Два одичалых воронёнка

      Это был определённо плохой день.       Нет, не так.       Это был определённо очень плохой день.       У Жана в жизни таких дней было достаточно. Наверное, легче пересчитать дни хорошие — как раз хватит пальцев. Пальцев одной руки.       Но конкретно этим утром он чувствовал себя, на удивление, самым мерзким образом. Лежал, свернувшись по обыкновению калачиком и зарывшись в одеяло по самый нос с полной уверенностью, что скоро это одеяло с него стянут, кинут в сторону и стащат за волосы с кровати.       Кровь, пот, слёзы — и так далее по знакомому списку.       Это ужасное ощущение разрасталось внутри, желание разодрать грудь, вырвать его с корнем и растоптать не покидало Жана с момента пробуждения. Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как открыл глаза после страшного кошмара, но пролежал в таком положении уже очень долго. Жан подогнул длинные ноги ещё ближе к груди. Сильнее зарылся в одеяло, будто за его пределами страшный мир разорвёт тело и душу и оставит умирать в муках.       Сегодня ему опять снился Рико. Его перекошенное от злости лицо близко-близко, кровь на костяшках, мерзкая ухмылка — настолько явное видение, что Жан чувствовал металлический запах и привкус во рту; вновь задыхался из-за воды в лёгких. Его точно снова будет мучить жажда.       Но и крепкую хватку на шее можно было перетерпеть, и синяки, и боль, и даже эту дурацкую сухость во рту, когда весь день страшно взять в руки кружку.       Ерунда.       В этом кошмаре Жана за руку держала Элоди — и терпела всё то же, что и он.       Жан зажмурился, пытаясь стереть картинки перед глазами, но сознание продолжало их издевательски подкидывать и дорисовывать.       Во рту сушило. И после Западной Вирджинии осень ощущалась слишком жаркой и душной.       Жан откинул одеяло в сторону, перевернулся на спину в надежде избавиться от страшных картинок, но они будто прилипли к векам, а белый потолок больше походил на экран для прожектора.       Он протянул ладони, рассмотрел искалеченные пальцы, пошевелил ими — и как они до сих пор двигались? — но только почувствовал фантомное ощущение чужой ладони в руке. Жан был готов поклясться, что всю ночь кто-то держал его за руку — не мог быть сон настолько реальным.       Но ладони в его руках не было. Ожидаемо, но Жан всё равно шумно вдохнул и закрыл лицо, надавив на глаза. Комната лишь поплыла цветными кругами, напоминая водное отражение.       Ему правда очень хотелось пить.       Отвернувшись к стене, Жан принялся считать до десяти и обратно на всех языках, которые знал. На французском он посчитал три раза подряд, а потом задумался и опомнился лишь когда дошёл до пятидесяти четырёх.       Он слишком давно не слышал французский, особенно для человека, который на нём до сих пор думал. Особенно для человека, который всей душой ненавидел американскую беглую речь. Неслыханная роскошь — говорить с тем, кто мыслит также и отвечает ужасным южным говором. Кто и без слов поймёт.       Воспоминания об Элоди ещё травили душу. Слова Стюарта Хэтфорда ещё стучали в висках.       «Думал, ты особенный?»       Никто из них не должен был быть «особенным». Но Элоди, его Элоди, так уж точно: эта девочка с наивными серыми глазами, кудряшками, что для своего возраста виртуозно играла на фортепиано и напевала французские песни, — последний ребёнок, который заслуживал таких родителей.       Как же он их ненавидел…       Помнил безучастные лица, за которыми наблюдал из-за стекла автомобиля, помнил, как крепко держал отец за руку Элоди, пока та плакала и рвалась за ним.       Помнил, что им даже не дали сказать друг другу «прощай».       Если бы Жану дали возможность вернуться в прошлое — он бы вернулся. Он бы вернулся к Средиземному морю, к ежевичным кустам, к голосу, не осквернённому чужим акцентом, к маленькой ладони в его руке, и сбежал из дома раньше, чем планировал. Взял бы с собой Элоди и подарил ей другую жизнь, в другой семье, да хотя бы в ненавистном ему Париже, но другую.       Но жизнь.       Жан прикусил до крови губу, и картинки-картинки-картинки замелькали хороводом вновь. Он потянул себя за волосы, спрятался в одеяле, но картинки всё кружились, лезли бесконечные «а если бы» в голову, и глотку раздирала сухость.       Он опомнился лишь когда услышал знакомое мягкое «алло?» из мобильника. Как отыскал его, как набрал номер — осталось загадкой.       — Жан? — позвали на другом конце, и он ощутил прилив свежего воздуха к лёгким, словно с самого пробуждения не сделал ни одного вдоха.       — Поговори со мной… о чём угодно, — прохрипел Жан, с трудом вспоминая каждое слово, — пожалуйста…       — Ты в Калифорнии. В безопасности. Рико и Грейсон мертвы. Тебе ничего не угрожает, слышишь?       