть Мегуми другом, знакомым, верным цербером у его ног. Лишь бы только – рядом. После этого Сукуна замирает, ожидая своего приговора, своего, возможно, все-таки летального исхода; внимательно и отчаянно вглядываясь в прекрасные глаза напротив и пытаясь ответ, пытаясь хоть какую-то надежду для самого себя отыскать. Но Мегуми смотрит непроницаемо – и пронзительно. Смотрит препарирующе. Смотрит, будто сам пытается что-то важное, нужное найти – а Сукуна ничего не срывает, все, что только может, показывает и отдает. Пусть Мегуми все забирает, все-все-все – потому что все, чем является, давно ему принадлежит. Но тот смотрит так, что ничего по его взгляду невозможно понять. Таким образом проходит мгновение. Другое. А затем наконец. Случается то, чего Сукуна ожидает меньше всего.

***

Потому что Мегуми вдруг подается вперед – – и прижимается губами к его губам.

***

Секунду-другую Сукуна тупит, ошарашенный и неверящий, о подобном варианте запрещавший себе даже мечтать. Но затем, вдруг ощутив, как Мегуми пытается отстраниться – смутно осознает, что, кажется, слишком уж надолго в своем охреневании завис и отсутствие его реакции тот, вероятно, принял за признак чего-то плохого. Так что из идиотского ступора себя пинком и хуком вышвыривает. Сам наконец подается навстречу. Чувствуя мощный прилив паники при мысли о том, что Мегуми сейчас уйдет, что действительно неправильно этот идиотский ошарашенно-восторженный ступор поймет. Что сам сейчас умудрится опять проебаться. А как следствие – неожиданный, восхитительный шанс все-таки упустить. Но любой намек на панику очень быстро тонет в моменте, когда они наконец по-настоящему движутся навстречу друг другу, когда друг другу отвечают, когда синхронизируются в этом также, к как это часто бывает у них, понимающих друг друга с полуслов, полумысли. Моментально Сукуну принимается крыть ощущениями. Яркими и светлыми, всепоглощающими и жадными, такими охренительными, концентрированно восхитительными, которые забивают ему внутренности. Внутри него все – кипит и пламенеет, но поцелуй выходит медленный, плавный, тягучий. До щемления нежный. Такой, каких у него в жизни никогда не бывало. Такой, что ему крышу сносит так, как никогда еще не сносило. Когда Мегуми разрывает поцелуй – Сукуна ощущает себя дезориентированным. Восхитительно сумасшедшим. Как никогда переполненным чем-то абсолютно жадным и жаждущим, но, одновременно – трепетно нежным, ласковым. Где-то за ребрами спыхивает солнцем, которое не сжигает. Греет. Греет. Греет. Когда же Мегуми, дыша чуть тяжелее нужного, с потемневшими, глубоким глазами – смотрит на Сукуну немного опасливо, настороженно и спрашивает с несвойственной ему неуверенностью башнесносно низким голосом: – Все еще хочешь? То Сукуне требуется несколько гребаных секунд, чтобы немного сфокусироваться, чтобы хоть сколько-нибудь сконцентрироваться; чтобы вернуться в реальность и услышанное осознать. А затем…. А затем он проваливается Мегуми в глаза. В восхитительные, прекрасные, сияющие звездами и галактиками глаза, в которых сейчас также, как и слышится в голосе, виднеется что-то такое неправильно, несвойственно ему неуверенное – что-то, что ему отчаянно хочется прогнать. Ведь Сукуна неделями, месяцами… годами? Да, определенно годами – в этих глазах пропадает. Чудесно пропадает. Пропадает так, что выбираться совсем не хочется. Все вдруг становится так предельно ясно, восхитительно понятно, что хуй знает, как вообще игнорировать получалось. Хочет ли Сукуна все еще? Блядь Блядь… – Я люблю тебя, – вырывается из его рта наконец что-то по-настоящему правильное, отчаянно нужное – вырывается откуда-то изнутри, вновь из-под ребер. Такое предельно искреннее, уязвимое и нужное. Озаряющее собой. Кажется. Весь гребаный мир. Там, за этими ребрами ютившееся и вселенными разраставшееся, на свободу просившееся, похоже, так чертовски долго – просто Сукуна, еблан такой, какого-то черта продолжал игнорировать и отрицать. Он думал – это будет страшно. Думал – это раздерет ему нутро в кровь. Думал, это его к финишу подведет – и сбросит безжалостно за обрыв этого финиша, до месива из кишок, крови и костей. Но Сукуна смотрит на Мегуми. И самые искренние, самые нужные, самые важные, самые правильные слова даются ему проще, чем что-либо когда-либо в жизни. И эти слова что-то внутри исцеляют. Позволяя свободно дышать. Еще несколько секунд Мегуми смотрит испытующе. Неуверенно. Но затем… Затем морщинка между его бровей разглаживается. Затем неуверенность наконец вымывает из радужек. Затем боль все-таки уходит – уходит из острых углов лица, из восхитительны глаз, а освободившееся место… Освободившееся место занимают очень знакомые черти. Ласковые, мрачные, лукавые черти. Самые прекрасные черти. Тут же Сукуну восхитительно в преисподние глаз Мегуми затягивает, когда тот вздергивает бровь, коротко ухмыляется и говорит с беззлобно-едкими, дразнящими интонациями, с нотами саркастичного веселья: – Как друга? Сукуна моргает. Осознает. А потом принимается искренне, весело хохотать – ну что за восхитительный засранец, а! Вот такой, добродушный, дразнящий подъеб, вот в такой, отдаленный от слома, светлый момент – это уже действительно в его духе. В следующее мгновение Мегуми его смех подхватывает своим, хриплым, тихим и совершенным, и Сукуна от этого чуть-чуть прекрасно подыхает. – Ты мне никогда этого не забудешь, да? – с широкой, искренней улыбкой спрашивает он, когда общий смех притихает, и Мегуми в ответ тоже улыбается короткой, но яркой и светлой, идеальной улыбкой, от которой внутри Сукуны что-то охеренно сжимается. Приятно стягивается. Улыбкой, от которой весь мир для него принимается искрить красками, а внутри солнце вспыхивает сильнее, разрастается и отогревает вековые льды. – Даже не надейся на эт… – начинает Мегуми дразняще, но Сукуна не дает ему договорить. Теперь уже сам подаваясь вперед и опять целуя. В этот раз – глубже и неистовее. Более жадно, откровенно жаждуще. Ответно Мегуми опять смеется ему в губы – и этот совершенный смех самое вкусное, что Сукуна в своей жизни пробовал. Мир вертится, вертится, вертится вокруг одного лишь Фушигуро Мегуми. Который для него. Весь космос. Что-то во вселенной становится на свое место.

***

…когда Сукуна получает все, чего он когда-либо хотел. Чего когда-либо захочет.