Мармелад

      — Нет, м-р Танкян, разговор на этом окончен. По контракту тур у вас длиться до конца августа, мы не можем отменить все концерты только из-за вашего нестабильного душевного состояния. Можете идти.       Серж сидел на кресле в очередном номере очередного отеля, откинув голову к потолку и прокручивая диалог с их менеджером. Точнее последние слова мужчины — сначала они бесили его до такой степени, что он по любой мелочи начинал кричать на каждого, кто попадался ему на глаза. Больше всего не повезло Джону: несмотря на такое отношение вокалиста к нему, тот пытался быть с ним осторожным и спокойно разговаривал с ним. Однако и он не выдержал — после того, как Танкян послал его и ударил его руку с таблеткой для детоксикации, барабанщик развернулся и ушел, со злости пожелав ему «записаться в истерички».       Стоило ему подумать о нем, как в дверь постучались. Кудрявый резко выдохнул и громко сказал:       — Да?       Дверь заскрипела, тихие шаги раздались в номере и голос, неожиданно, Шаво:       — Серж? Я могу войти?       — Ты уже зашел. — Безэмоционально ответил вокалист.       Но, честно, он не хотел видеть Одаджяна. Танкян отвернул голову к окну, однако расслабиться не получалось. Басист подошел к нему, нежным, виноватым голосом заговорив:       — Я хотел бы извиниться за то, что я наговорил. Все эти слова, они…несправедливы по отношению к тебе.       — Но тебе они казались правильными, да? — Вокалист сжал подлокотник ладонью.       Он почувствовал, как Шаво аккуратно прикоснулся к его руке, и убрал её, скрещивая их на груди и не поворачиваясь к нему. Тем временем басист сел на колени, складывая свои руки на кресло и кладя на них подбородок, и сказал:       — Я это со злости…я разозлился на то, что ты хотел заявить на Дарона.       — Конечно, мне лучше заткнуться. — Мышцы лица у кудрявого дернулись, в глазах заблестели слезы. — Дарон же не виноват…       Шаво ненадолго промолчал, прежде чем вкрадчиво проговорив:       — Дело не в этом. Тебя же там даже слушать не станут. На тебе нет уже никаких улик. Тебя там станут расспрашивать обо всем во всех подробностях, иногда перебивая тупой шуткой на твою ситуацию — ты сам этого просто не выдержишь! Особенно сейчас. — Он выдержал паузу, вздохнул и продолжил. — Дэр виноват, да, но он тоже себя паршиво чувствует…он переживает и не знает, как раскаяться перед тобой. Он уже хотел сделать то, что ты предложил ему на эмоциях…       Серж повернул к нему голову, бросая ему безразличный взгляд. Но Одаджян понимает, что тот немного обеспокоился за гитариста — иначе он не стал бы на него смотреть. Возможно, у них еще есть шанс помириться и вернуться в норму… Однако Танкян твердо сказал:       — Окей, я не буду писать заявление. Я буду ждать, когда Дарон все-таки последует моему совету.       Вокалист отвернулся, всем видом давая понять, что разговор окончен. Шаво вздохнул, встал и сказал:       — Хорошо, буду иметь в виду. Больше беспокоить тебя не стану. До встречи.       Серж не заметил, как басист ушел из номера: он почувствовал, как пот оседал на коже, как судорогой сводило ноги, как эти жуткие боли внизу живота вгрызались в него. Это все набирало обороты, отчего кудрявый пожалел, что грубо отказался от таблетки, и, встав с кресла, начал искать её. Он ругал себя за излишнюю эмоциональность и абсолютную невнимательность — он осмотрел всю комнату, но достаточно крупный кругляшок найти не получалось. В конце концов он сел возле кровати, глубоко дыша для того, чтобы облегчить свое ухудшенное состояние.       Делать было нечего — Танкян поднялся и направился к номеру Шаво и Дарона. Не хотелось, но терпеть еще одну боль желания не было никакого, поэтому тут только переступать через себя и попросить у гитариста лекарство. Заветная дверь предстала перед ним, на минуту заставив кудрявого засомневаться. Однако приступ схваткообразной боли гнал его к поставленной цели, и вокалист дошел до номера, стуча в дверь. Затем еще раз постучал, прежде чем громко заколотить по ней и сказать:       — Да кто-нибудь откройте! Дарон!       И тут произошло чудо — ручка дернулась, и ему открыл Малакян, недовольно бурча:       — Ты накуренный, что ли? Дверь открыта…       Он резко замолчал, увидев Сержа, сощурился и вернулся к кровати, игнорируя просьбу пришедшего:       — Дарон, стой!       — Проходи, у меня нет настроения стоять. — Гитарист махнул рукой, приглашая его к себе, и лег на кровать.       Серж прошел и ему стало хуже: комната вся провоняла травой, что ко всему списку ужасного состояния добавило удушье. Духота обострила ломку, и, не желая находиться здесь, он попросил:       — Дай, пожалуйста, эту таблетку…ну…       — Я же передал Джону. — Дарон поднял одну бровь, с подозрением смотря на него.       — Джон дал мне, но я потерял её. — Серж опустил взгляд к полу, в мыслях умоляя его отпустить с лекарством.       Парень нахмурился и взял закрутку, валяющейся все это время в пепельнице, говоря с укором:       — Ты понимаешь, что в упаковке четкое количество таблеток для каждого дня? Тебе нужно принимать по одной в течении десяти дней.       — Ну можно же один день опустить. Я же только один раз употребил героин. — Сквозь тяжелое дыхание проговорил вокалист, оперевшись об стену плечом.       — Нет, нельзя. Иди и ищи. — Резко ответил Дарон, выдыхая дым.       — Пожалуйста… — Серж, находясь в предобморочном состоянии, решил надавить на жалость: направлял умоляющий взгляд на него и принял тихий, срывающийся тон.       Гитарист посмотрел на него, убирая косяк, и жестко заговорил:       — Я все сказал. Скажи Джону и пусть он тебе поищет, если ты сам не в состоянии.       — Дарон, пожалуйста…мне плохо. — В глазах вокалиста заблестели слезы, а его голос совсем притих.       — Да ты задрал, честное слово! — Прикрикнул на него Малакян. — Хватит истерить! Ты уже всех заебал!       Серж сжался, со страхом смотря на него. Дарон вновь ощутил болезненный укол вины, как тогда там, в гримерке. Он сначала опустил взгляд, затем направил его на напуганного вокалиста, снова направил его в сторону, лишь потом тихо проговорил:       — Извини…но ты реально уже всех бесишь.       Танкян, подобно роботу, опустил голову, прежде чем поднял её, глядя на него со сдержанной злостью — а из-за кого я таким стал? — и сжимая губы. Он хотел что-то сказать ему, но он явно не в том состоянии, чтобы сделать это: в тот день, во время фан-встречи, им руководили ярость и обида, отчего его слова исказились в отвратительную форму. Вскоре его взгляд стал пустым, а сам кудрявый глубоко вдохнул и, задыхаясь, заговорил:       — И ты меня извини…за то, что я тогда тебе сказал. Пожалуйста, просто дай мне таблетку. Обещаю, я буду держать себя в руках. Я могу дать денег, если придется покупать еще одну упаковку. Я что угодно сделаю, только, пожалуйста, дай мне таблетку. Пожалуйста, я не могу больше!       И смотрит на него, умоляет. Его трясет от ломки, лицо бледнеет с каждым произнесенным словом. Есть ощущение, что в любую минуту вокалист потеряет сознание или вовсе умрет. Но гитарист не торопится: оглядывает его всего, подмечает каждую деталь. Что-то в голове говорит ему: «Вот он, идеальный момент, чтобы просить прощение» — и в этом есть рациональное зерно: Сержу нужно лекарство (преимущественно от ломки), да и сейчас он бы не отказался от извинений с его стороны. Дарон, продолжая разглядывать чуть ли не плачущего от боли друга, начал говорить:       — Знаешь, я хотел видеть тебя таким… Чтобы ты не перечил, чтобы ты слушался меня, чтобы ты разговаривал со мной вот так…мне хотелось, чтобы ты был только моим и остался в нашей группе… И мне казалось, что то, что я сделал, было идеальным вариантом.       С каждой паузой лицо Сержа менялось: непонимание, непринятие, шок и, как вишенка на кошмарном торте, ужас. Теперь нужно сказать: «Но я ошибся. Я тебя вижу, и это не то, что я хотел. Мне не нужна твоя покорность, я не хочу видеть страха в твоих глазах, мне всего этого вообще не нужно. Я хочу видеть тебя прежнего. Я готов принять тебя такого, какой ты есть, я готов договариваться с тобой — только вернись! Серж, если ты можешь, прости меня!» — но он молчит. Молчит слишком долго, и Танкян неправильно его понимает. Парень видел, как он с каждым его словом отходит к двери, как он дрожит не столько из-за боли, сколько из-за всепоглощающего страха. Наконец, кудрявый дергает за ручку и быстрее света пропадает из комнаты.       Некоторое время Дарон мрачно смотрит уже на дверь, прежде чем лег на подушку и обнял подтянутые к телу колени. Он не знает, что его остановило сказать самые важные слова — но эта хватка была удушающей, царапающей. Так или иначе, гитарист устал об этом думать: оно преследует его каждый день, каждую ночь во снах, с каждым употреблением травки — более тяжелые вещества у него отобрал Шаво. А каково сейчас Сержу? Малакян всхлипывает, дрожь мгновенно пробивает его всего, а мысли терзают его, одна другой страшней: «Серж уйдет из группы, и это твоя вина», «Если Серж наложит на себя руки, то только из-за тебя», «Тебе бы стоило добровольно сдаться полиции», «Ты сам знаешь, что с насильниками делают в тюрьме — там полно почувствуешь, каково было Сержу под тобой»…       — Хватит! — Кричит Дарон, закрывая руками голову.       «А ты остановился, когда он кричал?» — шепчет ему здравый смысл его же голосом. Он не жалеет его — ведь говорил ему, что он делает, молил его прекратить, предупреждал о последствиях. И теперь, кидая одну мысль за другой, обвиняя во всем, не жалеет его.       Серж бежал по коридору, на автомате найдя свой номер. Хлопнув дверью, он прислонился к ней спиной и часто дышал, размытым зрением смотря в никуда. Слова Дарона прокручивались в его голове, яркими картинками представлялись последующие события, которые могли произойти, останься он с ним подольше.       Знаешь, я хотел видеть тебя таким…       Кудрявый падает на пол, запуская в волосы руки.       …мне хотелось, чтобы ты был только моим…       Липкие холодные руки пробираются под одежду, он чувствует его дыхание и горячий шепот.       То, что я сделал, было идеальным вариантом       Рыдания из него резко вырываются, резонирующей болью отдавая в ребрах и в голове. А в ней и так не укладывалось все то, что сказал гитарист. Последнему, которого он больше видеть не мог, он хотел бы задать вопрос — как давно? Когда тебе этого захотелось? Неужели я для тебя реально вещь? Чем больше он складывал этот паззл, тем только хуже ему становилось — почему именно я?       Его взгляд зацепляется за фигуру перед ним, что пугает его. Серж пытается забраться в угол, но знакомый, успокаивающий голос говорит:       — Серж, выпей воды.       Танкян, сосредоточившись на этом, смотрит перед собой — сквозь муть первым делом он видит стакан. Он присматривается, замечает пальцы, держащие посуду: по ним ориентируется, вскоре зрение приходит в норму — лишь из-за слез все размывается, — и видит Джона, слегка испуганного и сильно обеспокоенного. Также кудрявый слышит свое аритмичное дыхание и надломленные хрипы, переходящие в скулеж. Вокалист берет воду, приглушая жалкие всхлипы ею и смягчая пересохшее горло. Вдруг на языке оседает горький привкус, как от таблетки — и ему хочется, чтобы его вырвало. Может это совсем не лекарство, а Дарон пользуется его зависимостью для привязки к себе?       Серж отставляет полупустой стакан рядом с собою и начинает плакать. Джон сел рядом с ним, после очередного болезненного для его души всхлипа нежно обхватывает вокалиста за плечо и прижимает к себе. Танкян бессознательно тянется к нему, утыкаясь лбом в его плечо. Барабанщик оперся подбородком об его голову, поглаживая свободной ладонью, и стал говорить всякий утешающий бред. По крайней мере, это сработало — кудрявый притих, что более-менее перестало отзываться острой болью в сердце Долмаяна. Он взял недопитую воду с растворенным лекарством, протянув её другу — однако тот с дрожью отодвинул от себя.       — Серж, это лекарство. Выпей. — Тихо сказал Джон.       — Н-не б-буд-ду. — Прохныкал Серж.       — Тебе станет после него лучше. Давай… — Драммер попытался продвинуть ему стакан, но вокалист сильнее прижался лицом к нему.       — Нет… — Жалостно протянул тот.       — Надо. — Более строго ответил ему Долмаян. — Дарон сказал пропить тебе хотя бы неделю. — Затем сказал намного мягче. — Я видел это лекарство, он не хочет сделать тебе хуже. Пожалуйста, Серж.       Он всё-таки прислушивается к нему, принимая воду и допивая. Лицо на секунду искажается от горькости, затем вновь принимает устало-страдальческий вид. Танкян положил голову на плечо Джона, прижимаясь к нему и потихоньку успокаиваясь. Пользуясь этим, барабанщик осторожно поинтересовался:       — Ты был у Дарона? — Кудрявый вздрогнул и всхлипнул, сильнее вжимаясь в него, отчего он беспокойно спросил. — Он что-то сделал с тобой? Он как-то тронул тебя?       Только успокоившийся Серж приоткрыл рот, но из него вырвался хнычущий стон. Джон похолодел от ужаса, внутри себя разрывая в ярости гитариста, и сильнее прижал к себе вокалиста, медленно покачивая его. Все еще пребывая в шоке, драммер уточнил:       — Зачем ты к нему пошел?       — Мне нужна была таблетка… — Прохрипел Танкян.       — Он сказал тебе что-то сделать за это? — Тихо, мрачно проговорил Долмаян.       — Сказал поискать ту таблетку…и еще, — Серж посмотрел на него и заговорил. — Он сказал, что хотел это сделать со мной.       — Серьезно? — Без ярких эмоций удивился Джон.       — Да. Может, он хотел это сделать еще раз, не знаю. Я убежал. — Уставшим голосом закончил вокалист.       Он будто выгорел. Остатки всплеска эмоций, произошедшего на днях и сегодня, стали головной болью и фантомной грязью на коже, которую немедленно хотелось вычистить с себя. Кудрявый оторвался от Джона, который тоже выглядел «сгоревшим» — молча смотрел в пустоту, — и сказал:       — Я пойду в душ.       — Иди. — Ответил ему барабанщик, сжимая кулаки.       — Только останься в комнате, хорошо? — Танкян хватает его за руку, умоляющим взглядом смотря на него.       Посмотрев на него, Джон вздохнул и кивнул.       — Точно? — Притихшим и напуганным тоном спросил кудрявый.       — Да. Иди уже. — Долмаян встал, вынимая запястье из захвата фронтмена.       Затем протянул ему руку, помогая встать с пола. Серж сразу подошел к чемодану, достав оттуда чистую одежду, и направился в ванную комнату. Закрыв дверь, он положил вещи на полку и быстро разделся. Заветная душевая кабинка была перед глазами, манила к себе: наконец, вокалист зашел в нее, включая воду и вздыхая с облегчением. Влага приятно жгла и обволакивала все его тело, но, увы, не могла смыть грязь, которая напрочь прилипла к нему. Он взял мочалку, облив его гелем с раздражающим ароматом, и стал тереть в первую очередь грудь. На ней уже ничего не было — чистая, гладкая кожа — нет, она определенно не чистая. Танкян чаще и сильнее тер именно там, где тогда касался Дарон.       Вода постепенно начинала ошпаривать кудрявого кипятком, но даже так липкая грязь не сходила с кожи. Это раздражало его, из-за чего он стал интенсивнее водить по груди мочалкой. Только до его слуха сначала доходило дыхание, затем голос парня: «Знаешь, я хотел видеть тебя таким…» — Серж сильнее натирал обожжённую водою и покрасневшую кожу: «…мне хотелось, чтобы ты был только моим…» — пена из губки становилась розовой: «То, что я сделал, было идеальным вариантом» — Серж зашипел, и внезапная боль отрезвила его. Вокалист посмотрел на себя, замечая расцарапанную до крови кожу, которая горела от соприкосновения с пеной. Однако лишь сейчас ощущение прикосновений исчезло: поэтому Танкян взялся натирать все тело. Он хотел стереть пот, сегодняшний день, Дарона, себя. Он бросил мочалку и подставил лицо под жесткие струи воды, ногтями терзая кожу на нем — почему-то ему казалось, что на нем все еще остался тот вульгарный макияж. Пришлось остановится — он не мог содрать лицо. Да и Джон бы взволновался.       Раздался стук в дверь и голос драммера:       — Серж, все в порядке? Ты сколько еще там будешь сидеть?       — Я… — Кудрявый стал быстро стирать окровавленную мочалку, затем бросил её и схватился за волосы. — Я сейчас! У…у меня…мне голову осталось помыть.       Джон, стоявший по ту сторону двери, недоверчиво сощурился и ответил ему:       — Ладно.       Барабанщик вернулся к кровати, вновь берясь за книгу. Но её он не читал — в голове кружились, сменяя друг друга, воспоминания и мысли, подозрения и страхи. Текст на страницах превращался в описание всех последних событий, происходящих после этого проклятого концерта. К тому же через строчку всплывали слова Сержа: «Он сказал, что хотел это сделать со мной». По правде говоря, Долмаян хотел придушить Дарона, и при этом подвергал сомнению предположение кудрявого — скорее всего, он мог неправильно понять его. Ведь у вокалиста уже был какой-то бред про то, что люди обо всем знают — так что Джон не исключал того факта, что из-за насилия у него могла съехать крыша. «И это уже основание для идеи въебать Дарону!» — драммер со злобным хлопком закрыл книгу и отбросил куда-то, прежде чем с грустью вернуться к мыслям: «Шаво же заметил, что в поведении Дэра что-то не так…и я не уследил…»       Раздался щелчок, и Джон тут же собрался и взял себя в руки. Он посмотрел на товарища и был озадачен: Серж опять был в этом дурацком свитере — спасибо, додумался надеть на этот раз пижамные штаны! — выйдя при этом из самой настоящей бани, коей была ванная комната. Намоченные кудри покоились на плечах, смачивая шерстяную ткань — Танкян не удосужился их даже полотенцем обсушить. Вокалист добрался до постели и рухнул на нее, тут же сжимаясь в клубок. Долмаян, чуть меньше минуты понаблюдав за ним, с толикой любопытства поинтересовался:       — Ты реально в этом будешь спать?       — Да. — Незамедлительно ответил кудрявый, даже не поворачивая к нему голову.       — Ночь теплая, в комнате не прохладно. Может, что-нибудь полегче наденешь?       — А мне холодно. — Скрипя зубами, сказал Серж.       — Ладно, раз уж тебя морозит…спокойной ночи.       Джон не стал дальше давить на друга, выключил светильник и лег на бок, лицом к нему. Последний никак не ответил и не пошевелился, застыв в этой позе. Вскоре барабанщик прекратил сверлить его взглядом — Сержу и так некомфортно. «Надеюсь, он так не станет одеваться на выступления» — подумал про себя он, прежде чем стремительно провалиться в сон.