Эти слова стали молитвой, которую Рене читала будто проповедник у кафедры. Стали утешением, стали маяком в шторм, стали утренней мотивационной речью, стали колыбельной перед сном. Спокойный голос укутывал, прятал, прогонял дрожь, и Жан неловко поймал себя однажды на мысли, что Рене — единственная, кто говорил на этом ужасном языке мягко и уютно. Дальше Жан хоть и слушал — не понимал половину слов, пытаясь выровнять дыхание и унять тревожный стук сердца. Иногда он нуждался в словах, но сейчас, не способному и мыслить на другом языке, ему хватало её тихого голоса.       — Прости, — спустя время, когда пальцы перестали крепко впиваться в телефон, проговорил Жан, — я должен был сначала спросить, не занята ли ты.       — Мы договаривались, что ты можешь звонить в любое время, помнишь?       — Помню…       — Если тебе нужно отвлечься, то расскажешь мне, как там Бармаглот?       — Мы… до сих пор не можем согласовать график прогулок. Чувствую, скоро он действительно выучит французский, причём исключительно нецензурную его часть.       Рене тихо захихикала, и Жан поднял глаза на потолок — абсолютно белый и чистый.       — Это была глупая идея… — почти шёпотом проговорил Жан. — Ничего не получается, и появились новые поводы для… как это…       — Разногласий?       — Разногласий.       Ответа не последовало. Это было не совсем похоже на Рене, поэтому Жан на всякий случай проверил телефон — на экране ещё горело её имя и секунды продолжали переключаться.       — А… — неуверенно протянула Рене, и Жан тут же вернул телефон к уху, — …Джереми? Вам не помогает? Это вроде его собака.       — У него проблемы с матерью после последних событий, и он тут редко появляется, и… Почему ты спрашиваешь именно про него?       — Я просто подумала, что ты будто нарочно перестал о нём писать, когда я спросила в тот раз. Может, это тебя задело, а ты не говоришь?       Теперь настал черёд Жана замолчать. Он даже на мгновение представил себе, как Рене тоже убирает телефон, смотрит на его имя на экране и наблюдает за утекающими секундами в ожидании ответа.       Но ответ в голову не приходил.       — Я не знаю, — честно сказал Жан. — Сложно.       — Прости, — Рене виновато улыбнулась — он готов был поклясться, что действительно улыбнулась. — И не думай ничего дурного, хорошо?       Жан тихонько угукнул.       — Расскажи теперь ты что-нибудь.       — Ну… Я была на выходных у Стефани. Как раз сейчас собираю сумку обратно. У неё дела по работе в Колумбии, а Эндрю и Нил как раз ехали сюда, и я подумала, что будет отличной идеей с ней увидеться.       — Ты катаешься в одной машине с этими сумасшедшими коротышками?       — Специально, чтобы ты не переживал, попрошу сесть за руль Нила — он, на удивление, очень аккуратный водитель.       — Я бы так не сказал. Для человека с английскими корнями он слишком… Ты понимаешь… Бешеный?       Рене мягко рассмеялась, и на эти доли секунд сердце Жана болезненно сжалось. Сколько раз ночами он размышлял, смог бы остаться с Лисами ради неё, но постоянно приходил к выводу, что идея гиблая. Каким бы путём он ни пошёл, все мелочи — от сварливого характера Жана до присутствия рядом Кевина, — привели бы к краху только-только объединившуюся команду…       — Ты позвонил, потому что тебе вновь приснился кошмар, да?       То, насколько резко Рене сменила тему, вновь до головокружения вызвало кровавые картинки перед глазами.       — Да, — несмело ответил Жан.       — Ты хочешь это обсудить?       — Да… Нет… Я не знаю…       — Просто твоё состояние будто бы стало ухудшаться, и я волнуюсь. Ты говорил об этом Лайле или Кэт?       — Нет.       — Думаю, они тоже переживают. И явно быстрее смогут помочь тебе, чем я. Поговори с ними, ладно?       Жан тяжело сглотнул. Какой же всё-таки это был идиотский язык… Всё же перебрав в голове несколько вариантов, он тихо произнёс:       — Просто эти кошмары вызывают у меня странные… чувства. Я не могу это описать.       — Не можешь описать, потому что не знаешь такого слова на английском или в целом не понимаешь, что чувствуешь?       — Наверное… оба варианта. Я не умею правильно выражать, что чувствую, на вашем глупом языке.       — Давай тогда попробуем вместе? Может, расскажешь, что конкретно тебе снится?       — Кошмары! — фыркнул Жан, но мягче добавил: — Но дело не совсем в них.       — А в чём?       Прикусив губу, он снова перевёл взгляд на пустую ладонь, пошевелил пальцами. Она была совсем рядом, настоящая, и светилась своей беззубой детской улыбкой, которая так и говорила: «Мне тоже грустно и страшно, но вместе мы обязательно справимся».       Жан сжал кулак и прикрыл глаза.       — Рядом со мной в этих кошмарах… — он перевёл дыхание, собираясь с мыслями, — моя сестра. Она… держит меня за руку и это… Я не знаю…       Он зажмурился до цветных пятен перед глазами, крепче сжал телефон, второй рукой зажал одеяло, лишь бы не чувствовать ладонь, которая никогда к нему и не прикоснётся. Жан безуспешно попытался выровнять дыхание, но кислорода вновь почти не осталось, а в лёгких плескалась вода.       — Жан? Слышишь меня? — Сквозь толщу воды послышался голос.       — Наверное, я не должен был грузить тебя.       — Нет-нет, Жан. Просто ты должен дать себе время. Это правда тяжело, но я горжусь, что ты говоришь об этом. И у тебя получается выражать свои чувства. У тебя большой прогресс в этом, но ещё нужно время. Не дави так на себя. Ты здорово справляешься.       — Я устал… — тихо проговорил Жан, прикусил губу.       Слабак.       — Потому что это тяжёлая работа. Но рядом с тобой люди, которые готовы поддержать в трудную минуту, и ты не должен бояться опереться на них. Ты уже большой умничка, что позвонил мне и не стал справляться с этим в одиночку. Я в тебя верю, и твоя команда… твои друзья, я уверена, тоже.       Жан ничего не ответил. Вспомнил руки на своей голове, что мягко перебирали волосы, вспомнил красивую косу Лайлы, которую заплёл сам, и её сочувствующий взгляд, вспомнил о мягких поцелуях в висок, которые они дарили друг другу с Кэт, поездки на мотоциклах, её громкий смех, персики, которыми делились Коди, забавные глупости от Дабл-Ди и их отвратный акцент, пропорционально равный энтузиазму, искрящиеся восхищением глаза Таннера… И Джереми.       — Просто дай себе столько времени, сколько потребуется. Я ненавижу так говорить, но иногда нужно перетерпеть. Ты сильный, Жан, и ты обязательно справишься, а все, кто рядом, обязательно поддержат тебя.       — Мне будет легче, если я буду представлять твою руку? — сказал быстрее, чем подумал, Жан, и замер на секунду. — Это было лишнее.       — Представляй лучше руку Джереми, — хихикнула Рене. — Руку Джереми, который вытаскивает тебя из этого кошмара, а потом своим «хорошего дня!» убивает всех обидчиков.       Жан усмехнулся, представив эту картину, и вместо злобного лица капитана Воронов с окровавленными руками перед глазами теперь мелькал образ светящегося Джереми Нокса, который заставлял падать замертво всех неприятелей одной только фразой. Потом он бы обязательно дал кому-нибудь «пять», приобнял, похлопал по спине, сказал определённо самую несуразную глупость и взглядом отыскал в толпе Жана, по привычке забавно сморщив нос с россыпью веснушек.       — Помнишь, — после недолгого молчания напомнила о себе Рене, — ты спросил у меня однажды, смог бы ты стать Лисом?       — Да, правда, это было давно.       — Я тогда ответила, что подумаю. Так вот… Нет, ты бы не стал. Тебе нужны Троянцы, даже если ты думаешь, что никогда не станешь одним из них. Лисы действительно «бешеные»: у каждого из нас за спиной тяжёлая жизнь, ошибки и множество травм. Все Лисы — это люди, которым дали второй шанс, когда надежды уже не было. А тебе не нужен второй шанс, Жан, ведь ты ещё пока не воспользовался и первым. Тебе нужен пример нормальной жизни. Нужны люди, которые вернут тебя к свету и дадут понять, что ты — достоин всего этого. Ты не сделал ничего ужасного и ни в чём не виновен. Не заслужил всех кошмаров и не заслужил справляться с ними в одиночку.       Жан ничего не ответил — горло сдавило.       — Всё же поговори с ними сегодня, ладно? Дай возможность помочь тебе. Всё будет хорошо — верь в это, а я помолюсь за нас двоих.       Сжав серебряный крестик на груди, Жан с головой завернулся в одеяло. В душе смешалась тревога от пережитого ночного кошмара, грусть от ностальгических мыслей и что-то совершенно необъяснимое, тяжёлое и одновременно лёгкое — от слов Рене. Всегда она была права, и Жан не мог спорить, слушал, принимал и осмысливал долгими бессонными ночами — всё никак не мог привыкнуть, что в сутках всё-таки двадцать четыре часа.       И после разговора с ней каждый раз хотелось разрушить что-то в этом доме, чтобы его возненавидели, и одновременно вжаться в чужие объятия со словами благодарности за бесконечное терпение. Ради этого последнее время Жан и звонил — ради коктейля этих безумных неизведанных ранее эмоций, которые заглушали всю тревогу и заставляли хоть приглушённо, но чувствовать жизнь.       Внезапно что-то зашкорябалось, раздались скрип и тихое цоканье об паркет. Цок-цок, и пружины на новой кровати слегка промялись, до спины где-то под лопатками прикоснулось живое тепло.       Оно дышало. Шевелилось. Наверное, о чём-то думало — Жан не представлял, почему эта штука действительно живая, сама ходит и у неё есть имя.       — Зачем ты пришёл? — проговорил он тихо по-французски и услышал вздох в ответ. — Ты залез сюда и тебе не стыдно? Ты вообще можешь испытывать чувство стыда?..       Единственный, с кем мог бы Жан поговорить на родном языке. Вздыхал Бармаглот совсем как человек, словно понимал всё, даже больше, чем глупый и глупый Джереми, что тратил зря своё время на изучение французского.       — Так зачем ты пришёл?       В ответ Бармаглот вздохнул опять и будто сдул камень, что взгромоздился на груди Жана. Он почесал мягкую шерсть между ушей, и Бармаглот фыркнул, стоило убрать руку.       — Наглый. Надеюсь, с тобой кто-нибудь сегодня погулял? Не хочу, чтоб ты испортил мою новую кровать.       — Да, мы гуляли.       Жан вздрогнул, на секунду перестал дышать — тело напряглось, будто кто-то потревожил старые шрамы где-то внутри.       Французский.       Открыл глаза, уставившись на Бармаглота, но в тот же миг услышал тихий знакомый смешок.       — Как тебе мои успехи?       — Произношение хромает, но хотя бы суть понимаешь.       — Похоже на марсельский?       — Один в один.       Бармаглот завертелся, негромко тявкнул, зевнул: слышно было каждый шорох из-за царившей тишины.       — А… как это переводится?       Жан только закатил глаза.       — Вот когда узнаешь, тогда и скажешь мне.       Глупый и глупый Джереми усмехнулся, и Жан наконец взглянул на него. Карие глаза блестели в солнечном свете, что лениво пробирался сквозь небольшую щель между занавесок, и сам Джереми больше напоминал лампочку, чем человека. Иначе объяснить, почему в комнате стало светлее, стоило ему появиться на пороге, Жан не мог.       — А зачем пришёл ты?       — Мне тут рассказали… Можно я присяду, да, ты же не против?       Жан помотал головой, снова запуская ладонь в мягкую шерсть Бармаглота. Тот был совсем не против, лениво подставил бок, стоило Джереми усесться рядом — что за безобразно доверчивое создание.       — Кто хороший мальчик? Бармаглот хороший мальчик! Хороший…       — Он не ребёнок, почему ты так с ним разговариваешь?       — Не знаю, — Джереми забавно пожал плечами. — Бармаглот милый, да, ты милый хороший мальчик.       Бармаглот вилял хвостом так активно, что Жан запереживал, как бы он не улетел. Потом фыркнул и поднял голову, чтоб посмотреть прямо Жану в глаза, снова фыркнул — он был почти бесшумной штукой, дёргался от резких движений и взглядом порой гипнотизировал, и гипнотизировал весьма успешно: Жан сам не заметил, как рука потянулась обратно к его голове.       Они невесомо касались с Джереми пальцами, но от каждого прикосновения кожа горела. Либо Джереми действительно был обжигающей лампочкой, либо у Жана был очень и очень плохой день.       — Может, с тобой тоже так поговорить? Как по-французски будет «хороший мальчик»?       И засмеялся тихо-тихо.       Глупый и глупый Джереми.       — Мне Кэт рассказала, что ты уже пару дней даже не встаёшь толком, почти не ешь…       Жан увидел ставшую привычной обеспокоенность в чужих глазах. В мыслях пронеслись недавние слова Рене, и Жан попытался совладать с собой и не прогнать Джереми прочь. Из-за тяжести чужого тела на кровати это желание всё росло в нём, но Жан сильнее натянул одеяло в надежде, что оно укроет от всего мира и даже от обеспокоенного взгляда.       — Я не буду расспрашивать, что случилось, если ты сам не захочешь поговорить об этом. Но разве мы не должны друг другу поднимать настроение? Партнёры?       И протянул мизинец. Жан только фыркнул, почти как Бармаглот, и неуверенно пожал его палец, чем вызвал улыбку.       — Партнёры…       — Чтобы поднять тебе настроение, надо сначала поднять тебя. Пошли, поедим, кофе выпьем, давай!       Он не пытался стащить с кровати, не пытался схватить, заставить силой — обычное предложение, от которого Жан мог бы отказаться, и после парочки «нет» Джереми наверняка бы отстал. Расстроился, но отстал.       Но Жан действительно провёл в кровати вечер пятницы, всю субботу и половину воскресенья, поднимаясь лишь ради туалета и еды. Его кости будто заменили свинцом, а грудь разодрали и положили камень между лёгких, и каждый вдох вызывал приступ тошноты. Тело само дёргалось от любого скрипа двери или окна, от любых шагов, даже шума от Бармаглота — нечто неосознанное, тёмное, прилетевшее из прошлого, кусающее. Три ужасных дня сожрали Жана, того гляди и полетят обглоданные свинцовые косточки.       Поэтому он долго изучал протянутую руку Джереми, его карие глаза, нелепо отросшие волосы, и чаша весов перевесила в сторону: Жан протянул ладонь, всё как по заветам Рене, и позволил поставить себя на ноги.       — Тебя Кэт попросила?       И Джереми замялся, удивлённо уставившись на его лицо.       — Нет?.. Я сам вырвался, — он неопределённо пожал плечами. — С тобой давно такого не было, я переживал, что ни Кэт, ни Лайла ничем не могут тебе помочь. Возможно, втроём мы немного вернём тебя к жизни, да?       Но Жан ничего не ответил — желание вернуться под одеяло, провести пальцами по мягкой шерсти было настолько сильно, что он провожал кровать взглядом. В мыслях всё вертелся без конца страшный сон, перед глазами мелькали кадры будто фильм на экране, а вместо ладони Джереми Жан фантомно всё ещё чувствовал маленькую ручку Элоди.       Очень и очень и очень плохой день.       — Жан, моя милая ранняя пташка! Доброе утро! Давно проснулся? — с порога встретила его Лайла.       — Без понятия.       Перед носом сразу появилась еда. Жан придирчивее обычного рассматривал тарелку, пока к нему не повернулась Кэт.       — Детка, это просто тортилья с овощами, это надо есть и наслаждаться. Еда — искусство! — она погрозила ему пальцем, и Лайла тихо хихикнула. — Тем более, ты не добрал свою норму за прошедшие два дня, и нет, — предотвращая любые вопросы, отрезала девушка, — в этом нет ничего плохого. Это абсолютно нормально, ладно? И даже твои плохие дни — тоже норма.       — Да, мы просто переживали, что всё это может затянуться, если мы не пошевелимся, — Лайла грустно улыбнулась и положила руку на ладонь Жана, который так и не притронулся к еде.       Они всё говорили и говорили подобные вещи, что Жан слышал множество раз, но после ночного кошмара и пугающих воспоминаний происходящее казалось нереальным. Вот Лайла и Кэт говорят наперебой, вот Джереми добавляет и поддакивает каждому слову, вот тёплое солнце пробивается через окно и ярко освещает кухню, прогоняет остатки тьмы в душе, вот еда, писк микроволновки, шуршание игрушек Бармаглота, но всё будто не с ним. Жан даже осмотрел пальцы, сжал руки в кулаки, чтобы совладать с мыслями и телом, зажмурился.       — С тобой всё хорошо? — в голосе Кэт проскользнуло беспокойство. — Ты витаешь совсем. Может, приляжешь, если тебе всё ещё…       — Я в порядке, — дрогнувшим голосом соврал Жан. — Просто странное… предчувствие?       Жан всё не чувствовал собственных рук, даже размазал каплю воды по столу, надеясь ощутить влагу на кончиках пальцев. Пошевелил ими — вдруг это о себе напомнили старые переломы? Словно в тумане — чужие разговоры и мысли в голове. Жан имел полное право пролежать целый день в одиночестве, но точно знал, что так наоборот быстрее сойдёт с ума. Находиться в тишине было невыносимо — она давила на уши, сулила обязательно что-то плохое, поэтому он слушал бессмысленную болтовню Троянцев и хватался за каждое слово словно кончиками своих нечувствительных пальцев.       — Предчувствие… чего? — Джереми нахмурился.       — Не знаю.       — Слушай, Жан, такое бывает, — чуть крепче сжав ладонь, Лайла прислонилась к его плечу, — у нас много трудностей последнее время, мы до сих пор на нервах после переезда, и лично я пока ещё не чувствую это место своим домом. Наверное, все мы успокоимся, когда создадим здесь уют. У меня в планах прикупить ещё парочку картин, можем даже что-то с Эйфелевой башней повесить, — она улыбнулась тепло и поцеловала Жана в щёку. — И мне правда хочется верить, что именно эти стены станут для тебя самыми родными и дорогими. Всё-таки между «a house» и «home» гигантская разница.       От этих слов Жана будто сковало. Из далёких глубин сознания сразу возникло зарытое где-то под прошлым Воронов воспоминание, столь хрупкое, почти хрустальное, похожее больше на сон, на сцену из фильма, нежели на реальность.       — Жан, точно всё нормально? — прозвучал голос Кэт, но он не услышал из-за шумного дыхания и клокочущего сердца.       Просто перетерпеть, взять себя в руки и перетерпеть — в конце концов Жан уже был мастером в этом.       Он переплёл пальцы с пальцами Лайлы, пытаясь этим простым жестом вернуть себя к реальности, начал есть — кто-то из психотерапевтов сказал ему, что во время панических атак нужно что-то жевать. Это и правда немного заземляло, но Жан всё ещё думал о своём сне, о руке в его ладони, к которым добавилось что-то далёкое, и будто с ароматом кислого зелёного яблока.       — Ладно, не хотел я этого говорить, — Джереми привлёк внимание всех сразу одной только фразой, — но сегодня я отказываюсь от своих принципов. У меня их немного, но…       Лайла прыснула со смеху.       — В общем, если хочешь, можем прокатиться. Но это если хочешь и это тебе поможет, и…       — Правда?       И Джереми замолк. Наверняка глаза у Жана засветились. Джереми столько раз отказывал в поездках на мотоцикле Кэт, столько раз убеждал всех, что ни за какие деньги не сядет на «эту стрёмную штуку», а тут мало того, что согласился, так ещё и предложил сам.       — Только с условием, что тебя это немного взбодрит!       — Да ладно! — протянула Кэт. — Я серьёзно это слышу? Не знаю, как ты это наколдовал, Жан, но я бы украла у тебя рецептик.       — Тебя же это взбодрит, верно? — спросил Джереми, но Жан не знал, что ответить. Он ни в чём не был уверен, но что-то незнакомое разлилось в груди, и, быстро доев остатки своего завтрак-обеда, Жан направился собираться, пока Джереми не передумал.

