Два одичалых воронёнка

      Джереми протяжно зевнул и потянулся, сильнее прижался спиной, хотя казалось, что ближе уже некуда. Натянул одеяло, зарылся. Подушка за ночь стала ещё мягче и удобнее, одеяло тяжелее, а объятия желаннее.       Разбудил его поцелуй, оставленный в волосах, даже не разбудил, а вежливо попросил выйти из состояния глубокого сна в лёгкую дрёму: Джереми был любителем поворочаться в кровати лишний часик, если была такая возможность. К сожалению, это редкость.       Сквозь тёмную занавеску пробивались солнечные лучи, и он поморщился, спрятался за руку, которая крепко прижимала его, совсем свернулся калачиком и еле слышно заскулил от удовольствия и тепла.       — Нам пора вставать, — промурчал родной низкий после сна голос над ухом, и Джереми фыркнул. Перевернулся на другой бок, уткнулся в шею. Хотелось ближе, переплестись ногами, но тогда они бы точно провалялись до вечера.              — Давай ещё пять минуточек? — прохныкал Джереми. — Я думал, у французов нет «доброго утра», потому что они спят до обеда.       Жан проворчал что-то невнятное (Джереми показалось, что это было что-то нецензурное), но обнял крепче, и парень довольно фыркнул.       Жану и самому вставать не особо хотелось. Последнее время жизнь избаловала его, и лишние минуты в постели в объятиях любимого человека стали приятной обыденностью, а он жадно требовал ещё и ещё. Джереми, подстрекатель, заманчиво разваливался перед ним, хватал за руки, вжимался крепче, словно хотел слиться воедино — когда-то ему, наивному, думалось, что тактильный голод можно утолить, но Джереми только распалял этот голод сильнее, и нужда в нём, особенно в подобные солнечные ленивые дни, становилась острее с каждым годом.       Он выдохнул в шею, потёрся головой, как кот, и Жан, не в силах бороться со сном, вновь прикрыл глаза. Пять минуточек…       — Вставайте!       От резкого стука в дверь они оба дёрнулись, и Жан устало простонал.       — Мы опоздаем!       — Чтоб тебя, ещё даже нет девяти! — крикнул Жан, и Джереми поморщился от внезапной громкости, которая разрушила хрустальность их общего интимного утра.       Он лениво проморгался, зевнул, натянул одеяло в попытке вернуть прежнее спокойствие, но Жан уже завёлся.       — Вставайте! — вновь забарабанили в дверь, послышался лай.       — Да идём! — недовольно фыркнул Жан, нехотя освободился от объятий, сел, открывая вид на широкую спину. На ней красовались едва заметные свежие царапины, и Джереми прикусил губу.       — Брось, она же волнуется, — Джереми не спешил брать пример, только носом зарылся в подушку Жана, пропахшую его шампунем и чем-то родным и естественным.       — Ничего она не волнуется, не в первый раз.       — В первый или не в первый — мы даже на поле до сих пор волнуемся.       — Лучше бы так рвалась в колледж.       — Не ворчи с утра, mon cher.       — А ты просыпайся.       Но Джереми упрямо зарылся в одеяле, заёрзал. Уютно. Мягко. Лениво.       Наблюдал за Жаном, который складывал разбросанные с вечера вещи, следил взглядом, как он ходил туда-сюда, как принёс халат и накинул сверху одеяла.       — Надеюсь, так ты запаришься и встанешь.       — Меня ничего не поднимет с кровати. Я примагничен и придавлен.       — Тебя поднимут панкейки и кофе?       — Панкейки? Банановые?       — Банановые.       — С сиропчиком?       — С сиропчиком.       — Даже не знаю… Может, завтрак в постель придаст мне сил, но я ничего не обещаю…       Пружины скрипнули, и Джереми лениво приоткрыл глаза. Над кроватью склонился Жан, опершись на руки. Их опоясывали выпирающие вены, мышцы натянулись под бледной кожей, и Джереми скользнул взглядом от плеч до самых пальцев и тяжело сглотнул. Такие руки надо прятать, иначе он не может и двух слов связать. Эти руки умели готовить, держать клюшку, а ещё умели доводить до сбитого дыхания и громких стонов.       Джереми пьяно улыбнулся, встретился взглядом с серыми глазами. От бродивших неконтролируемых мыслей и сон ушёл.       — Не залёживайся и спускайся, иначе Элоди нас порвёт, — сказал Жан тихо и, оставив поцелуй в волосах, ушёл, и постель сделалась вмиг холодной и неуютной.       