***

      Это просто был один из концертов. Он почти такой же, как и предыдущие.       До этого Дарон считал, что каждое их выступление неповторимо и в своем роде уникально — как и их репертуар в целом. А сейчас его преследует некое чувство дежавю: вот Джон отбивает ритм, вот Шаво трепетно дергает струны на басу, вот Серж…       Серж в джемпере, в широких джинсах и в удобной обуви, на его лице никакого макияжа, а его поведение на сцене соответствует состоянию «ну когда это уже закончится?». Все бы ничего, он уже видел его таким, но почему-то вокалист работал на…давайте будем честны, на отъебись. Никакой энергетики, иногда в каких-то песнях откровенно жестко лажал, да и в целом будто находился в каком-то трансе. И то это было не самым страшным.       Настал черед «Roulette». Малакян неохотно извлекал красивую мелодию, греша фальшью — но это было еще нормально, пока кудрявый не открыл рот. Танкян торопился, вообще не соблюдая ритм даже во время игры на синтезаторе, набивая музыку под свой выдуманный темп. Сильный резонанс в звуке выбил гитариста из колеи и уничтожил шаткое наслаждение от концерта. На припеве это стало совсем заметно — Серж пел как душа его пожелала, а Дарон путался в словах и перестал попадать под свою же гитару. Парень остановил это безумие, прервав игру и подойдя к вокалисту, дернув его за плечо. Кудрявый глянул на него, ругающегося жестами. «Нормально играй, идиот!» — покрутив у виска, сказал полушепотом гитарист. Танкян сжался и опустил голову, быстро кивнув.       Даже после этого Roulette все еще подвергалась немысленному насилию: Серж крайне лениво и не по нотам пел. Так или иначе, звучало получше. Однако Дарон с испорченным настроением еле подавлял в себе злость, которая иногда проявлялась в голосе. Она не исчезала и после окончания трека: причем она была такой, что ему ничего не хотелось — просто заученно драл струны и надрывался.       Ужасный по всем параметрам концерт наконец-то закончился — ладно, на Sugar вокалист хоть немного постарался, — и Дарон содрал с себя отяжелевшую гитару и проследил взглядом за Сержем, который тоже кинул микрофон и быстро свалил со сцены. Гитарист стремительно направился за ним, но в коридоре его остановил Шаво, который побежал за ним.       — Дэр, стой! — Басист схватил его за руку. — Оставь его в покое. Ты забыл, что Джон тебе сказал?       «Хоть на дюйм приблизишься к нему — я тебя по стене размажу!» — да, он помнил. Однако его это не пугало.       — Да я сам ему врежу. — Прорычал Малакян. — Я хочу узнать у этого долбоеба, что за хуйня произошла. — И вырвал руку из захвата.       — Ему плохо, Дэр. И твое отчитывание не поправит ситуацию. — Одаджян, как голос совести, отзывался эхом, хоть и шел рядом с ним.       — Да хоть пусть помирает — а концерт должен был сыграть хотя бы неплохо!       Он распахнул дверь гримерки и сразу нашел взглядом Сержа. Тот расчесывал спутанные волосы, остановился, заметив разъяренного Дарона, затем продолжил сильно дергать кудряшки расческой. Это еще больше разозлило гитариста:       — Ты какого хрена сделал?       Танкян безразлично через зеркало посмотрел на него, ничего не сказал и всё еще мучил волосы.       — Что молчишь? — Малакян сделал агрессивный выпад, дальше пройти не мог — его за плечи держал Шаво. — Ты что устроил на «Roulette»?       Ох, как его бесил полный игнор со стороны вокалиста — гитарист все же вырвался из полу объятий басиста, мгновенно подлетая к кудрявому и одним рывком забрал из его руки расческу. Серж только сейчас обратил на него внимание, и то ради того, чтобы забрать свою вещь, и, не получая ее назад, тихо сказал:       — Отдай!       — Объясни — что это было? — Рыкнул Дарон, отпугивая этим вокалиста.       Танкян отошел к стене, обнимая рукой себя, во взгляде смешались безразличие, страх и стыд. Однако произнести хоть одно слово в свое оправдание он не решался, лишь кусал губы и нервно сжимал одежду. Малакян ждал, ждал долго — ответа все равно не последовало, что немного-немало завело его:       — Долго молчать будешь?! Что за хуйню ты творишь?! Ты можешь просто, блядь, объяснить?!       Шаво, который ментально контролировал критическую ситуацию, передернуло от вида Сержа: пока он охреневал, Дарон за один шаг приблизился к кудрявому и схватил его за руку, начиная дергать его и дико орать:       — Ты охуел совсем?! Ты специально это сделал?! Хочешь, чтобы нашу группу возненавидели, да?! Ты этого добиваешься?!       