***

      Джереми хотел передумать.       Пока он ожидал Жана на кухне и потягивал свой сладкий кофе, в голову пришёл с десяток оправданий. Только одна мысль о поездке на мотоцикле холодила душу. Жану он доверял, в его аккуратности не сомневался, но тревожность, жившая с ним бок о бок последние несколько лет, нависла грозовой тучей.       Даже когда из их комнаты выглянул Жан, Джереми думал об оправданиях, выйдя на улицу, думал об оправданиях, наблюдая за этой чёрной штукой — думал об оправданиях.       Жан что-то обсуждал с Кэт, но Джереми только спустя время осознал, что особо в этот разговор не вслушивался, ибо Жан надевал перчатки. Джереми неосознанно следил за этим действием не моргая, и опомнился лишь когда лёгкие сдавило от недостатка кислорода. У Жана пальцы были длинными, изящными, узловатыми — руки философа, не иначе, — а кожаные чёрные краги подчёркивали ещё и их бледность.       И Джереми хотел себя ударить клюшкой за каждую неприличную мысль, за то, что свело низ живота, за прикушенную до металлического привкуса губу, но отвести глаза от раскинувшейся перед ним картины не мог. Он почти заскулил, когда встретился с взглядом Жана, и все мысли и страхи отступили на задний план.       Всё же жаль, что клюшки под рукой у него не было.       — Ну так что, согласен? — в улыбке Кэт было чуть больше смысла, чем Джереми хотелось бы, и она протянула ему шлем. — Ты что, не слушал нас?       — Мне просто пиздец как стрёмно, — глухо рассмеялся Джереми, но со стороны это наверняка напоминало нечто более истерическое.       — Брось, Жан аккуратный водитель.       — Я видел, как вы водите — ты учишь его плохому.       Кэт всё-таки всучила ему свой шлем и насмешливо закатила глаза, похлопав по плечу.       — Удачи!       Дрожащими пальцами Джереми с третьего раза нащупал застёжку, уселся, схватив Жана за плечи.       — Держись крепче! — услышал он приглушённый голос Кэт, и так сразу захотелось взглянуть на неё, вложив в выражение лица всё, что он думал.       Мотоцикл под ними зарычал, и Джереми тут же схватился за талию Жана. Тот даже не дрогнул.       А у Джереми сердце готово было выпрыгнуть через глотку. Он не заметил, как зажмурился крепко-крепко, как пальцы вцепились в ткань. Вспомнилось даже несколько ругательств на французском — ради интереса Джереми однажды спросил у учителя, чтобы знать, что бормочет себе под нос Жан, и они удачно напомнили о своём существовании в мозге. Жмурился он крепко, до звёздочек перед глазами, прижимаясь всё крепче и ругая себя за это.       И под руками, в ритм рёва мотора, трепетало чужое сердце — Джереми мог осязать это тепло, эту уверенность — в каждом ударе с каждым раскатом рёва. Джереми вспомнил незнакомый блеск в глазах Жана, когда речь заходила о его новом хобби, его слабую, почти незаметную улыбку, что слегка касалась губ, и сосредоточился на стуке его сердца под руками.       И приоткрыл глаза: сначала один, потом второй. Мимо проносился вечерний Лос-Анджелес, родной город, который Джереми успел выучить вдоль и поперёк, блистал с нового ракурса. Жан легко лавировал между автомобилями, с кем-то успел посоревноваться, пока Джереми сильнее сжимал ткань. Он не знал: ему хотелось выругаться или рассмеяться. Ветер и скорость сметали всё из головы, потому что ни о чём Джереми больше не мог думать в принципе — ему казалось, что из-за любой мысли хватка ослабеет.       Но всё же он не мог не думать: спина Жана ощущалась, как крепкая скала. Джереми радовался лишь одному: его колотящееся сердце вполне себе можно считать лишь реакцией исключительно на поездку.       Он судорожно выдохнул, переводя дыхание, подумал, что обратно лучше пойдёт пешком.       И одно оставалось неизменным — трепетание сердца под руками.       Хотя, возможно, ради такого Джереми прокатился бы ещё и ещё раз, превозмогая дрожь в ослабленных пальцах...       До ближайшего пляжа они добрались быстро — на машине пришлось бы потратить вдвое больше времени из-за вечерних пробок. Это был единственный плюс, который Джереми закинул в копилку преимуществ подобного транспорта (если не считать довольные серые глаза).       Сегодня океан оправдывал своё название — тихо плескалась вода о берег, закатное солнце выстилало неровную золотую дорожку на волнах. И всё вокруг — тёплого-тёплого цвета с розоватым отливом: и песок, и облака где-то вдали, и высветленные волосы Джереми.       Они брели вдоль берега, но на достаточном расстоянии от воды — чудо, что вообще Жан согласился приехать к океану, но Джереми посчитал это взаимной платой за предложение проехаться.       — Тебе помогает психотерапевт? Если хочешь об этом говорить.       Жан неопределённо пожал плечами.       — По крайней мере, я уже могу смотреть на воду.       — Звучит, как неплохой прогресс! Просто я нахожу в плеске волн… спокойствие. Это моя привычка.       — Привычка?       — Да, привычка — приходить к океану. Просто сидеть и смотреть на волны. Иногда надо выкинуть мысли из головы, закрыть глаза и вслушаться.       — Какое скучное занятие для такого человека как ты.       Джереми усмехнулся.       — Для меня океан — это как медитация откуда-то из прошлого. Когда я ссорился с матерью, то приходил к берегу и просто смотрел на волны. Всё-таки я был… не самым примерным подростком, так что ссорились мы не так уж и редко.       Но Жан лишь одарил его боковым недоверчивым взглядом.       — И было бы здорово, если бы и тебе стало всё это нравится. Я всегда радовался, что родился в Калифорнии. Пляж, песок, тепло — не знаю, как бы сложилась моя жизнь без всего этого.       — Я из Марселя, — напомнил Жан. — Мы жили достаточно близко к побережью Средиземного моря, так что я видел все те же пейзажи, что и сейчас. Только без… — он сбился, нахмурился, но в итоге произнёс больше по-французски: — пальм.       Джереми невесело улыбнулся. Нельзя было без боли в сердце думать, как маленький Жан гулял по берегу, также находя спокойствие в тихом плеске волн, касался воды, даже, возможно, плавал, но всё это безжалостно отобрали люди, которые не должны были даже на горизонте мелькать в жизни Жана.       — Мы обязательно когда-нибудь поплаваем…       Жан ничего не сказал, лишь уселся прямо на песок и зарылся в него пальцами. Усмехнувшись, Джереми последовал примеру, вытянул ноги, глубоко вдохнул вечерний океанский воздух, прикрыв глаза.       Было спокойно. Действительно медитация, даже сердце стучало размеренно в такт плеску волн, пока Джереми не почувствовал на себе взгляд. Не думать об этом было невозможно, ибо по позвонкам словно проходил ток только от одного осознания. Джереми не подавал виду, хоть и бороться с самим собой, со своими мыслями было невозможно.       Джереми приоткрыл глаза, но Жан не отвернулся. И выглядел так правильно, сидя на берегу в солнечном свете калифорнийского солнца.       — Мы зря приехали сюда, да? — спросил Джереми. — Можем уехать, если не хочешь здесь сидеть, это была глупая идея.       — Я сам согласился.       — Но ты бы не согласился, если бы я не предложил, разве не так?       Джереми знал, что вода пугала его до безумия, до подкашивающихся коленей, до паники, до истерики, и видеть такое количество воды совсем рядом для Жана было настоящим испытанием. Мать бы сказала, что это эгоизм во всей красе, и Джереми вряд ли бы смог с ней поспорить, но Жан действительно не отказывался и согласился слишком легко.       — Я понимал, на что соглашаюсь, — подтвердил домыслы Жан, и Джереми расслабил напряжённые плечи. — Вы все каждый раз пытаетесь выставить меня ребёнком, который ничего не понимает.       — Иногда ты правда напоминаешь ребёнка, который тыкает везде пальцем и спрашивает «а как это работает?» — по-доброму усмехнулся Джереми, но Жан лишь фыркнул. — Пойми, есть гигантская разница между «я хочу» и «я не против».       — Не вижу никакой разницы.       — Подумай об этом как-нибудь.       Но Жан не думал, не хотел думать о тонкой разнице слов. Глядя на волны после рассказа Джереми, он невольно вспомнил свою мать — невысокую и абсолютно серую женщину, на которую с его Элоди они были так похожи. Хлоя Моро лупила их с особым остервенением и жестокостью, никогда не улыбалась, и её муж, такой же серый Эрве, молча существовал рядом.       Жан всегда забывал, что носил её фамилию, фамилию женщины, что унаследовала нелегальный бизнес и поплатилась за это. Фамилию женщины, которая забеременела от первого попавшегося мужчины, лишь бы быстрее заполучить свою долю. Фамилию женщины, которая посмела отдать в хищные лапы единственную дочь ради сохранения собственного имени и денег.       Он её ненавидел, насколько можно было ненавидеть человека.       Но Жан задумался: если бы не его скверный характер в том возрасте, если бы не те скандалы, которые он устраивал из-за отношения к нему и к Элоди — могло бы всё сложится иначе? Не стала ли его сестра невольно такой же из-за ужасного примера перед глазами?       Не отказались бы от них родители, которые обязаны были оберегать?       Вспомнил Элоди, маленького ангелочка рядом, которого поклялся защищать, её ладошку, длинные кудри, платье с уточками и звучные французские песенки, которые она напевала себе под нос. Его единственная опора, единственный родной человек, его маяк в непроглядном шторме — все воспоминания отзывались в душе колющей болью, и он сгорбился от тяжести собственной вины.       Выдохнул.       Может, вопреки всем словам Рене, он всё-таки заслужил? Это бремя Моро — быть глубоко несчастными эгоистичными людьми? Нести всю жизнь крест и тонуть в серости?       Но Элоди ведь тоже была Моро.       Аккуратное мягкое касание пальцев заземлило, Жан встрепенулся, отгоняя все мысли, вернулся в реальность, к океану и тёплому песку, к Джереми рядом с ним. Боль всё ещё сковывала сердце, и воспоминания о ночных кошмарах царапались с особым усилием, но слова Рене перебивали все мысли.       Поэтому, почти задохнувшись, Жан тихо произнёс:       — У неё сегодня день рождения.       Так и не решился сказать «был бы».       Джереми молча сидел, боясь и пошевелиться, чтобы не оборвать тонкую-тонкую ниточку доверия, натянувшуюся между ними. Жан почти физически ощущал его напряжение.       — И сколько?.. — еле слышно спросил Джереми.       — Шестнадцать.       Ровно шесть лет назад Жан стащил деньги, сбежал втайне из дома, чтобы купить Элоди небольшой подарок — он был единственным человеком во всём мире, который мог устроить ей праздник. Ему было плевать, что мать об этом узнала почти сразу же, ему было плевать, что он шипел из-за синяков, расцветших на коже, ему было плевать на всё, когда на лице Элоди растянулась благодарная улыбка.       