На кухне пахло бананами и кофе. Джереми оставил поцелуй на щеке — спасибо за кофе — удобно устроился на мягком стуле, укутавшись в халат, потянулся за кружкой, но её словно вихрем снесла чужая рука. Прямо из-под носа!       Элоди сделала несколько жадных глотков, совершенно не как французская мадемуазель утёрла рот тыльной стороной ладони и что-то яростно наклацала в новеньком телефоне.       — И тебе доброе утро… — вздохнул Джереми.       — Элоди, тебе нельзя кофе — ты на таблетках! — в голосе Жана так и сквозило недовольство.       — Ты всегда делаешь Джереми вкусный кофе, я тоже хочу!       — Тебе же не пять. Нельзя, понимаешь?       — От глотка ничего не будет! — возмутилась она, уселась напротив Джереми и показала язык, пока Жан следил за панкейками на сковороде. — Я уже погуляла с Бармаглотом, мог бы и спасибо сказать.       — Спасибо, Элоди.       — Ой, только не насилуй французский с утра, Бога ради. Мои уши тогда свернутся в трубочку.       — Я же говорил, что тебе нельзя кофе — ты становишься бешеная.       Жан поставил перед ними тарелку с панкейками, и Элоди быстро ухватила парочку, ойкнув от боли.       — Это не я. Это сестра твоего парня меня доконала с самого утра.       — И что нужно Аннализе? — удивлённо спросил Джереми.       — У неё явные проблемы со временем. Она разбудила меня звонком, кричала, что я опаздываю, а потом поняла, что перепутала день, и вообще у неё в это время запись к стоматологу. Этой вредной девчонке не помешал бы хороший психотерапевт. Поговори с ней, Джереми, я готова даже поделиться номером своего, только пусть успокоится… Хочу ещё кофе… Жан, ты будешь мне готовить такой же вкусный кофе, когда я перестану глотать антидепрессанты?       — Буду-буду, ты ешь главное, — вздохнул Жан, лениво пережёвывая завтрак. Себе он заварил некрепкий чай, ибо кофеин до сих пор не приносил ему хоть какой-то радости.       — Я ем! И волнуюсь…       — Не волнуйся, никто тебя не покусает, — попытался приободрить Джереми, но Элоди заметно поникла и принялась играть с крошками на столе. Снова отвлеклась на телефон, что-то напечатала, хотя никогда не была поклонницей переписок.       А потом зазвонил телефон в кармане халата Джереми.       — Алло, Энни?       — Сколько вас можно ждать?!       — Нам разве не к двенадцати? Ещё столько времени…       — Боже, да вы издеваетесь! — прокричала она в трубку так, что Джереми пришлось отодвинуть телефон от уха. — Я стою прямо под окнами, к твоему сведению…       — Так заходи.       И уже через минуту Аннализа действительно была уже в доме. Она не зашла, она залетела вихрем, на ходу стаскивая лёгкую куртку, которую Жан еле поймал.       — Ты, — взбешённая, ткнула она пальцем в Элоди, но та даже внимание не обратила, жуя свой панкейк, — все нервы мне уже вытрепала! Как тут тебя терпят с твоим характером?!       — А как терпят тебя? — спокойно спросила Элоди.       — Я не кручу носом налево и направо, когда мне предлагают помощь. Серьёзно, ты должна мне в ноги кланяться, что я мотаюсь с тобой, и благодарить судьбу.       — Энни, дорогая, присядь и успокойся, — миролюбиво начал Джереми, но осёкся, когда понял, что попал под горячую руку.       — Это всё из-за тебя!       — А я думала, ты носишься со мной, потому что задницей около Жана крутишь, — улыбнулась Элоди, и Аннализа покраснела до кончиков ушей. — Поздно, у него Джереми и слава Богу.       Она встала из-за стола, прошла к лестнице, намеренно толкнув Аннализу и напоследок сказала:       — Знаешь, таких как ты в Марселе называют красивым словом la putain.       — Элоди! — пожурил Жан, но та лишь пожала плечами.       — Что? Разве я не права? — и скрылась по лестнице вверх.       — И как это переводится? — оскорбилась Аннализа, но парень замолк и отвернулся. — Жан, скажи! Не говоришь? Ах, ну значит явно что-то нецензурное. Клянусь, Элоди, это последний раз, когда я появляюсь в этом доме, чтобы помочь тебе, неблагодарное ты создание! А казалась сущим ангелочком! Или переходный возраст поздно тебя догнал?!       — Ей скоро двадцать, — усмехнулся Джереми. — Говорят, это действительно второй переходный возраст.       