Как в сказке, только лучше

Всемогущее создание. Компаньон царей, принцев и богатейших людей мира. Исполнитель желаний, волшебная эфемерность, рождённая в глубинах мироздания задолго до того, как первый человек ступил на эту бренную землю. Хорош собой настолько, что мог бы обречь любые сделки на несбыточность лишь тем, что соблазнил своего контрактера. Чего ещё он может желать? — Умереть. Желательно быстро и безболезненно. Что, нет? Тогда «сдохнуть». «Развоплотиться». «Прекратить существование». «Самоуничтожиться». Я что, о многом прошу?.. Эй, ну куда ты?! Волосатая буханка хлеба разворачивается и переступает лапками на другую подушку, демонстративно повернувшись к Дазаю крошечным хвостом. Бесполезный мохнатый кирпичик — в простонародье «шпиц» — казался лучшим вариантом, чтобы не загнуться от скуки, но теперь Дазай сомневается в том, насколько адекватен был в момент ворожбы. Может, он и не был вовсе, а может, всё дело в бутылке, которую он создавал в тот же вечер и употреблял содержимое с горла. В любом случае, Кнопка — шпице-хлебушек — появился из магии Дазая, но ею же почему-то не изгонялся, а потому теперь он линяет Дазаю на подушки, смотрит глупенькими маленькими глазками и работает штатным психотерапевтом. Плохо работает: вот, опять сбежал. Один из случившихся однажды клиентов говорил Дазаю, что такого ленивого джинна, как он, ещё поискать надо. Магия у него тоже была какая-то ленивая: желания исполнялись кривенько-косенько. Наверное, от этого и Кнопка таким родился, но Дазай предпочитает об этом не думать. Ему и так невесело живётся, чтобы рассуждать о том, насколько он дефектный джинн. Подумаешь, на загаданное «абсолютное богатство» он замуровал своего подопечного в алмазных залежах Африки. Подумаешь, мечта о «безупречной красоте и сексуальности» привела к тому, что другую мадам расчленило на алтаре племя, принявшее её за богиню. Подумаешь, «быть самым умным на земле» означало, что глупый человечишка вздёрнется на собственных портках от осознания, насколько Вселенная безгранична. Словом, Дазай не ленивый, он просто видит мир по-своему. Другое дело, что он бы с удовольствием не смотрел на него вообще. Последние два столетия он проспал в своих кулуарах на расшитых золотом подушках, в окружении флаконов с маслами и благовоний. Развлекать себя становилось всё сложнее и сложнее с каждым веком: Дазай пробовал менять антураж, превращал себя в женщину, потом в антропоморфное чудище, затем в ребёнка. Колдовал себе вместо комфортабельной лампы голую каменную коробку два-на-два, чтобы проверить, как долго сможет пролежать без движения на полу. Голым. Потом он писал книги, много-много книг, а затем сжигал их в золотом пламени на собственной ладони. После этого — практиковал самопрокалывание всякими украшениями, чтобы узнать, будет ли больно. Больно не было, но и красиво тоже: на память Дазай оставил только серёжки в сосках, потому что они смешно звенели, когда он катался от скуки по ковру. В общем-то, он медленно, но верно гнил в своём мирке, не имея возможности ни уйти, ни просто умереть. В один момент Дазай подумал о том, чтобы наделить Кнопку человеческими связками и заставить говорить. Скорее всего, у него не вышло оттого, что это относилось к запрету на создание «человеческих существ» джиннами, но, может, у него как раз-таки получилось: просто Кнопка считает его идиотом и не хочет общаться. — Эй, — Дазай перекатывается на другой бок и протягивает ладонь, запустив пальцы в короткую мягкую шёрстку шпица. — Давай гадать. Если ты сейчас лизнёшь мне руку, значит, мою лампу найдут в ближайшие пару десятков лет, и я наконец-то развлекусь. Если укусишь, я буду страдать всю оставшуюся вечность на дне этого глупого океана. Кнопка всхрапывает, крупно вздрогнув крошечным телом. — М-м-м… Что-то третье?.. Хотелось бы, чтобы третий вариант вообще был, но… Ну, лет пятьсот назад разбитая горем жена его последнего клиента приказала своим вассалам выбросить лампу Дазая в океан, когда их корабль бороздил воды в поисках новой земли. С тех пор, одним глазком показываясь наружу, Дазай видит только тёмное дно со всякими склизкими гадами и обломками затонувших здесь суден. Ни рыбёшки, с которой он мог бы пообщаться о вечном, ни уж тем более человека для заключения контракта. — Ну тогда… Давай играть в «Философов Древней Греции». Я начинаю: Демокрит. Тебе на «Т». В какой момент односторонней игры он засыпает — «уходит в ничто», на самом деле, — Дазай не замечает. Это и не так важно, всё равно ничего не меняется и уже не изменится никогда, и быть ему на дне океана до конца мира, и никто не будет оплакивать безызвестного джинна, и даже его бывшие соратники вспомнят о нём только недобрым словом, и… — Ой!.. — Тяф! Мир под ним переворачивается. Кнопка подпрыгивает, попадая Дазаю в руки, и тот машинально прижимает «хлебушек» к обнажённой груди. Единственное, что он успевает сделать, — это создать вокруг себя плотный защитный шар, чтобы шпица не зашибло летящими во все стороны предметами интерьера. — Какого!.. — Господин! Господин, мы нашли её! Она здесь! Дазай громко икает и опускает взгляд. Кнопка глупо таращится на него в ответ, вихляя хвостиком и высунув крошечный розовый язык. Несколько мгновений Дазай чувствует себя так, будто и у него мозг размером с миндаль, а потом до них всё-таки доходит произошедшее. Он быстро убирает шар-щит, отпускает собаку и, путаясь в длинных шёлковых штанах, бросается в угол комнаты. Ковёр, который Дазай здесь повесил, загораживает единственное «окно» во внешний мир, тот самый носик лампы, из которого столетиями было видно лишь водную пучину. Но теперь, сдёрнув плотную ткань, Дазай лицезрит яркий свет. — Уф… Ну надо же. Кнопка, ты слышал? Они искали именно меня! Ещё бы: у меня-то сил побольше будет, чем у этих второсортных колдунов! — Это не она, — вдруг доносится голос из внешнего мира, и Дазай давится от возмущения. — Рисунок на лампе другой. Команда корабля неразличимо шушукается между собой, а потом тот, кто так радостно кричал до этого, осторожно уточняет: — Прошу… прощения? Эм… Господин, и что тогда с этой делать? Бросить обратно в воду? — Ещё чего! — восклицает Дазай. — Глупость какая, — соглашается с ним неизвестный «господин». — Не вздумайте касаться её пальцами: оберните в ткань и спрячьте. — Вы не собираетесь использовать её сами? — Нет, — отзывается мужской голос. Дазай вскидывает брови, удивлённый. — Я ищу… только одну конкретную лампу. Но отказываться от такой находки не стану. Подарю… «Господин» уходит, и Дазай перестаёт слышать его слова, да и особенно не хочет знать, о чём он там бормочет. Особенную, «конкретную» лампу ему подавай, ага, такое чувство, будто ламп джиннов по всему свету как сорняков: на каждом перекрёстке. Судя по шепоткам моряков, они с Дазаем полностью согласны. — Десять лет уже, одно и то же… — А ты знаешь, кто будет платить столько же за эту работу? — Ну… Нет, но, чёрт меня побери, он помешался на лампе Серебряного Волка. Слушай, а ты точно не хочешь… — Нет. — Да ладно, три желания, Артур! Смотри, у меня есть план: первым делом избавимся от этого типа, вторым — попросим денег, чтоб до конца жизни валяться где-нибудь на берегу Ла-Пальмы, а третьим… Ты рожу-то не корчи, я ж добра желаю нам всем! А так мог бы… — Ага, добра. Ты веришь в джиннов, но не веришь в их проклятия? Лучше убери эту штуку подальше, как тебе и сказали, и пойдём жрать: там обед готов. — Обед, мать его… Три недоваренных рыбины на всех. «Фи», — думает Дазай, почесав уныло щёку. Ему есть не приходится вообще, но недоваренная рыба правда звучит хуже всяких проклятий. Кстати, о них. Кем бы ни был этот «Артур», он только что знатно подпортил Дазаю всё веселье. Действительно, люди, которые заключают контракты с джиннами, упускают чудовищно простую деталь: абсолютно всё в этом мире не чёрно-белое. Джинны могут быть честными и справедливыми со своими клиентами, могут выворачивать всё наизнанку и доводить любое желание до пыток, а могут быть как… как Дазай. Если ему не нравится человек, человеку с ним тоже не понравится. Конечно, даже если кто-то в курсе таких нюансов, это вряд ли его остановит от жажды наживы, но… — Эх, — Дазай машет ладонью, разгоняя разбросанные подушки и сосуды по своим местам. Подумав, прибивает их к поверхностям невидимыми гвоздями. — Ну что, глупое создание, нас везут кому-то в подарок. Предлагаю сразу подумать, как будем играть ему — или ей — на нервах. Кнопка радостно болтает хвостиком: либо не понял, что его оскорбили, либо уже планирует, как будет вымещать обиду на новом клиенте Дазая. Эх, вот до чего докатился… Когда-то осушал целые моря и строил козни властителям великих государств, а теперь вот: с волшебными собаками общается и едет неизвестно куда козлом на закланье. «Лампа Серебряного Волка…» — проговаривает про себя Дазай, почёсывая макушку шпицу и глядя, как за пределами лампы плывут кучковатые облака на голубом небе. Почему-то это прозвище кажется ему до боли знакомым, будто совсем недавно слышал и даже видел его носителя, но… Нет, наверное, он уже просто сошёл с ума на почве одиночества. Вместо бесполезных попыток вспомнить Дазай принимается фантазировать на тему будущих каверз. То ли от больного ума, то ли оттого, что просто скучно, но ему страсть как хочется, чтобы новенькая «жертва» была особенной. Наивной, глупенькой, миленькой-маленькой, чтобы нажелала всякой неинтересной дичи, а потом увидела, как эти мечты превращаются в кошмары. Кнопка на коленях Дазая, будто почувствовав дрогнувшую сильную ауру, шевелится и урчит. Дазай хищно облизывается. Да, он собирается оторваться от души, а потом раскрутить незадачливую бедняжку на освобождение. И тогда… Тогда… Он подумает, что будет делать после. Шум океана за пределами лампы убаюкивает. Напоминает, как капли бьются о… мраморное дно. Откуда-то звучит едва различимая музыка: неужели у матросов на корабле есть даже музыкальные инструменты? Играют, в любом случае, паршиво — и поют тоже: звучит всё так, будто кого-то громко тошнит. Несмотря на то, что температура человеческого тела Дазая всегда одинаковая, он чувствует легко скользнувшую по коже прохладу. Какое приятное, будоражащее ощущение… Он списывает его на бриз с той стороны лампы, но корабль всё идёт и идёт, а порыва прохлады больше не случается. И вообще, происходит нечто странное: на глаза в один момент словно пелена наползает, а в следующую секунду Дазая снова встряхивает. — Не хлам какой-то везёте, поаккуратнее! — вслух возмущается он, даже зная, что никто, кроме Кнопки, его не услышит. Кстати, о нём. Шпиц куда-то делся за эту «темноту». Может, Дазай снова «задремал»? Надо же, насколько скучна его жизнь, что он даже в преддверии нового контракта умудряется отключиться… Или это уже старость подкралась? Дазай рефлекторно чешет абсолютно гладкую, вечно молодую щёку. Перебирает пальцами ног, осоловело рассматривая, как переливается шёлковая ткань на теле. В итоге мотает головой: нет уж, он, конечно, хочет на тот свет не меньше дряхлого старика, но тело его по-прежнему изумительно. Вот бы новым клиентом оказалась какая-нибудь юная девица без мозгов — обольстить её будет проще простого! Даже не заметив этого, Дазай заливается воодушевлённым хохотом. Где-то в углу лампы мелькает тень — покрупнее Кнопки, но, может, это свет так ложится на «хлебную крошку». Подобрав одежды, Дазай крадётся к «окну» во внешний мир и выглядывает одним глазком. Вот те раз, и правда — он так безмятежно дрых, что каким-то образом пропустил, как его лампу внесли в какой-то жутко роскошный дворец. Настолько сказочный, что даже ему, джинну с многовековым опытом, хочется раскрыть рот в изумлении. И ничего, что многие детали как будто проходят мимо него и местами кажется, что залы чуток пустоваты: общее впечатление огромно. Золото-золото-золото, ковры-ковры-ковры. Безвкусица, но дорогущая, жуть! «Хм… И что же ты попросишь…» — думает Дазай, пока мир по ту сторону покачивается от шагов незнакомца. Кто-то как будто с кем-то говорит, и вроде бы совсем рядом, но голос один, отдалённый, неразличимый. Кажущийся таким знакомым, что аж хочется почесать себе изнутри мозг. Дазай себе в желании не отказывает, скребёт мысленно черепушку изнутри и ёрзает. Какое приятное всё-таки ощущение — словно чья-то рука провела по волосам. — Это ещё что за барахло?! Дазай позорно вздрагивает и ойкает. Дурацкие штаны снова его стреноживают, заставляя рухнуть копчиком на подушки. Отфыркиваясь, Дазай подползает обратно к окошку и щурится на того, кто оказался настолько наглым, чтобы так оскорбить его лампу. О-о-о… Ой. Надо же. Ну, для начала… Ох. Для начала, «наглая» особь оказалась вовсе не девицей, которую легко развести на глупые желания. Пусть роста в «новом хозяине» не так уж много, он, очевидно, не ребёнок. Пламенные рыжие волосы похожи на смертоносный пожар, в каких Дазай в своё время сжигал целые города. Острый, полный неприязни и непонимания взгляд голубых глаз пронзает лампу, словно этот человек может видеть и самого Дазая в ней. Весь этот взрослый юноша обёрнут в алые ткани, тонкие, даже местами слишком прозрачные, но оставляющие простор для воображения, которое мгновенно пускается в пляс. Сильные руки, широкие плечи, тонкая талия, крепкие бёдра… Дазай уверен, что никогда и никого подобного ему не видел. Но в то же время он как будто откуда-то знает, как именно ощущается это тело в хватке его ладоней. «Бред какой-то… — мелькает мысль, которую Дазай быстро прожёвывает, изумляясь другой: — Это он, что ли, меня барахлом назвал?» — А, от Мори, значит, — бормочет негромко молодой человек, явно отвечая на чужие слова. Дазай успешно пропустил их мимо ушей. — Чёрт, он… Ладно. Ладно, пускай. Оставь эту штуку где-нибудь. Вон, на комоде можешь. У Дазая натурально отвисает челюсть. — Какой ещё комод, ты, глупый человечишка! Ты должен трепетать от страха и вожделения! Ты должен запереться на все замки и натирать мою лампу, пока твои крошечные ладошки не покроются мозолями! Сквозь собственное изумление и ярость Дазай успевает только различить имя маленькой сволочи — «Чуя», — и оно вызывает у него ещё больше эмоций. Бесящее, короткое, но протяжное, тянущееся, как сизый табачный дым. Ты будто хочешь его скорее