Между криками Одаджян подходил к нему, спокойно говоря:       — Дэр, прекрати, ты же опять его до истерики доведешь…       — Дарон! — Голос Джона громовым раскатом раздался по всей гримерке.       Все произошло слишком быстро — гитарист не успел обернуться к драммеру, как тот стащил его за воротник и кинул к стене. Пока тот не успел оправиться, Долмаян врезал ему со всей силы по лицу. Малакян лишь отшатнулся и, несмотря на шок и пребывая в инфернальной ярости, напал на него — пытался сломать нос, однако тот схватил его за запястье. Сосредоточившись лишь на нем, он упустил другую руку, ударившую в скулу.       Они вцепились друг в друга, в порыве драки оказавшись на полу — Джон на Дароне. Последний даже в таком положении умудрялся наносить удары барабанщику, который в свою очередь сжал руками его шею. Гитарист тоже начал душить его, смотря в его глаза, где также горел гнев. Парень хотел уничтожить его ровно в такой же степени, как тот — его. Это больше не та дружеская потасовка, коя возникала между ними за все сосуществование их в группе, теперь они готовы убить друг друга из-за одного товарища.       Серж — та самая причина всех бед по мнению Малакяна и тот, кого защищал Долмаян, — закричал срывающимся голосом:       — Прекратите немедленно! — Затем подскочил и стащил ошеломленного Джона с гитариста, которого тоже ждала участь быть взятым за шкирку. — Вам, сука, по тридцать лет! Решайте все через слова, без кулаков!       Он сильно тряхнул их, отчего они зашуганно глянули на него и с перепуга кивнули. Вокалист отпустил непутевых соучастников и ушел в ванную, громко хлопнув дверью. Остывший Дарон протер рукавом по лицу, стирая кровь с губ, а Джон почесал щеку, где уже красовались три ровные царапины. Шаво, вышедший из перманентного шока, упрекающе заговорил:       — Ребят, давайте без нервов. У нас и так уже все на честном слове держится. — На скептические взгляды он закатил глаза. — Пожалуйста, держите себя в руках. Нам всем тяжело, и нам нужно…       — Бороться вместе? — Саркастично договорил за него Джон. Затем он скривился и сказал, смотря на Дарона. — Мне с этим извращенцем на одной сцене находится противно!       — Я извращенец? А чья это была идея нарядить Сержа в шлюху? — Со злой усмешкой ответил ему гитарист.       — И что? И что?! Какое отношение это имеет к тому, что ты сделал?!       — Хватит! — Басист рыкнул, прежде чем вновь с уставшим голосом проговорил. — Джон, пожалуйста, не заводись. Дарон…как только Серж выйдет, извинись. Ты не прав. — Резко добавил он последнее.       — Ладно. — Выдохнул Малакян, краем уха услышав открывающуюся дверь.       Наконец из ванной вышел Серж, который вытирал лицо, преимущественно под глазами — видимо, все-таки плакал. Первым, кого вокалист увидел, когда поднял взгляд, был Дарон, поэтому испуганно отошел назад к дверному проему. Гитарист также смотрел на него, но физических шагов делать не собирался: он сначала потупил взгляд, сказав:       — Извини…за то, что наорал.       На него были направлены все три взгляда: Серж ждал чего-то еще, Шаво и Джон подгоняли к дальнейшим извинениям. Причем драммер агрессивно прожигал его, а басист осторожно поддерживал. Парень под давлением только сильнее бесился — он начал бороться с этим. Надо сказать что-то — вот и скажет:       — Больше «Roulette» мы петь не будем. Ты согласен? — Он посмотрел на Танкяна.       Тот будто расстроился и также разозлился, однако в голосе звучало облегчение:       — Хорошо.       Джон, наблюдающий за ними, вновь завелся из-за Малакяна, который просто начал переодеваться, не дополняя ничего в том извинении. Он ядовито спросил:       — Ты еще кое-что не хочешь сказать?       — Мне больше нечего сказать. — С безразличием ответил гитарист, также гневно взглянув на барабанщика.       — Ребят! — Шикнул на них Шаво, взглядом намекая им на вокалиста.       Серж стоял поодаль от них, бросая грустный взор. Серьезные ссоры и драки в группе — где два участника пытаются убить друг друга, — ложились тяжелым камнем на душе. Это все происходит из-за него…нет, не он, он не просил Дарона делать этого! «Но я не сопротивлялся этому…» — кудрявый не понимал, на кого он на самом деле злится. С одной стороны, парень этого заслуживал, с другой — часть вины лежит на нем, ведь он никак не регулирует ситуацию, что приводит к полному ужасу. Чтобы сгладить безрадостные мысли, он вновь берется за расческу.