Аннализа упала на стул, недовольно фыркнула. Видно, что с самого утра они с Элоди умудрились поругаться, хотя обычно вели себя тихо и практически не общались друг с другом.       Последняя их встреча, произошедшая пару месяцев назад, окончательно отбила у Аннализы всё терпение.       — У меня так скоро знакомых не останется, — пробурчала она, и Джереми ободряюще положил руку на её ладонь и придвинул тарелку.       — Ну успокойся, не переживай ты так. Она обычно спокойнее и терпеливее. Совсем, наверное, устала, а ты принимаешь на свой счёт.       — Она взбалмошная сумасбродная девчонка. Жан, как ты её терпишь?       Жан, занимавшийся мытьём посуды, взглянул на неё сердито. Он относился последнее время к Аннализе более чем нейтрально, но этот взгляд испугал Джереми ни на шутку. Вместо хоть каких-либо слов Жан пошёл к лестнице, буркнув что-то «я одеваться», оставив сиблингов в одиночестве. В горло и кофе теперь не лез.       — И что я такого сказала?       — Лучше не задевай их взаимоотношения при Жане, ладно? Там… сложная история. Просто знай, что они очень друг другом дорожат и любят, вне зависимости от характеров.       — Они у обоих скверные и своенравные. Меня поражает твоё спокойствие!       — Они хорошие, Энни. Ты просто плохо их знаешь, поверь мне.       — Я всё равно больше не появлюсь в их компании.       — Ты здесь желанная гостья вообще-то, — улыбнулся Джереми, Аннализа замялась и смутилась, стащила панкейк с тарелки, совсем поникла, и в этих простых жестах Джереми узнавал свою сестру. С виду бойкая и упрямая, а где-то в душе сомневалась в каждом своём действии и принимала любое событие слишком близко к сердцу. Всегда должна быть идеальной без права на ошибку, но Джереми хотел доказать ей, что она будет любима в любом состоянии.       Их отношения были ещё натянуты, но многолетняя работа с психотерапевтами и устаканившаяся жизнь обоих делали своё дело.       — Я правда согласилась на всё это только потому, что ты попросил, — уже спокойнее проговорила Аннализа, и Джереми не сдержал улыбки.       — Я это ценю. Даже если в этот раз ничего не получится, то мы подыщем кого-то сами, так что не зацикливайся слишком сильно, ладно? Твоя помощь бесценна, но я знаю, какой у Элоди характер и как она придирчива к окружающим и осторожна с незнакомцами, знаю, как любит её Жан, поэтому сам набрался терпения и смирения, чего и тебе советую.              Аннализа хмыкнула, но Джереми только улыбнулся в ответ.       — Пойду собираться. Или заварить тебе кофе? — спросил он, но сестра только махнула отрицательно головой. — Тогда не поубивайте здесь друг друга, пожалуйста, я вызывал клининг только позавчера.       На счастье Джереми убийства не произошло — когда он спустился, то увидел совершенно другую картину. Аннализа пыталась превратить волосы Элоди хоть во что-то адекватное, пока та ворчала самые грязные ругательства, которые только знал французский язык.       Жан лениво наблюдал за ними, на его коленях сопел Бармаглот, и появление Джереми оживило их обоих.       — Как ты вообще с ними выживаешь?       — Беру и живу!       — Ну это просто невозможно — я только дотронусь, а они уже превращаются в пух.       — А я говорила тебе не трогать мои кудряшки.       Жан устало вздохнул, и Джереми не сдержал смешка, удобно устроился рядом. Жан пах вкусно, парфюмом, который подарил он на прошлое Рождество — теперь любимый запах Джереми во всём мире. Что-то не совсем тяжёлое, свежее, с хвойными нотками. Хотелось отправить девушек двоих разбираться со всеми проблемами, а самому сожрать Жана прямо в этой гостиной, но Джереми старался не быть таким жадным эгоистом.       — И не могла получше одеться? У тебя столько брендовых шмоток, а ты таскаешь одни и те же кеды.       — Какие удобные, такие и таскаю.       — Элоди!       — Аннализа! — передразнила её девушка, чем только сильнее разозлила её. Она больно дёрнула за кудряшку, Элоди взвизгнула, и Жан мгновенно подал знак, что он вообще-то ещё здесь и бдит за каждым действием и словом.       