выплюнуть, а оно прилипает к губам и всё льётся, льётся, как яд, отравляющий тебя чистым, незамутнённым гневом. — Чу-у-уя… — пробует Дазай, кривясь в оскале. — Чу-у-уя. Я тебя в могилу сведу, клянусь своим существованием… Будь Дазай не настолько увлечён проклятиями всех форм и размеров, он бы обязательно подумал: а зачем клясться тем, что уже давно опостылело? И почему же он, умудрённый опытом, вечный, стремящийся только к полной свободе, вдруг совершенно о ней забыл? Но Дазай всё-таки увлечён и сам этого не замечает. Всё, что он видит перед собой, — пронзающий насквозь взгляд ярких голубых глаз. Впрочем… Глаза оказываются не единственным в Чуе, на что он таращится. — О столичные нравы, как низко пали мужчины, — стенает Дазай, вглядываясь через отверстие в очертания тела. Чуя как раз сбрасывает с тела красные тряпки, оставив их лежать ореолом крови под своими ногами. — Ну давай, свети наготой всем на радость, позор на твою тупенькую рыжую макушку… «На радость» нагота светит только Дазаю. Того буквально плющит от противоречивых чувств. Какая-то — неизвестная и явно очень ошибающаяся — часть Дазая видит в этом нечто эстетичное, красивое, завораживающее. Знакомое. То ли Чуя напоминает ему римских воинов, то ли статуи греков, то ли всё сразу, но руки буквально чешутся от желания ткнуть в изгиб чужой талии. Или дёрнуть за струящуюся рыжую прядь, спавшую на голое округлое плечо. Или пересчитать пальцами налитые мышцы, надавливая там, где виднеются шрамы. От пистолета, от ножа, от железных… Дазай моргает, зависает на том, как Чуя ненадолго поворачивается к нему обнажённой спиной. Забывает напрочь, о чём думал, потому что замечает на упругой ягодице маленькую родинку. — Как муха, — давясь вздохом, комментирует Дазай. — Отвратительно, так и хочется её шлёпнуть. Чем вообще Чуя занимается, кроме того, что показывает своё тело лампе джинна? Дазай не уверен, на самом деле. Скорее всего, он просто не обращает внимания на такие незначительные мелочи. Вообще, он и без этого знает обо всём: наверняка Чуя — какой-нибудь местный принц, которому мозгов не хватает добраться до короля, а он и не стремится. Он явно всё-таки занимается и умственным, и физическим трудом. От него точно пахнет всё тем же табаком, или специями для готовки, или какими-то отдушками всяких масел. И ещё он… — Нет-нет-нет, — Дазай мотает головой. Материализует из воздуха орешки в меду, усаживается удобнее и продолжает следить, как Чуя просто болтается без дела по своей шикарной спальне. — Сделай уже что-нибудь интересное, ты, скучное создание! Смотри, у тебя тут лампа джинна, три желания! Обрати своё никому не нужное внимание, Чуя! К его неудовольствию, в тот единственный раз, когда Чуя всё-таки приблизился к лампе, он просто фыркнул. «Джиннов я ещё не звал, кому ты нужен…» — добавил он и оскорбил этим Дазая так сильно, что тот едва не отключился снова. Вероятно, он всё-таки сделал это в один момент, потому что в следующий раз, когда Дазай сосредотачивает взгляд, Чуя уже занимается чем-то глупым. О боги, этот идиот смертельно богат и хорош собой, он мог бы вызвать столько голых женщин, чтобы те прибирали опочивальню, что их пришлось бы складывать штабелями! А это дитя древесное что делает? Он берёт в руки какую-то ветошь и начинает ею натирать свой хлам! — Чу-у-уя глупый. Несмышлёный. Са-а-амый-самый дурак. Твой мозг размером с оливку даже не осознаёт, кто рядом с тобой. Не умеешь ты обращаться с удачей в твоих руках, в тебе ума поменьше, чем в Кнопке, а он, между прочим, собака! Чуя тоже собака, только о-о-очень отсталая. Дазай честно пытается себя хоть как-то взбодрить. Настроить на нужный лад, если конкретнее: он пробует придумывать, какую именно смерть он организует Чуе. Только отчего-то все идеи, приходящие на ум, кажутся устаревшими, скучными, уже миллион раз обмозгованными. И ещё мыслить здраво мешает та самая муха на чужой заднице, которая снова мелькает в воспоминаниях. — Я знаю, как тебя наказать, глупец, — сообщает Дазай через лампу. — Я тебя соблазню, а потом ты в порыве страсти начнёшь умолять меня убить тебя. Знаешь, какой секс с джиннами бывает? Я теб… Какой. Какой секс с джиннами? Дазай замолкает, щурясь. Он точно уверен, что секс у него был, но… Но… Эм. Странно. Неужели настолько незапоминающийся? Тьфу, опять родинки одни в голове. Чуя, тем временем, продолжает своё бесполезное уподобление обслуге. Он что-то себе бормочет под нос, будто бы напевает — Дазаю хочется начать снова писать, чтобы создать книгу о худших исполнителях человечества. Чуя в неё не попадёт, потому что даже для такого списка он слишком плох, во всяком случае, Дазай себя убеждает в этом, раздражённо думая о сексе. Соблазнить Чую… Он же как Кнопка: можно ли сношаться с человеко-собако-хлебом? В теории — да, но на практике — вряд ли. Дазай талантлив в плане продумывания каверз и безвыходных положений для своих контрактеров, однако в таком щепетильном вопросе, как взаимодействие с Чуей, нужно быть максимально осторожным в выборе слов. И опять же, будь Дазай хоть чуточку внимательнее к происходящему, он мог бы сам себе задать пару вопросов. «Какой сегодня день?», «Что будет на завтрак?», «Отчего ж Кнопка шпиц, а не кот, которые ему ближе к душе?». «Почему мысли о сексе с Чуей вызывают покалывание внизу живота и чувство, словно что-то в теле сжимается в предвкушении?» В этот раз вина в том, что он невнимателен, лежит вовсе не на Дазае. Потому что в одну секунду, когда он уже правда готов уйти с головой в мудрые мысли, глупый Чуя мешает им подкрасться ближе. То ли он случайно задевает рукой лампу, то ли всё-таки решается выпустить джинна, но в следующее мгновение Дазай уже стоит на полу чужой спальни и чувствует пальцами мягкий ворс. Они с Чуей глупо таращатся друг на друга. Дазай мельком умудряется осматривать и обстановку, которая наконец-то открылась ему целиком. — У тебя отвратительный вкус, — без обиняков сообщает он хмурому Чуе, поэтично всплеснув руками. — Полкомнаты пустует, зато ложе-то какое отгрохал! Не по твоему размерчику постель. Линии окружения плывут, утекают куда-то в стены или вовсе за них, теряются в памяти быстрее, чем успеваешь их заметить. Вроде что-то и где-то стоит, а вроде бы и нет, вроде бы всё такое дорогое и помпезное, а будто бы и бессмысленное. Наверное, поэтому Дазай в первую очередь цепляется за то, что привлекает внимание: за ту самую кровать, просто огромную, под роскошным балдахином насыщенного алого оттенка, заполненную подушками и одеялами. Баснословно мягкую, он уверен. — А ты, значит, джинн из лампы? Вали, откуда пришёл: мне твои желания в жопу не упёрлись. Дазай теряется, изумившись: во-первых, Чуя редкостный сквернослов, во-вторых, несмотря на его образ, ему это жутко идёт. «Раздражает…» — Джинн, — наконец спохватывается он и демонстративно, изящно кланяется, приложив ладонь к груди. — И уйти просто так не смогу, уж прости, глупый ты сын кукурузы. — Чего-чего?! — Три желания, — перебивает его Дазай, вытягивая вперёд три поднятых пальца, — таковы правила. Ты выпустил меня из лампы, и я обязан их выполнить по контракту. — Я