Шесть лет, столь небольшой и в то же время гигантский срок, прорыл между ними пропасть, разбросал по континентам, истоптал ничтожную веру Жана в чудо.       — Надеюсь, они оба сгниют в тюрьме.       Жан не пытался произнести это с ненавистью, но желчь так и просочилась в его голосе. Не «отец». Не «мать». Это были слишком громкие слова для описания двух людей, которые однажды выбрали переспать друг с другом ради выгоды.       — Это плохо, что я желаю им смерти?       Джереми ненадолго задумался. Мысленно перечислил каждого человека, который хоть однажды причинил ему боль: в этот список входило слишком много людей, о которых не стоило даже и вспоминать. В этот список входили многие игроки экси с того злополучного банкета, Фостер, который так раздражал Лайлу, Фейзер, который ещё больше раздражал Лайлу, отчим, даже Брайсон, в какой-то степени и собственный отец. Но никому из них, ни единой душе Джереми не желал ничего столь плохого. Его сердце медленно убивала обида, но он знал, что лишних пластырей на сердце не появится, если с этими людьми что-то произойдёт.       Обида Жана была совсем иной. Не обида — злость. Не за себя — самая страшная ненависть, которая жгла всё изнутри, и Джереми был уверен в одной простой вещи.       — Нет. Если тебе станет легче…       — Её это не вернёт, — тихо проговорил Жан. — Даже если они оба сгниют там в страшных муках это будет бесполезно. Но если бы мне сказали, что я смогу её вернуть, задушив их собственными руками… Я бы не думал ни секунды.       Джереми мог бы испугаться этих откровений, прочитать лекции о морали, но вместо этого положил голову ему на плечо и переплёл пальцы с окровавленными Жана. Тот прижался в ответ, совсем как кот, и протяжно вздохнул.       — Я не могу тебя осудить за такие слова, если ты спрашиваешь из-за этого. Могу только лишь поблагодарить за то, что делишься. Для меня это ценно. И теперь я знаю, что происходило с тобой последние несколько дней и конкретно… сегодня. Я не хочу говорить о сожалениях и соболезнованиях, я просто скажу, что понимаю всю твою боль.       Он мягко поглаживал подушечкой большого пальца руку Жана, боролся с его пальцами, когда они вновь и вновь тянулись к ободранной кожице вокруг ногтей.       — Жизнь, что самое удивительное, продолжается дальше. И это так странно и непонятно. Тебе кажется, что радоваться будто под запретом, а потом думаешь: а этот человек был бы счастлив, если бы всю предначертанную жизнь ты провёл в скорби? Разве он бы не хотел твоей улыбки? Не желал тебе только лучшего? Наверное, боль навсегда останется и несильно утихнет, но жизнь многогранная такая, в ней столько всего.       Волны медитативно бились о берег, и небо всё темнело и темнело. Жану после пяти лет жизни в Западной Вирджинии было ещё тяжко привыкнуть к тёплому калифорнийскому октябрю, к тёплому песку пляжей под руками, и он всё перебирал и перебирал его, наблюдал за водой впереди, цеплялся за чужую ладонь.       Боль действительно ещё жгла грудь, и боль, и злость, и собственное бессилие, и обида, в том числе на самого себя. Жан не произнёс этого вслух, но он бы не раздумывая обменял своё настоящее на встречу с Элоди и на возможность остаться с ней в Марселе, где теперь их бы не нашли родители. Но всё это было чудом, фантастичным чудом, в которое Жан давно перестал верить.       — Не говори про это Кэт и Лайле, — Жан сам удивился собственной просьбе, но Джереми понимающе кивнул.       — А вот это нужно прекращать. — Он поднял их руки на уровень глаз — кожа вокруг ногтей Жана была ободрана, ранки кровоточили. — Куплю ещё пластырей.       — Я обдираю и пластыри.       — Так всё равно будет лучше. У тебя слишком красивые руки, чтобы так над ними издеваться.       И невесомо прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, будто в подтверждение своих слов.       А в голове Жана пульсом всё стучало: «Шестнадцать. Шестнадцать. Шестнадцать».       Он невольно вспомнил свои шестнадцать. Вспомнил весь ужас, боль в каждой клеточке тела, остекленевший взгляд в отражении зеркала — самый лучший возраст пришёлся на самый худший год его жизни. И если Элоди удалось избежать подобной участи, то, возможно, Жану стоило поблагодарить судьбу. Кощунственно, мерзко, дико и цинично, но в том возрасте смерть для него была единственной надеждой…       Глупые и глупые обещания глупому и глупому Кевину…       Глупый и глупый Кевин свято верил, что следы на бёдрах оставил на себе сам Жан, глупый и глупый Кевин долго и долго шептал на французском слова бесконечных обещаний друг другу. И Жан всё задыхался: от его слов, от воды, от боли, пронзающей всё тело, хватался за тонкую ниточку обещания и тонкую ниточку надежды и каждый раз удивлялся, когда она отчего-то не трескалась под его окровавленными пальцами…       — Я не хочу больше здесь сидеть, — наконец произнёс Жан.