Казалось, только Джереми в этом сумасшествии оставался абсолютно спокойным. Возможно, дело было в новых успокоительных, которые заставляли засыпать его на любых поверхностях? Тем более, когда Жан рядом.       Аннализе почти час пришлось толкаться в пробках, тихо матерясь себе под нос, а Элоди, сидевшая сбоку от неё, только подливала масла в огонь.       — По идее, так должны вести себя мы, — тихо прошептал Джереми, усмехнувшись, и Жан издал вопросительный звук. — Три года отношений. Говорят, сложный период. Кризис.       — Ты слишком увлёкся психологией. И у нас пошёл уже четвёртый — весь прошлый мы провели на поле, и у нас не было времени разбираться с кризисами.              — Хочешь сказать, мы… их буквально проиграли?..       Послышался тяжёлый вздох, превратившийся в тихий смешок…       Помещение было тёмным и не очень уютным, но ни Джереми, ни Жан уже ничему не удивлялись. Вроде, это была уже третья студия по счёту, и Джереми очень сильно хотел, чтобы у Элоди сработало «католическое суеверие», как он называл это. Хотя его будущая (он на это надеялся) сестра-по-закону и не причисляла себя ни к одной из существующих вероисповеданий, она носила небольшой католический крест на груди.       Элоди жалась к Жану, осматривалась осторожно — время шло, а её привычки не менялись. Место ей определённо не нравилось, о чём она тут же сообщила брату, но тот лишь вздохнул. Если Элоди скажет это при всех, то Аннализа точно взорвётся — а ему очень не хотелось быть свидетелем кровавой сцены.       — Лиза, душа моя! — проворковал невысокий парень, появившийся будто из ниоткуда, и Аннализа, до этого готовая была разнести всех и вся, мгновенно расцвела, а на лице её растянулась улыбка.       — Для тебя — всё ещё Аннализа, — усмехнулась она, но подала руку, и парень галантно оставил на ладони поцелуй. — Это Даррен Уайт, мой давний хороший друг и мастер своего дела. Знакомься, это Жан Ив Моро…       — Жан Ив Моро… — задумчиво произнёс он, пожимая его руку. — Жан… Точно! Уилли следит за спортом, как его… экси, да?       Жан зарделся, но кивнул — всё ещё не привык к такому вниманию к своей персоне.       — А это Джереми, мой старший брат, — продолжила Аннализа, но Даррен всё ещё продолжал рассматривать Жана с неподдельным интересом. — И… а где она?       Элоди нигде не было. Её умение растворяться в воздухе становилось всё лучше и лучше с каждым годом, словно она специально тренировалась. Аннализа закатила глаза, но попыталась взять себя в руки.       — Сложно ей будет с такой скромностью, — расхохотался Даррен, и Жан нахмурился, да и Джереми чувствовал себя неуютно в его присутствии.       Он был очень манерным, шумным, не обращал никакого внимания на них, словно парней здесь и не было (лишь иногда косился на Жана) — рассказывал всякие глупости Аннализе, а та и рада была поддержать бессмысленную светскую беседу.       — Моя дорогая, — театрально вздохнул он, — по тебе всё ещё плачут модельные агентства. Твоя внешность, твой рост… А волосы… А своими глазами ты убиваешь без пуль, дорогая.       — Нет, с этим всё по-кон-че-но.       — Лиза, Лиззи! Ах, у меня сердце разрывается. Приезжай как-нибудь, мы планируем снимать клип. Серьёзно, Лиза, не отказывайся! Преступление — такой девушке, как ты, отказываться блистать на экранах.       — Даже если эта девушка — хромая лошадка? — в голосе послышалась грусть, и глаза её опустились — так она была больше похожа на саму себя, на настоящую Энни, а не вылизанную картинку идеальной мисс Уилшер.       — Лиза! В твоём случае если и лошадка, то только тёмная! — рассмеялся он, и Аннализа не сдержала тёплой улыбки.       — Чувствую, Элоди не понравится этот тип. Слишком… скользкий, — шепнул Джереми на ухо Жану, не в силах больше слушать лесть Даррена. — Я начинаю переживать, где она.       — За дверью, — быстро ответил Жан — и как только в голову Джереми могла прийти мысль, что он упустил её из виду?       Из-за двери в этот момент выглянула Элоди, и Джереми тепло ей улыбнулся. За ней стоял незнакомый парень, высокий, хмурый, но внешне симпатичный и спокойный. Неудивительно, что чуткая на людей Элоди не дёргалась от каждого его движения.       