Два одичалых воронёнка

      Дверь скрипнула, и старые половицы под ногами предательски ей подпели. Быть совсем тихой и незаметной не вышло — Жан всё же вздрогнул и проснулся. Его стол был завален книгами и учебниками на непонятных языках, на щеке расцвели красные пятна от руки, на которой он уснул. Размял шею, протёр глаза, сонные и затуманенные.       — Прости, я думала, не разбужу.       Жан только нахмурился, медленно моргнул, а потом, видимо, понял, в каком положении уснул и выдохнул.       — Сколько время?       — Десять вечера.       Крепко зажмурившись, он откинулся на спинку стула в бесполезной попытке отогнать сон подальше.       — Зато я принесла тебе вот это.       Элоди присела рядом и вложила в руку Жана зелёное яблоко. Наверняка оно было кисловатым, как ему и нравилось.       — Спасибо, bébé. Родители спят?       На это Элоди только пожала плечами. Она старалась не мелькать лишний раз перед их глазами, не раздражать присутствием, особенно когда Жан спал, чтоб не нарваться на неприятности.       — А то вдруг заметят, что ты стащила без разрешения.       — Я старалась быть тише. Как мышка.       — Мышка? Ты меня разбудила.       И потрепал её по голове, взлохмачивая и без того пушистые волосы.       — Я не хотела!       — Да ладно. Я завтра шею не разогнул бы, так что спасибо, Мышка.       И Элоди прижалась ближе к его плечу, обняла за руку, будто в поисках спокойствия и утешения. Потому что Жан уже совсем большой и сильный: он уже выше матери и не боится перечить отцу. В его голове растёт план побега из родительского дома — ждать осталось лишь два года, и у них будет новая жизнь.       Именно поэтому Элоди и прижалась ближе: Жан — её большой и сильный дракон из сказок, её защита и её вера в чудо. Именно поэтому она и стащила яблоко, хотя колебалась очень долго — дракона надо кормить, чтобы он набирался сил.       — А когда ты пойдешь спать?       — Когда доделаю задание по английскому. Знаешь, как будет «яблоко»?       — «Apple»? — ответила Элоди больше по-французски, и Жан по-доброму усмехнулся.       — Ну почти.       И он всё писал и писал на этом непонятном языке, хрустел яблоком, и свежий аромат разносился по всей комнате. Предложил откусить Элоди, но она помахала головой: только от одной мысли об этом зелёном яблоке у неё сводило рот.       Буквы уже плясали из стороны в сторону, хотя у Жана всегда был красивый мелкий почерк, и у Элоди перед глазами они сливались в одно большое слово. Хотя бы не японский: тут буквы были ей знакомы, но собирались они в другом порядке, будто кто-то взял французский, засыпал в одну банку и хорошо её потряс. Ей казалось это совершенно глупым. Глупые люди придумали столько языков, хотя могли говорить на одном и понимать друг друга. Если бы так и было, то все общались между собой, и меньше говорили о войнах по телевизору в гостиной, в которую их с Жаном пускали лишь развлечь редких гостей. И Жан не сидел бы, сгорбившись над очередной книгой, а думал бы над своим планом побега. Или ел бы, чтобы вырасти ещё больше и сильнее и подраться когда-нибудь с отцом. Или отвёл бы её к побережью. Или собирал бы с ней ежевику.       А он всё сидел и сидел, зевал, и иногда ручка надолго зависала над листом там, где обычно Жан справлялся не раздумывая.       — Почему ты не идёшь спать?       — Я жду, когда ты закончишь.       — Это надолго.       — Мне страшно будет засыпать одной. Вдруг мама всё-таки увидит, что я стащила яблоко? Или как его… apple!       И когда Жан положил свою голову на её, как всегда делал в знак молчаливой поддержки, сразу стало спокойнее, и спать захотелось почти мгновенно.       — Хочешь, ложись здесь, я потом тебя отнесу?       Но Элоди только замахала головой — она знала, как это обычно бывало. Когда она засыпала в комнате Жана, то он никуда её не относил, а ложился в небольшом кресле рядом с кроватью и целый день потом разминал спину, растягиваясь в разные стороны.       Глупый Жан, подумал, что она снова на это поведётся.       — А почему ты написал и тут «дом», и здесь «дом»? — Элоди ткнула в тетрадь. — Это же разные слова.       — Потому что «a house» это просто… здание.       — А «home»?       — А это… Когда стены родные. Когда одеяла самые мягкие, и пахнет вкусно. И люди… Близкие люди, наверное, это тоже «home».       — Значит, у нас «a house»?       Губы Жана дрогнули, а глаза стали больше похожи на стёклышки. Кивнув, он тихо вздохнул и вернулся к своим странным словам на непонятном языке. И скрежет ручки об бумагу, шуршание книг и деревьев за окном заставлял веки тяжелеть, и комната, залитая желтоватым светом лампы, окутывала и почти укачивала — совсем немного «home», если рядом брат. Элоди всё считала и считала уточек на стареньком платье, лишь бы не уснуть, лишь бы дождаться Жана и снова послушать сказки, но после девятой уточки уже ничего не помнила…       …Разомкнув тяжёлые веки, она удивилась, что проснулась не на кровати Жана, а он не сопел рядом в маленьком кресле. Стеной стоял ливень, стучал по низкому козырьку над головой; старая разорванная обувь промокла, и волосы висели длинными слипшимися прядями. Свет желтоватой лампы остался где-то в далёком сне словно о другой жизни в другой вселенной, и аромат зелёного яблока, и насмешливо-доброе «Мышка» — всё там, где Элоди уже давно нет и не будет никогда.       Хотелось есть. И бежать дальше надо, но руки уже не слушались, дрожали предательски. Она потянулась и тут же пожалела, что уснула сидя. Ещё и живот заурчал снова.       Возможно, в «a house» и «home» есть большая разница, но Элоди хватило бы и просто «a house». Она всё гоняла и гоняла мысли в голове, то за одну цеплялась, то за другую, лишь бы не думать о еде, не думать о страхе, что сжимал сердце, не думать о дрожащих руках и о мутной пелене перед глазами.