***

      В течении последующих дней Шаво и Джон не допускали пересечения Сержа и Дарона вне концерта. Джон максимально следил за вокалистом, подчеркивая особенности поведения — в основном тот постепенно перестал ярко реагировать на раздражающие мелочи, проще говоря, угасал. И это пугало драммера — как бы кудрявый не решился на суицид. Стоило только Танкяну задержаться в ванной — и Долмаян уже беспокойно колотил в дверь, откуда всегда раздавалось «сейчас!». А потом выходил певец в максимально закрытой одежде. Барабанщик не комментировал это — если его другу было так комфортно, то пусть. Но тому легче не становилось даже так, а драммер уже не знал, что делать. Мрачная неизвестность ввергала его в ужас.       Шаво тоже было нелегко — Дарон сильно отдалился от него. Причина этому было постоянное напоминание басиста о разговоре между ним и Сержем, чтобы поставить все точки над «и». И все слова Одаджяна типа «попроси прощения» перечеркивались малакяновским «да отвали ты!». Все это приводило к нескончаемым ссорам.       — Ты достал уже! — Прикрикнул Дарон, бросая случайную вещь в стену, недалеко от басиста.       — Чем дольше ты с этим тянешь, тем всё хуже становится. — Спокойно продолжал Шаво, не терявшего надежду вразумить товарища.       — Меня Джон к нему близко не подпустит!       — Джон явно поддержит твои намерения извиниться. Между прочим, Серж тоже уже несколько недель ждет их от тебя!       — Ну извинюсь я, и что? — Гитарист встал перед окном, помолчал, прежде чем сказать довольно бредовую вещь. — Да он начнет просто крутить мной, как ему захочется, с приправкой «ты трахнул меня, скажи спасибо, что ты на свободе!».       — Что ты несешь? — Нервы Одаджяна все же сдали. — Ты находишь оправдания, чтобы не делать этого! Дэр, он просто хочет прощения — просто подойди к нему и скажи «прости», можешь к его ногам упасть и на жалость надавить — и он простит тебя. — Парень, который развернулся к нему и слушал его, скривил лицо, фыркнул и отвернулся, отчего басист раздраженно выдохнул и заговорил. — Я всегда на твоей стороне, мне хочется, чтобы ты чувствовал себя хорошо. То, что произошло между тобой и Сержем, разъедает и тебя, и его. Прощение может стать первым шагом, чтобы вернуть все назад.       — Или шагом в пропасть. — Мрачно проговорил Малакян, прежде чем кинул ему обвинения. — А с какого ляда ты вообще на его стороне?! Ты же не верил в то, что я его изнасиловал! Или решил на двух стульях усидеть?!       — А ты не видишь, что ему херово? — Задетый за прошлые ошибки Шаво говорил надломленным голосом. — Тебе-то не жаль его? — Он скрестил руки на груди и отвел взгляд. — Хотя, то, что ты сделал, уже об этом говорит…       Дарон не ответил ему, смотря в окно, игнорируя все его слова — но это не значит, что он их не слышал. Гитарист просто ждет, что басист уйдет, махнув на него рукой. Однако Одаджян посмотрел на часы, говоря:       — Нам скоро в театр идти. Выступление через два часа.       Парень облегченно выдохнул. Концерт разгружал и отвлекал от реальности.