Она ещё тяжело дышала, лицо было влажным — очередной приступ тревожности. Видимо, этот незнакомец показал, где можно найти раковину.       — Почему у вас тут бегают дамы? — спросил он, и Даррен искренне засиял.       — Уилли! Знакомьтесь, это Уилл Уайт, наш менеджер! Я тебе про него рассказывал, Лиззи? Нет?! Какое упущение! Профессионал! Если тебе нужно, проконсультирует по любому вопросу и…       — А давай сегодня не обо мне? — усмехнулась Аннализа, и тот замахал руками.       Его было слишком и слишком много, и Джереми уже растёкся на стуле. Лучше бы он провёл этот день, не вылезая из кровати. Конечно, он любил Элоди и желал ей только самого лучшего, но чувствовал бесполезность происходящего.       Уилл насмешливо закатывал глаза на каждую реплику и количества шума, но действительно в целом был более приятным человеком. Его искренняя улыбка засияла на лице, стоило ему пожать руки Джереми и Жану — он явно был рад встрече, но, по всей видимости, уже привык к известным личностям по долгу своей работы. Сдержанность Уилла Джереми оценил — тем более после колкого Даррена.       — И что вы будете петь, мисс? — усмехнулся Даррен, обращаясь к Элоди, которая всё также мялась у двери.       — Я же кидала тебе запись, — шикнула Аннализа, и Даррен драматично ударил себя по лбу.       — Точно! Уилли, мне нужно что-то для памяти, запиши себе!       Даррен отвернулся, залез в компьютер, покопался и довольно заключил.       — Точно… Милен Фармер? Знай, я редко даю на прослушиваниях петь чужие песни… Боже… Живая легенда! Великий голос… Боже, ты что, знаешь французский?..       — Тебе хоть что-то говорит фамилия Моро? — вздохнула Аннализа.       — Так вот чья это сестра, — усмехнулся Даррен, не отрываясь от экрана компьютера. — Надо продвигать родственников, это вещь правильная… Француженка, подумать только! Париж — славный город, да?       — Я из Марселя, — первое, что сказала Элоди за всё время присутствия здесь.       — Марсель? Это разве не Канада?       — Это Монреаль. К слову, это Милен Фармер там родилась, — хмыкнула Элоди и чуть тише добавила: — Необразованные американцы…       Аннализа кинула убийственный взгляд, но Даррен ничего не услышал, зато усмехнулся Уилл — значит он точно был не американцем.       Жан громко выдохнул, показывая, что всё ещё здесь, и Джереми сдержал порыв просто встать, забрать всех и поехать домой. Ещё немного и его парень взорвётся и разнесёт всю студию — неизвестно, почему они торчали здесь до сих пор, если оба знали, как отреагирует Элоди.       Но Элоди наблюдала, анализировала, делала мысленные пометки. Она слишком привыкла впитывать информацию о людях по кусочкам, обращая внимание на каждую деталь, и эти двое не стали исключением.       Она скрылась в соседней комнате, стукнула пару раз в микрофон, и Даррен вздрогнул от громкости — единственное, что заткнуло его хотя бы на пару мгновений.       Первые аккорды, долгое вступление. Элоди всегда выглядела так, словно её заставили — хотя частично это было правдой и по большей части инициативой Жана. Но зарывать её талант — преступление ещё большее, чем отказ от модельной карьеры Аннализы.       Стоило ей запеть, как все взгляды направились на неё. Даже Даррен замер, замолк и приоткрыл рот. Голос Элоди очаровывал и завораживал, звучал из самой души. Её харизма цепляла, ей не нужно было активно жестикулировать, выплясывать или кривить лицо, чтобы притянуть к себе всё внимание. Эта девочка в простой объёмной толстовке и пышными не уложенными кудрями пела так, что у людей вокруг замирали сердца — и это умение родилось в суровых песках пустыни, о которой она старалась забыть.       Но не забыть о людях, что окружали её. Которые спасали и помогали. Которые засыпали на её глазах под тихое пение — не важно, на ночь или навсегда.              Которые умерли за неё.       Элоди верила, что спасение, надежду и голос ей подарил Бог, чтобы она сумела стать проводником в тёмном мире для каждой души, которая когда её услышит.       