Где Жан?

      События последних суток теперь казались чем-то далёко-выдуманным, туманно-сонным и не с ней совсем — лишь чей-то рассказ, размытая мокрой кистью акварельная зарисовка. Элоди помнила только забитые мышцы ног, холодный пол, тошноту, бесконечную тряску.       Тяжесть пистолета в руках…       Нет, это было не с ней, точно не с ней — то было кислое зелёное яблоко, и в глаза светил не единственный яркий фонарь её тюрьмы, её клетки, а мягко-жёлтая лампа…       Не с ней… Не с Элоди, а с другой, другой девочкой, давно умершей девочкой без имени и могилы, без памяти о ней, без скорбящих лиц и без светлых воспоминаний, дарящих грустное тепло в груди.

Где Жан?

      Во рту — вкус мягкой бриоши из той маленькой пекарни недалеко от дома. Мать никогда не пускала их дальше забора, но Жану, её храброму Жану, правила не писаны. И эти бриоши, что так тяжело добыты, были самым вкусным, самым ценным, что когда-либо ела Элоди, зарывшись в мягкое одеяло в своей маленькой-маленькой комнатке и слушая сказки.       Дом… А всё-таки: это был «a house» или «home»?..       Элоди пересилила себя и поднялась на ноги, покачиваясь из стороны в сторону — мир потемнел в мгновение, зашатался. Хлюпая по лужам в рваной обуви, она направилась дальше. Куда? Неизвестно. Просто шла в слепой надежде, ждала, когда уставший мозг придумает хоть что-то.       У неё не было плана. Элоди просто знала, что должна рано или поздно оказаться в Америке, и эта вера, что жила в сердце все годы, привела её сюда. Если вера сильна, если кто-то там ещё в неё верит, то вложит в голову идею, протянет тонкой нитью путь, ибо Элоди точно знала — после побега и долгой дороги по неприветливой Америке умереть от голода было бы самым страшным провалом её жизни.