с тобой ничего не подписывал, — Чуя коротко взмахивает своей тряпкой и продолжает самозабвенно натирать столбик под балдахином. — А если бы даже и захотел ввязаться в такую срань, то выбрал бы кого поприличнее. Что со шмотками, за кусты зацепился? Дазай машинально опускает взгляд, разглядывая свои одежды. Хм, он не помнит, чтобы менял образ, но, может, в один момент он очень заскучал и сделал это рефлекторно. Две полоски тёмной ткани на его груди не скрывают почти ничего, давая обзор на тот самый пирсинг в сосках и соединяющую его блестящую цепочку, спустившуюся к пупку. Штаны — вернее, их очень скромное подобие — треугольным вырезом спереди спускаются до самого паха и что-то там делают дальше, но явно не то, что должны делать штаны: бёдра все голые, торчат наружу бледными изгибами. Только кокетливый золотой браслет, маня и приковывая взгляд, сияет на левой ноге. Осмотрев себя так и эдак — слишком, непривычно раздетого, — Дазай машет ладонью перед лицом, вешая на него полупрозрачную чёрную вуаль по самые глаза. Чтоб таинственности добавить, конечно, а не ради скрытия внезапного румянца. — На себя посмотри, приманка для извращенца. Голое пузо нынче в моде у похотливых стариков, которые на тебя слюни пускают? — Не пузо, а пресс! — веско и вспыльчиво замечает Чуя, не оборачиваясь. — Избавь меня от своих больных фантазий, Дазай! Видимо, это какое-то проклятие — то, что Дазаю плевать на обращение к себе по фамилии, которую он Чуе до сих пор не назвал. Как и на чувство дежавю от этого переброса колкостями. Он слишком увлечён происходящим и тем, насколько ему жарко. Кожу буквально покрывает слоем чего-то плотного, душного, хочется вырваться из этого кокона, но Дазай только вязнет в нём глубже, задыхаясь на словах. — Три желания, Чуя. — Ладно! — Чуя наконец-то поворачивается к нему, закатывает глаза и складывает руки на груди. — Две больших пиццы с пеперони. — Что? — Что? — раздражённо цедит Чуя сквозь зубы. — Я ничего не говорил, отвали и дай подумать… «Показалось, — думает Дазай, нервно облизнув пересохшие губы. — Что за чертовщина тут творится?..» — Ладно, моё первое желание… — спустя несколько секунд тишины тянет Чуя. — Первое желание… Не знаю, приберись тут, что ли, за меня, если умеешь вообще. Дазай дует губы под вуалью и готовится громко, отчаянно вздохнуть: желания клиентов, сказанные даже так безэмоционально и «на отвали», имеют огромное значение. «Сила слова», сказал бы Дазай. Едва произнесённые, они сковывают по рукам и ногам в прямом и переносном смысле, заставляя пальцы тянуться к тряпкам-вёдрам. Он, конечно, знавал озабоченных джиннов, которым было в удовольствие заниматься всем этим. Дазай помнит, что как-то раз видел одного такого — в чёрном фраке, бледного, высокого, с пронзительными бордовыми глазами. Ошейник на его горле тянулся привязью к крошечной ладони мальчишки, который сумел пожелать всё так, что конца-края этой службе не было видно. К слову, Дазаю до сих пор интересно узнать, чем там всё у них закончилось, и… — Ну? — голос Чуи вырывает из смутных, будто бы нарисованных воспоминаний. — Мне тебе в песне, что ли, приказывать? — Нет, спасибо, ушное кровотечение долго останавливается… — Дазай мотает головой и демонстративно наклоняется к Чуе, приставив ладонь к уху. — Ну-ка повтори своё желание, а то у тебя такой тонкий голосок, будто фея щебечет что-то из кустика. — Ты!.. Среди ругательств, посылов в пешее эротическое и невнятного собачьего скулежа Дазай-таки разбирает то самое «сделай уборку». Он прислушивается к себе, незаметно переступает с ноги на ногу, словно хочет наяву услышать звон кандалов, но в теле царит совершенный штиль. Никакого приказа от высших сил взять и начать драить чужую мебель. «Или Чуя слабак, или я растерял свои силы. Скорее первое…» На удивление, такое масштабное и значимое событие Дазай отбрасывает как недостойное осмысления. Подумаешь — желание контрактора не сработало: вон, как Чуя смешно вопит! И выглядит при этом до умопомрачения горячо… У Дазая буквально поджимаются пальцы ног и сладко тянет в животе от вида покрывшегося румянцем лица и вздувшихся венок на предплечьях. Знакомо… Ему это почему-то знакомо — и хочется, чтобы это продолжалось, чтобы Чуя ещё побесился, а потом так — раз! — и… И что-то ещё сделал. Дазай сглатывает загустевшую слюну и чувствует, как уплотняется неясный кокон жара. — А! — неожиданно для себя он растягивает губы в улыбке и щурит глаза. — Чуть не забыл о самом главном. Нельзя желать влюбить в себя кого-то, больше желаний, убийства — только если не завуалируешь его, скажем, «хочу, чтобы вот тот тип отправился в Европу». — Я ничего такого не желал! — возмущается сильнее прежнего Чуя. — И при чём тут Европа и смерть?! — Там сейчас чума бушует, так что весьма убийственная будет поездка, — Дазай делает шаг ему навстречу, впитывая всем телом тепло, идущее от Чуи. Даже то, как он смотрит снизу вверх на Дазая, но при этом очевидно может скрутить того по рукам и ногам, кажется сексуальным. — А ещё нельзя загадывать уборку, кашу, стирку белья. Богатство, здоровье, успех в начинаниях. Мир во всём мире, воскрешение, путешествие, новые туфли, причёску получше, оружие, комнатных собачек, горячую ван… — Чёрт побери, это всё?! — Нет. Ещё никакой смены пола — это у нас пока не в почёте. Чуя громко вдыхает и хлопает ресницами. Вроде бы хочется назвать это «глупым», но Дазая буквально тянет потрепать его по румяной щеке и подтащить ближе к себе. — Да что вообще ты тогда можешь? — наконец спрашивает Чуя, явно зарядившись желанием отыскать-таки верное желание для своего джинна. Дазай расплывается в более широкой улыбке и приближается ещё на шаг. Край его вуали касается кончика носа Чуи. — Как бы отвратительно, мерзко, тошнотворно, противно, унизительно, противозаконно… — Дазай, блять, я сейчас эту тряпку на твоей роже подниму и плюну в глаз. — Не перебивай, морковный огрызочек. В общем, как бы сильно меня ни мутило от мысли, что мне придётся сделать это с тобой… — Дазай демонстративно закатывает глаза, а после опускает взгляд, цепляясь им за россыпь крошечных веснушек на носе Чуи. — Но я особенный джинн. И исполняю только те желания, которые связаны с сексом. Нет, разумеется, это не так: единственное правдивое, что он рассказал, относится к пунктикам про любовь, смерть и «больше желаний». И сама по себе тема секса — такое себе, ну не его, в общем-то. Дазаю нравится музыка в наушниках, пара компьютерных игр, хороший — или хоть какой-нибудь — виски, глутамат натрия. И ему совершенно точно не нравится Чуя, он сочетает в себе всю эту гадость в виде шпицев, или рыжины, или веснушек, или красивого сильного тела, или длинных ресниц, или… О боги. — Серьёзно? — Чуя наконец отмирает и вскидывает аккуратные брови. — И всё? Если я тебе загадаю три желания, связанных с еблей, ты оставишь меня в покое? — Нет. Но ты можешь попытаться. В целом, Дазай должен был и тут догадаться, что что-то не то. Нормальный человек, услышав подобное, скорчил бы рожу: мало ли какие половые органы соприкасались с этим телом за долгие столетия. Но или Чуя просто не брезгливый, либо