Это было не просто желание внимания, сцены и денег — Элоди мыслила совершенно иначе…       Жан тихо шептал каждое слово песни, он знал наизусть все её любимые и шептал, шептал, словно подсказывал, и сильно волновался. По его коже пробежались мурашки, именно на той строчке, которая в первый раз довела его до слёз.              Je vertige d’être vivant…       Джереми до сих пор не знал всех подробностей их жизни — решил не ворошить чужое прошлое, когда настоящее складывается лучше, чем он мог мечтать, но его тело тоже пробивала дрожь вместе с Жаном именно в этом фрагменте песни.       Голос Элоди приковал к месту и Аннализу, всегда сварливую и раздражённую, которая первые два прослушивания сбегала из-за «важных звонков», а тут впервые решила остаться — она замерла, наблюдая за девушкой. И Элоди видела её зачарованный немигающий взгляд, словно Аннализа боялась пропустить и секунду её выступления.       Даррен дал Элоди допеть до второго припева без каких-либо комментариев, потом резко заглушил музыку и подскочил со своего места.       — Уилли, ты слышал?! Это же ведь не огранённый алмаз! Аннализа, где ты нашла такое сокровище?       Элоди всё ещё с опаской поглядывала на них, и Аннализа громко вздохнула, когда поняла это.       — Я… — неуверенно начала она, когда Элоди оказалась рядом, замялась, словно впервые увидела перед собой эту девушку. — Эм… Связи?       — Это дело хорошее. Не перепела, конечно, но это потрясающе! Это то, что мне нужно. Работы много, очень много, но, Уилли, есть же идеи? Есть! У тебя всегда есть идеи, дорогой мой! Видишь? Ничего не обсуждается, мы сделаем из тебя звезду и…       — Последнее решение за ней, — буркнул Жан со своего места, и Даррен вздрогнул так, словно забыл об их с Джереми существовании.       — Конечно, я просто…       — Я согласна, — легко ответила Элоди, и в студии воцарилась тишина, словно она сказала какую-то максимально глупую и похабную шутку.       — Согласна?..       — Если мне понравятся условия, то согласна и подпишу, что нужно будет. Согласна на сотрудничество.       Даррен засиял, да и Уилл не мог остаться в стороне и разделил с ним радостные эмоции. Только Аннализа кинула убийственный взгляд на неё, который так и кричал: «Ты серьёзно?!», но Элоди только усмехнулась в ответ.       — Я ставила на них меньше всего, — тихо прошептала Аннализа, пока Даррен и Уилл переговаривались.       — Жизнь преподносит сюрпризы.       — За тобой два предыдущих продюсера гонялись. Названивали мне, как будто я могла бы затащить тебя за шкирку к ним, а ты выбрала… Даррена?       — Разве это не привилегия — выбирать?       — У меня сложилось впечатление, что он даже не оценил как следует твой голос, — едва слышно проговорила Аннализа, складывая руки на груди.       — Но ты ведь оценила?       — Что?       — Я видела, как ты на меня смотрела, — ухмыльнулась Элоди, но в этой ухмылке не было злорадства. Это не помешало Аннализе возмущённо фыркнуть.       — А знаешь, Даррен прав. Действительно не перепела, — Аннализа отвернулась, но это не помешало Элоди увидеть её покрасневшие кончики ушей, и она отчего-то сама не сдержала улыбку.       Предстояло действительно много и много работы, но Элоди совершенно не пугало это. Это был её путь, который она выбрала сама и по которому она с радостью пройдет дальше. Её голос услышат тысячи и тысячи людей, она запоёт со сцены голосами умерших, помня наизусть имя каждого из них.       Её сердце вспыхнет надеждой, что кому-то она подарит хотя бы ненадолго свет в тёмном коридоре — как когда-то сумела сделать это для неё Люси. Или Маргарет Белтон, которой недавно Элоди пообещала билет на свой первый концерт и автограф.       Она поддержит кого-то также, как поддержали и поддерживают её Кэт и Лайла. И святая обязанность Элоди — передать этот неугасающий огонь дальше, настолько далеко, насколько вообще это возможно. Пусть звучит её голос, пусть сияет улыбка — и никакие трудности впереди не страшны: после пережитого ада ничего не напугает. За её спиной дорогие люди, Бог и самый важный человек — родной брат, и Элоди, закалённая пустыней, пойдёт вперёд и поведёт за собой.       Её святая обязанность. Её благодарность за спасение. Её память о людях.       И зазвучит имя Элоди Клэр Моро в сердцах и душах…