Где Жан?

      В кармане шелестела парочка долларов. Когда-то была целая стопка, выкранная у Босса, но деньги эти остались в чужих руках. Она и правда совсем не мышка — он заметил её раньше, чем Элоди успела пересечь границу.       Верить мужчинам — глупость. Выкупить их молчание — глупость вдвойне, но путь был, как по канату: либо назад, либо вперёд, иначе свалишься.       Иначе смерть.       А она и так балансировала на грани.

Где Жан?

      Мокро, склизко, голодно, но Элоди брела и брела вдоль зданий, перебирала несколько смятых купюр — какова ирония: умереть от голода с деньгами в кармане. Сколько дней она не ела? Три? Пять? А сколько времени? Утро или вечер? Имело ли это какой-то смысл, и каким образом существовало время в её жизни?       Как же хотелось есть. И спать. И чтобы Жан рядом, чтобы хоть на минутку прикрыть глаза и из головы все мысли выкинуть без страха. Под одеяло мягкое залезть с полным желудком и спать, и спать, и спать…       Всё смешалось, Элоди старалась не думать вообще, но все грязные воспоминания мелькали калейдоскопом, и руки были словно в крови. Встрепенулась, зажмурилась — нет, это точно не с ней, это почудилось, померещилось, только запах металлический не уходил никуда и вкус желчи во рту драл горло.       Сколько ещё идти?

И где Жан?

      Если чудо и существует, то выглядит оно неприметно, выглядит, как грязно-сероватое здание с бело-красной тусклой вывеской. Её ноги привели к никому ненужному магазинчику на обочине (на обочине ли? Где вообще она находилась?), к стеклянной затёртой двери, к свету из пыльных окон. Наверное, за пеленой ливня Элоди бы и не заметила это место, если бы не врезалась в штендер с рожицей и непонятной надписью. Люди всё ещё глупы — за столько лет так и не придумали один язык для всех и мешали французские буквы в разном порядке.       Приветственно зазвенели колокольчики, и парень за прилавком лениво отвлёкся от мобильного.       — Здрасьте.       Она кивнула. В груди сдавило лёгкие.       Подойдя к кассе, превозмогая тошноту, ткнула пальцем в один из хот-догов и бутылку воды.       — Немая, что ли? — послышалось из его уст, но Элоди не разобрала ни слова. Полки поплыли, а ровные стыки квадратной плитки под ногами превратились в волны.       Когда в её руках оказалась еда, когда остатки смятых купюр исчезли из кармана, оставив неприятную пустоту, Элоди побрела к выходу: снова к ливню, снова к дороге, снова.       Вдогонку долетели слова, и мужской голос больно ударил по перепонкам, сковывая и так обессиленное тело.       Так и хотелось крикнуть ему что-то вроде «заткнись», но Элоди не готова была тратить последние силы на это…       Первый укус ощущался как дар свыше, блаженство, невиданное столько времени, и исхудавшее тело ожило вновь. Чудо действительно невелико: оно как эта забегаловка на обочине штата, как этот хот-дог с намешанным соусом из непонятно чего, он в жадном глотке воды.       Тошнило.       Снова зазвенели колокольчики, и за этой пеленой ливня, многодневного голода и усталости Элоди видела лишь чей-то силуэт. К горлу подступила желчь — насколько же организм порой боролся за смерть с таким же отчаянием, как за жизнь: живот прорезало словно ножом, и Элоди даже думала осмотреть, не торчит ли где рукоять, но не смогла. Всё её внимание, весь остаток рассудка сконцентрировались на этом силуэте, двигавшимся, словно в замедленной съёмке.       С её губ сорвался лишь измучивший сердце вопрос: «Жан?». Ноги совсем обмякли, мир погрузился во тьму, и где-то в глубине, словно за тысячи миль что-то крикнуло «Вызови скорую!», которое Элоди так и не удалось разобрать.

Где ты, Жан?