он не понял ничего, либо Дазай… что-то упускает. Ему это снова неважно: плотный тёплый кокон будто немного раскрылся, дав возможность глубоко вдохнуть. Ни запаха благовоний, ни особенного аромата дорогой мебели: в нос забивается знакомая отдушка геля для душа с лемонграссом и цитрусовыми, смешавшаяся с табаком и терпким кофе. Дазай ни разу не видел из своей лампы, как Чуя курит, но он наверняка это делает, не может не делать. Хорошо… Приятно. Взгляд Чуи дёргается — или у самого Дазая просто всё плывёт и покачивается перед глазами. — Ты чертовски прав, — негромко произносит Чуя. От его дыхания покачивается вуаль на чужом лице. — Это действительно отвратительно. Первое его желание оказывается до смешного невинным, даже в чём-то детским (с поправкой на то, в каком возрасте дети начинают заниматься чем-то таким). Чуя молча наблюдает за тем, как Дазай, пытаясь не запутаться в бесконечных одеялах-подушках, ползёт к изголовью. Несмотря на неясный дневной свет, под бордовым пологом собирается красноватый сумрак — душный, тёплый. В нём у Дазая выступает на теле пот, но гораздо больше его интересует то, как блестящие капельки собираются на лице Чуи. Очень сосредоточенном лице. Он настолько внимательно смотрит на Дазая, что становится даже неловко. Дазай пытается улыбнуться ему в ответ, как-то залихватски подмигнуть, может, сказать что-нибудь подкалывающее. «Так Чуя — вуайерист!» «Что, нравится то, что видишь?» «Смотреть можно — трогать нельзя, не забывай…» — Не таращись, похотливый карлик, — вместо этого бубнит Дазай и сам отводит взгляд. Чуя ничего ему не отвечает, не смеётся и даже не вздыхает. В такой странной, застывшей тишине неловкость усиливается, и Дазай уже готов взять назад свои мысли о том, насколько невинным было желание. Может, если бы они уже тут катались по постели в объятиях, получилось бы уткнуться лицом в какую-то из подушек и просто сосредоточиться на ощущениях. Взгляд — скользящий и щекотный, от него даже под вуалью становится слишком жарко. Дазай упирается спинкой в мягкое изголовье, сучит пятками по плотным тканям и пытается смахнуть ладонью волшебную завесу с лица. Когда ничего не выходит, то просто смиряется. Пробует себя успокоить, но в голове всё крутятся какие-то туманные образы — вроде как из прошлого, которого с ним никогда не случалось, и в том самом прошлом он тоже лежал в постели, с Чуей, и… — Очень эротично сидишь, — замечает голос Чуи в реальности, где он всё ещё ждёт, когда его желание исполнится. — Не мешай, я пытаюсь представить на твоём месте кого-то менее глупого и маленького. О, даже если бы это было правдой, вряд ли у него бы вышло. Взгляд Чуи остаётся таким же внимательным, пронизывающим. Оценивающим. Несмотря на сказанное, он правда заинтересован, а Дазай правда хочет ему дать то, что загадано. Почему — не так уж важно, просто хочет и знает, что так правильно. Это, конечно, не значит, что его сучий характер куда-то волшебным образом испарится. Дазай показательно закатывает глаза, нелестно комментирует желание Чуи «пялиться на голых мужиков». Вместе с этим — кладёт ладонь себе на грудь и невесомо пробегает пальцами по коже. Подушечки зацепляются за длинную тонкую цепочку, прикосновение к ней отдаёт в чуть напрягшихся сосках коротким колким импульсом. Чуя шумно, очень слышимо сглатывает, и губы Дазая под вуалью сами собой тянутся в усмешке. Его первое желание направлено вовсе не на собственное удовольствие — только если он не поклонник долгих, изнурительных соитий. Подрочить самому себе Дазаю несложно, и он даже по-своему рад, что Чуя так бездарно потратил первый из трёх заветных приказов: это делает ситуацию с освобождением немного проще. Наверное. Может быть. Не то чтобы Дазай думает об этом в момент, когда продолжает спускаться пальцами к своему животу. О том, что Чуя попросил именно «подрочить», а не «устраивать сцену с самопоглаживаниями», Дазай тоже не думает. Он следует рефлекторно какому-то внутреннему приказу. Невольно запрокидывает голову, чтобы попытаться избавиться от налипшего и жадного взгляда Чуи, но не останавливается: наматывает на указательный палец цепочку, чуть оттягивает её, ёрзая от усилившейся стимуляции. Отпускает и обводит им же капельку пупка. Когда колени сами собой подтягиваются немного выше, сгибаются и разводятся для удобства, Чуя снова шумно сглатывает. — Нет, — тихо, хрипло, но отчётливо произносит он, стоит Дазаю подцепить пальцами кромку «штанов». — Не снимай. «И как ты себе это представляешь?» — спрашивает Дазай мысленно, но вслух этого не говорит. Те самые наручники-кандалы, волшебство приказа даёт ему понять, чего Чуя хочет. Боже, Дазай ведь так до сих пор ничего особенного и не сделал, однако он вдруг улавливает это: то, как напрягается изнанка бёдер и немного подрагивают мышцы ног. Как низ живота начинает тяжелеть, сладко сводить щекотным ощущением, от которого хочется засучить голыми пятками по дорогим одеялам. Когда он успел начать возбуждаться, от чего? От пары незначительных прикосновений? От взгляда и голоса Чуи? Это просто смешно, так нелепо, так странно и неправильно, что хочется нервно рассмеяться и снова сболтнуть какую-нибудь глупость. Магия желания не позволяет ему слишком сильно отвлекаться. Ладно, может, не она, а то, что полностью обнажённый член под тоненькой тканью штанов приподнимается, упирается чувствительной головкой в переплетение шёлковых нитей. Какой бы лёгкой и ничего не скрывающей ни была его одежда, Дазай чувствует липкую плёнку пота на коже. Влажнеет между напряжённо поджимающихся ягодиц, во впадинке под потяжелевшей мошонкой и выше, в складках приподнятых бёдер. Он кладёт дрогнувшую ладонь поверх холмика органзы и невольно шипит сквозь стиснутые зубы. Из-за ткани прикосновение кажется не таким приятным, но ощущения обостряются. Тёплая, немного набухшая головка с капельками выступившей смазки трётся о пальцы через жёсткую преграду, влага быстро пропитывает тонкие штаны. Дазай тихо вздыхает, качает головой: под вуалью становится мало кислорода. Взгляд Чуи чувствуется как направляющие слова: «проведи вот здесь», «погладь тут», «медленнее, Дазай». Ему кажется, он может слышать наяву голос Чуи, который всё это время молчит. Только сбившееся дыхание и шуршание одеял даёт понять, что и ему неспокойно. Дазай бы и тут его смешливо поддел, да только смеяться совершенно не над чем. Живот сводит чуть сильнее, плотнеет и приподнимается выше член, упирающийся ему в ладонь. Через ткань пульсация венок не такая сильная, но Дазай вряд ли бы смог её распознать: шум крови в ушах сильнее и ускоряется с каждым мгновением. Всё его тело за каких-то несколько минут превращается в натянутую струну с тем лишь отличием, что натянутые струны не гнутся так, как его спина. Хочется свести плотнее колени, чтобы усилить давление. Хочется всё-таки снять штаны и нормально обнять ладонью шелковистый ствол, провести по всей длине и прокрутить пальцы под самой головкой. Хочется, чтобы это наконец сделал Чуя, который продолжает там чем-то шуметь и бормотать какие-то невнятные требования. Дазай пытается открыть глаза, но перед