***

      Выступление было достаточно долгое. Причем всем это казалось: Джон нервничал, пристально наблюдая за вокалистом; Шаво, расстроенный упертым, как козел, гитаристом, не мог уже слушать мелодию и крик толпы; Дарон старался смотреть только на узор ковров и сосредоточился на музыке, что не сильно помогало; Серж, все еще находящийся в теплом свитере в жарком, душном зале, старался петь нормально. И он единственный, кто оживлял сцену — пинком отправил в нокаут бедный синтезатор, бросал бутылки то в драммера, то в басиста, то в толпу, под конец распидорасил микрофоновую стойку. Танкян не допел Sugar— сначала голова у него закружилась, а потом мир перед глазами покосился и померк.       Некоторые люди в страхе закричали, когда фронтмен упал, как тряпичная кукла. Первый к нему подскочил Дарон, откинув гитару в сторону, и прикоснулся к залитой потом шее. Вокалист часто задышал, но не приходил в сознание — вскоре гитариста от него отбросил Джон, брызнувшего водой в лицо кудрявого. Последний сморщился и еле-еле открыл глаза, однако двигаться не мог. Шаво и барабанщик подхватили его и вынесли, забыв попрощаться со зрителями.       Танкяна дотащили до гримерки, положив на диван. Тут же без предупреждения Джон взялся за его кофту, расстегивая до середины. Серж в испуге оживился и схватился за запястья, пролепетав:       — Нет, не надо!       — Из твоей кофты можно выжать целый таз воды. — Саркастично сказал Долмаян.       — Серж, у тебя уже температура поднялась. Нафиг ты в шерсть замотался? — Шаво, который намочил какую-ту тряпку и начал обтирать его лоб, с укором посмотрел на него.       — Да блядь, мне холодно! — Кудрявый запахнул приоткрытую одежду.       — Ты дебил или да? Шаво, держи его. — Драммер глянул на басиста, который в тот же момент оставил ткань и перехватил руки вокалиста.       Затем он помог снять кофту и нервно заржал: под ней был еще джемпер. Джон, отбросив шерстяную одежду, тихо рыкнул и закрыл ладонью глаза, ненадолго помассировав их. Барабанщик обреченно сказал:       — Точно дебил…снимай.       — Нет! — Серж подскочил, но потом упал на диван, так как перед ним все потемнело. Затем задрожал. — Мне холодно…       — Ты перегрелся. Поэтому тебя так колбасит. — Шаво, успокоившись, схватил его за запястья. — Сейчас остынешь, и тебе будет легче.       Долмаян взялся за подол джемпера, что вызвало панику у вокалиста:       — Нет! Отстань от меня!       — Серж, я ничего не хочу с тобой делать… — Успокаивал драммер и приподнял ткань.       Его взгляд уцепился за странные следы на низу живота и, присмотревшись к ним, похолодел. Он резко содрал одежду с кудрявого, открывая тело, и лучше бы они этого не видели: даже Дарон, который в стороне наблюдал за всем этим «цирком», замер от шока. Руки, грудь и живот были раскрашены стертыми царапинами — какие-то были уже огрубевшими и побуревшими, а некоторые все еще ярко сияли на коже. Серж, окруженный ошарашенными взглядами, пытался прикрыть исцарапанными руками тело и с безысходной агрессией прошипел:       — Что смотрите?       — Серж…откуда они? — Подрагивающим голосом спросил Шаво.       — Не твое дело! — Вокалист отвел взгляд, подтянул колени и сжался.       А Джон догадался — вот почему Танкян запирался в душе на два часа! — и, едва выбравшись из ступора, сказал:       — Ладно, давай ты сейчас примешь прохладный душ. Пойдем.       Кудрявый с его помощью поднялся, идти, к счастью, сам мог: дойдя до душевой, пытался закрыть дверь, но за ним зашел барабанщик, а на его возмущенный взгляд сказал:       — Извини, но тебя сейчас лучше одного не оставлять. Я не буду прям пристально на тебя пялиться.       Как только они скрылись, Шаво глянул на Дарона, который пересекся с ним взглядом и тут же осекся. Басист снова глянул на дверь в душевую, задумчиво говоря:       — Это не к добру… — Затем повернулся к гитаристу и принял осуждающий тон. — И долго ты будешь ждать?       Малакян смотрел себе под ноги, чувствуя, как чудовище в виде чувства вины скребет его изнутри. Помимо этого, к нему в душу закрался страх за товарища — он делает себе больно, это все из-за меня, я должен помочь ему — и ненависть к себе стало сильнее ненависти ко всем и к Сержу. Последняя придушила его гордость, а другое чувство тянуло его к вокалисту — уткнуться ему в грудь, заплакать, молить прощения у него и умолять не делать этого с собою. Однако его неадекватное чувство собственного достоинства выбила все это, отчего Дарон поднял взгляд на Одаджяна и хрипло ответил:       — Иди нахуй.