взглядом всё красновато-розовое, и ему остаётся только невидяще глядеть куда-то перед собой через частокол слипшихся от пота ресниц. Следовать глупому приказу, гладить себя через органзу, заставляя нервные окончания сходить с ума. Не так, ну не так же… — Не останавливайся… — вдруг прерывисто просит Чуя. — Не останавливайся, Дазай… — Я… должен расценить это, как… М-мх… Второе желание?.. — Да хоть двадцать второе, просто… продолжай… Нельзя просить больше желаний. И Дазай в полном праве сейчас действительно засчитать требование Чуи за одно из них, чтобы приблизиться к цели, но в чём вообще его цель? Пока он силится вспомнить и, волей чужого желания, продолжает ласкать окрепший член, Чуя успевает подобраться выше. Через алое марево Дазай с трудом может разглядеть его лицо, зато очень хорошо чувствует манящий запах чужого тела. К лемонграссу, цитрусовым и табаку примешиваются мускусные нотки возбуждения. Дазай громко, не стесняясь этого вдыхает Чую на полные лёгкие, с его губ срывается случайный тихий стон. Он готов податься навстречу, но прямо у левого уха раздаётся тяжёлое и хриплое: — Лежи смирно. «Где это видано, чтобы собаки приказывали своим хозяевам?» Непрошенная мысль растворяется в багровом тумане. Дазай слушается ещё одного приказа-желания, бездумно продолжает поглаживать сочащуюся густой смазкой головку, всё сильнее раздражая нежную кожу органзой. По виску стекает капля пота, и он на мгновение удивляется, как она не испарилась от горячего дыхания Чуи. Кончик чужого носа поддевает влажные прядки волос, потирается о кожу — Дазай настолько сильно цепляется за этот контакт, что следующее прикосновение заставляет его слабо ахнуть. Ладонь Чуи незаметно проскальзывает в разрез на бедре, цепляет золотой браслет и ныряет дальше, сильно схватившись за упругую ягодицу. Дазай считывает это по-своему: тут же вскидывает поясницу выше, чтобы прижаться к, он знает, такому же возбуждённому телу, но Чуя угрожающе шипит. — Лежи. И не останавливайся. «Глупый гном, глупый, идиотский Чуя со своими идиотскими приказами, ты просто…» Ужасен — и чудовищно горяч в этом властном модусе. Дазай расслабляет, как получается, тело, утопает снова в этих многочисленных подушках и одеялах, из скотского протеста отклоняет голову, чтобы не дать Чуе поцеловать себя в висок. Это — одна из его бесконечных ошибок, потому что поцелуй в итоге приходится в шею с пульсирующей на ней артерией. Их движения не синхронизированы, беспорядочны: рука Дазая на собственном члене то двигается слишком быстро, принося лёгкое жжение и боль, то сбивается на медленный ритм, которого не хватает для удовольствия. Чуя же медитативно, будто бы немного сонно целует его то в подбородок, то где-то за ухом, то снова в шею, невесомо проводя зубами по кадыку. Его ладонь сжимает, мнёт и царапает короткими ногтями уже покрасневшую ягодицу. Постоянно отводит её чуть правее, чтобы пальцы на мгновение успели нырнуть глубже и прикоснуться к бархатистым складочкам. — М-мх, Чуя… Ужас-с-сный, — наконец бормочет Дазай, совладав с голосом. Так ему, во всяком случае, кажется: срывающийся шёпот выдаёт его с головой. — Хватит уже… тискаться… Ты что, не знаешь, как это… делается?.. — Знаю, — с хрипотцой отзывается Чуя, потираясь носом о шею в мелких красных отметинах. — А что, ты хочешь меня о чём-то попросить? — Нет. Дазай говорит это прямо и отрывисто, и, хотя внутренняя его часть просто вопит просьбами и ответными требованиями, он не собирается давать Чуе такую фору. Нет уж, это Дазай здесь джинн-манипулятор, который всегда всё держит в своих руках. Свой член, например, который на отказ признаваться в желаниях реагирует по-своему. В треугольнике мышц сводит резким спазмом, затем ещё одним, когда Чуя, хмыкнув, сильнее прикусывает горло Дазая. На бледной шее расцветают всё новые красные пятна, как лепестки цветов, между двумя телами собирается влажное пекло. Пропитанные смазкой штаны комкаются, собираются в складки и начинают соскальзывать ниже, но их останавливает запястье Чуи: он так и продолжает самозабвенно поглаживать тёплые половинки. С каждой секундой Дазай всё больше теряет желание спорить. Это всё так бессмысленно, так долго, так мало: от собственной ладони на члене никакого удовольствия, только раздражающее желание кончить и избавиться от тугого жара, который сковывает всё тело. Дазай пробует хотя бы отставленным в сторону коленом потереться о чужую талию, но ничего не выходит: Чуя, словно вода, утекает из-под прикосновений и продолжает сосредоточенно исследовать губами его шею. Дазай почти готов смириться и просто плюнуть на всё, довести себя хоть как-то до вымученного оргазма, который окончательно склеит его мокрые штаны с пахом, но в одну секунду Чуя, лизнув напоследок новый засос, шепчет: — Хочешь второе желание? Второе желание выходит за пределы невинности уже с самого начала. Чуя каким-то волшебным образом меняет их местами — так, что ни на одну секунду не прикасается к Дазаю больше нужного. Наконец-то получается разглядеть его лицо: лихорадочный румянец, искусанные до красноты губы и блестящие от возбуждения и азарта глаза. Настолько красивым и возбуждённым он выглядит, что Дазай на секунду теряется. Просто смотрит, нависнув, считая теперь совсем незаметные веснушки и разглядывая манящие губы. Он едва не склоняется, чтобы поцеловать их по-настоящему, хотя бы через помятую вуаль, но Чуя успевает упереться в его плечо ладонью и покачать головой. — Нет уж. Делай что приказали. Это почти обидно. Во рту собирается густая слюна и чешутся от желания укусить зубы, но те самые «кандалы», невидимо сковавшие тело, заставляют только поёрзать и послушно спуститься ниже. Почему именно эти требования ложатся печатью в сознании и не дают себе противостоять — загадка, которую Дазай обязательно разгадает. Потом. Когда-нибудь. Сейчас он только потирается ноющим членом о ком из одеял, тихо стонет от слишком слабой стимуляции и скользит губами по чужой коже. От тонких ключиц до крепкой грудной клетки, к аппетитным твёрдым соскам под тканью топа, удобно ложащимся под язык, по крепким мышцам пресса, вокруг впадинки пупка. Шёлковые красные штаны Чуи слишком однозначно приподняты, ткань темнеет до глубокого винного оттенка из-за смазки, пропитавшей её насквозь. Дазай, теряясь в своём горячем тумане, прижимается ненадолго щекой к выпуклости. Укладывается на неё, как на подушку, и долго выдыхает. Его немилосердно потряхивает, дрожат пальцы и рефлекторными спазмами сжимает бёдра. Он до сих пор в одежде, и пусть она — всего лишь подобие нормальных приличных одеяний, это всё равно ощущается отвратительно: слишком много ткани, слишком жарко, кожа такая чувствительная, собственный член упирается в одеяла через слой органзы, раздражая нежную кожицу крайней плоти. И в противовес — так хорошо, правильно жжёт от засосов шею. — Ты там уснул? — Чуя наверху посмеивается. В волосы Дазая ныряют крепкие пальцы, массируют ему затылок и накручивают влажные прядки. — Само совершенство, когда не пиздишь и лежишь у меня в ногах. Может, мне оставить тебя в качестве домашнего питомца? — Очень рискованно с твоей стороны… говорить такое человеку, который… Мх… Зубы которого так близко к твоим причиндалам. Глупый Чуя… Почему голос Чуи, несмотря на очевидное возбуждение, жажду, желание, такой ровный? Откуда этот флиртующе-издевательский тон, словно для него это в порядке вещей? И почему Дазай просто не может сопротивляться этому, предательски теряясь в словах и звуках? Об этом он тоже, наверное, подумает потом. Просто для прикорма внутреннего ублюдка Дазай болезненно прикусывает выпирающую округлую косточку над пахом, вынуждая Чую зашипеть. Хватка на волосах предупреждающе усиливается, но Дазай не собирается и дальше заигрывать с огнём. Вернее, у него тут — своё адское пекло, с которым он хочет сблизиться до сводящей челюсти. Прихватив зубами тонкую шёлковую ткань, он медленно спускает штаны с Чуи пониже. Упругий толстый член цепляется головкой за резинку, а следом пружинит наверх, распрямившись. Налитый кровью, весь овитый пульсирующими венками, мерцающий от влаги. От его вида густеет во рту. В этот раз Дазай не сглатывает слюну — обнимает губами самый кончик и раскрывает их, чтобы она стекла вниз по стволу до самого основания, смешиваясь со смазкой. — Ах, ч-чёрт… Пальцы Чуи впиваются ему в волосы ещё сильнее, вызывая едва ощутимую, в чём-то приятную боль. Дазай бы улыбнулся, не будь его рот растянут в округлой «о»: наконец-то по уверенности Чуи пошла трещина. Он всего на секунду успевает задуматься, как же сильно мешает вуаль, — и так же неожиданно она исчезает. Не его силами и явно не руками Чуи: одна всё ещё на его затылке, другой Чуя смял одеяло возле себя, чтобы сдерживаться. Это всё — просто ещё один пункт в списке странностей, на которые Дазай уже не желает обращать внимание. Ему становится немного легче дышать, и к поглаживаниям по голове добавляется эфемерное прикосновение к щеке, оттянутой вбок головкой члена. Так уже лучше, так можно мириться со своим возбуждением, которое продолжает закручиваться тугой спиралью в животе. Дазай приподнимает ресницы. Через бордовую душную пелену видно только лицо Чуи: такое же алое, как его оттянутый наверх топ. Покрытое испариной, горячее — во всех смыслах. Дазай замирает, чувствуя, как язык заливает каплями смазки. Слишком увлечён моментом, желанием запечатлеть картинку на подкорке. Чтобы потом думать, вспоминать, как раскрывались розоватые влажные губы и закатывались голубые глаза. Кра-си-вый. Идеальный, маленький, глупый гном с самыми сексуальными стонами. — Хватит… таращиться, — негромко хрипит Чуя. Его пальцы беспорядочно ерошат по затылку Дазая — то ли в попытке притянуть ближе, то ли чтобы оттолкнуть. — Либо признайся уже, ч-что не умеешь, ли… А-а-ах!.. Он глухо ударяется затылком о мягкое изголовье и издаёт горлом потрясающий звук. Дазай чувствует себя ужасно гордым за то, что именно он — причина того, как Чуя просто рассыпается от удовольствия в его руках. Достаточно просто спуститься губами чуть ниже и обвести языком круг под самой головкой. Самым кончиком он собирает солоновато-пресную смазку, заливающую изнанку щёк, выпускает на мгновение член изо рта, чтобы глотнуть воздуха, и возвращается к начатому. В плече сводит от напряжения, когда Дазай упирается одним локтем в постель и удерживает на нём весь вес, — вторая ладонь обнимает влажный ствол у основания, поглаживает, собирает нежную кожицу в складочки. Откуда-то Дазаю прекрасно известно, как нравится Чуе. Не в целом и общем, не любому другому человеку, а именно Чуе, который вскидывает бёдра навстречу рту и вместе с этим нежно, будто бы извиняясь заправляет прядку волос Дазаю за ухо. От этого, казалось бы, незначительного жеста становится спокойнее, и пусть тягучий жар никуда не уходит, а пульсация между бёдер ускоряется, Дазай выдыхает с облегчением. Он медленно закрывает глаза, вдыхает терпкий запах секса. Соскальзывает ртом вниз по члену, проминая языком каждую венку, возвращается выше. Не пытается превозмочь себя и пустить к горлу, потому что уверен — не выйдет. Вместо этого Дазай делает всё, что только может, потому что хочет этого сам. — П… Подо- мгх, ч-чёрт, Дазай!.. Подожди-подожди, я… Стой… Дазай мычит, вибрирует горлом от неудовольствия, когда его насильно оттягивают за волосы наверх. Он снова смотрит на Чую, готовясь спросить — просипеть — вопрос, но снова зависает над увиденным. Чуя дышит через раз, задыхается, смаргивает с ресниц пот и наконец отпускает из хватки второй руки одеяло. — Что, — Дазай дёргает краем припухших губ в улыбке, — слишком для тебя? — Нет… То есть да, всё… Всё отлично, — Чуя поощрительно хлопает его по щеке, вызывая этим у Дазая сладкий тягучий спазм в животе. — Просто не хочу, чтобы всё закончилось… так. «Не закончится, — думает Дазай, не поняв даже, откуда взялась уверенность. — Не закончится, Чуя…» Кажется, их мысли о совершенно разных вещах, но они оба не смогли бы на этом сосредоточиться. Дазай рефлекторно тянется вперёд, когда Чуя начинает смещаться по постели — в неясной надежде получить наконец-то свой поцелуй. Чуя этого не замечает: изгибается, перекатывая под вспотевшей кожей сильные мышцы, шарит ладонью по кровати и наконец достигает пальцами изящной тумбы. С глухим стуком на пол падают несколько разноцветных флаконов, в и без того душной полутьме разливаются новые запахи: пачули, лаванда, ваниль. Несмотря на сладость ароматов, все вместе они заставляют Дазая облизнуть солёные губы. — О… — произносит он негромко, когда Чуя подтягивает к себе одну из уцелевших баночек. — А это… — Тш-ш-ш, — Чуя останавливает слова своими пальцами. Надавливает подушечкой большого на губы Дазая, со свистом втягивает воздух, когда гибкий язык проходится по коже. — Иди сюда. Только с его помощью у Дазая получается перелечь: ноги то цепляются за так и не снятые штаны, то бьются о столбик под балдахином. В один момент он даже пытается сделать это как-нибудь красиво, но соскальзывает мокрой от смазки ладонью по подушке и с обиженным «у!» падает лицом в одеяла. Чуя там, наверху, беззлобно хихикает — Дазай бы оскорбился, только у самого начинает горло чесаться от смеха, когда он видит, как покачивается от вибраций чужого тела член. Как эти глиняные штуки, из которых горшки потом лепят. — Ты — невыносимое создание, — с улыбкой замечает Дазай. — Ага, ты тоже. Ляг уже нормально, не порть мне атмосферу. Атмосфера не портится, она… просто особенная, правильная. Дазаю жарко, почти больно от того, как сильно он возбуждён, и очень, очень хорошо. Комфортно в этом алом тумане, в окружении запахов и вкусов, среди тканей и подушек, которые Чуя помогает сдвинуть в сторону, чтобы Дазай наконец улёгся так, как просят, — поперёк тела Чуи и постели. Она настолько огромная, что даже его пятки не свисают с края, а ещё достаточно мягкая, чтобы не болели колени, которыми он упирается, приподнимая поясницу. Губы Дазая снова оказываются над упругой блестящей головкой, которую он тут же пускает вглубь рта. Глаза сами закатываются от того, как тяжело ложится на язык член, а горло вибрирует от стона, стоит только почувствовать гибкие пальцы на своей спине. Чуя склоняется вбок, пробегает ладонью по острым выпирающим позвонкам, поощрительно гладит их, пока наконец не спускается к самым ягодицам. В отдушку комнаты примешивается новый, незнакомый аромат масла, между половинок течёт тёплым. Прежде, чем Дазай успевает всё осознать, крепкие фаланги размазывают по его коже вязкую жидкость и легко скользят по ней к центру, туда, где рефлекторно сжимается тугое колечко мышц. — Тш-ш-ш, — снова хрипит Чуя, и в этот раз в его голосе уже ни следа смеха, только нетерпение и восхищение. — Расслабься, всё хорошо, я не сделаю тебе больно, обещаю, Дазай… Дазай… Он знает, что с Чуей безопасно — хотя откуда бы, если это их первый раз вместе. Они познакомились только что, буквально час назад, обменялись колкостями и шутками, чтобы потом оказаться вот в таком положении. Но Дазай просто знает — как и то, что ему хочется этого. «Желания» отходят на второй план, на первый выходят желания. Он пытается кивнуть в знак согласия, это заставляет плотную гладкую головку заскользить дальше по нёбу. Язык не перестаёт кружить по стволу, в горло затекает смесь из собственной слюны и смазки, пульсирует в голове, в животе, в бёдрах и там, где первая фаланга медленно прокладывает себе путь в его тело. Нагретое масло тихо хлюпает и стекает дорожками до самой мошонки, заставляя Дазая машинально сжаться в предвкушении. Теперь он изо всех сил пытается сосредоточиться на каждом из проникновений, насквозь пропитаться этими ощущениями — почему-то знакомыми, манящими, волшебными. Он случайно цепляет зубами тонкую кожицу на члене и взамен получает более глубокий толчок. Чуя тихо стонет, игнорирует каплю боли, и Дазай может представить, почему. Он помнит это: как чувствуются гладкие волнистые стеночки, которые начинаешь сперва изучать пальцами. Надавливать там и здесь, пробуя не только найти заветную точку, но и просто приласкать. Такая шелковистая, мягкая и податливая изнанка, нежная сторона, которую до умопомрачения хочется наполнить собой. Чуя в этот момент слишком заворожён, а у Дазая просто уже не хватает сил. Выпустив член изо рта, он упирается лбом в бедро Чуи и загнанно дышит, срываясь в тихие всхлипывающие стоны. Бездумно цепляет языком лежащий рядом с лицом ствол, который уже хочется в себя, внутрь, чтобы до самого конца. — Ч-чуя… Третье… Ж-желание… Как и планировалось, он должен уговорить Чую освободить себя. Надавить прямо сейчас, пока Чуя там сходит с ума от такого же сильного желания. Но он хочет не этого. Джиннам не положено просить о чём-то, а это так сейчас нужно, и плевать на правила, ну плевать же… — А-ах, д-да… Так… Может, у Чуи своя магия — читать мысли или предсказывать будущее, иначе как объяснить, что он знает, когда именно нужно приткнуться к узкому входу вторым пальцем? Таким же ласковым, но настойчивым движением следующие фаланги проникают всё глубже, разводят внутри податливые стеночки, втирают в них масло. Подушечка большого пальца обводит натянутую ребристую кожу снаружи. — Такой тут мягкий, тёплый… Так хорошо сжимаешься, Дазай… Знал бы ты, что я хочу с тобой сделать… Голос Чуи срывается в хриплый шёпот: он бормочет откровенные подробности так, будто мечтал об этом годами, и самое страшное — Дазаю нравится каждая. Про ловкий язык, который мог бы вылизать каждый миллиметр тех самых нежных стеночек. Про «грабли эти твои», которые Чуя хотел бы сковать над головой Дазая, зацепив петлю за изголовье. Про какие угодно позы — сверху, снизу, на весу, в коленно-локтевой или шестьдесят девятой: неважно, главное, чтобы именно с Дазаем. Про возбуждающе прекрасные наряды, ещё более пошлые, чем то, что они оба сегодня носят. Чуя хочет его в себя — не сейчас, а вообще, когда будет «следующий раз». Дазай думает об этом следующем разе, обо всём, что можно сделать, — и эта невероятная мысль идеально совпадает с моментом, когда Чуя шепчет: — Хочу тебя… Вместе с этим его пальцы по-особенному сгибаются внутри, и у Дазая перед глазами взрываются звёзды. Он стонет, не сдержавшись, — долго, протяжно, сорвавшись в конце в высокое «а-ах!..». Каждая клеточка его тела взвывает от острого удовольствия, каждый нерв поёт, оглаженный наслаждением, которое приносит прикосновение. — Ч-Чуя… — Да, да, я здесь, Дазай, ещё раз, хочу услышать тебя ещё раз… Он позволяет заглотнуть воздуха. Дазай пользуется этим мгновением по-своему: вскинув ещё выше бёдра, дав проскользнуть пальцам глубже, он обнимает губами основание гладкого члена. Следующий его стон рассыпается вибрацией по набухшим венкам, ему вторит хриплое «о боже…» Чуи, который толкается внутрь до самых костяшек. Следующая минута растягивается для них в бесконечность. Каждый толчок, следующий палец, ещё один — Дазай двигается им навстречу, пытаясь дать что-то от себя, но неизменно проваливаясь в этом. В порыве заземлить себя он прикусывает бедро Чуи и жмурится до белых вспышек под веками. Под его членом, в складках одеяла, собирается густая лужица смазки, бесконтрольно плещущей от малейшей стимуляции. Чудовищно хочется кончить — просто взвыть от бешеного жара, сжаться в ком, подтянуть колени к груди, пережидая ломающую сознание волну… Которая так и не наступает. — Чуя, Чуя, Чуя… Н-ну… Хватит… Хватит… Я… — Знаю, знаю, сейчас, Дазай, сейчас, ты… Ты просто… О чёрт… Если не позволено кончить и невозможно получить поцелуй, Дазай хочет одного: просто переплестись с Чуей руками и ногами, сжаться вокруг него, заключить сильное тело в капкан и больше не выпускать. Но как бы он ни старался сказать, попросить об этом вслух, с губ срывается только жалкое мычание. Его невнятные стоны Чуя разгадывает по-своему. Дазаю кажется, что весь мир проваливается в какую-то глубокую тьму. Перед глазами всё становится тёмно-бордовым, звуки глушатся, а ароматы масел меркнут на фоне усилившегося запаха самого Чуи. Только по этому Дазай понимает, что увяз лицом и по самые уши в подушках у изголовья кровати. Он дёргает плечом, с хныкающим стоном переступает дрожащими коленями по постели, пытается опуститься ниже, чтобы потереться хотя бы кончиком головки о ком из одеял, но Чуя хватает его за бёдра и возвращает их наверх. — Подожди, потерпи ещё немного, Дазай, хорошо? Будь хорошим мальчиком, ради меня, м?.. За «хорошего мальчика» Чуя мог бы получить такое количество изящных и не очень оскорблений, что хватило бы на книжный том. В обычное время. В это, конкретное, Дазай просто не здесь, ничего не помнит, не хочет спорить и вырываться. Он только покорно приподнимает поясницу выше, позволяя Чуе оглаживать себя через прорези в штанах. «Сними…» — Дазай не уверен даже, сказал ли он это вслух или только подумал. Однако натяжение органзы, короткое «блять» и следом хруст рвущейся ткани дают ему хоть немного свободы. Жадные горячие ладони ощупывают каждый сантиметр его тела, до которого только могут добраться. Они коротко царапают ногтями молочные бёдра, сжимают по бокам узкую талию, проминают изгиб позвоночника и, наконец, возвращаются к ягодицам, раздвигая их так широко, что из пульсирующего колечка срываются вниз капли масла. — Охренеть… Дазай, ты просто… О боже… — Я… Д… Джи… — он честно пытается пошутить в своей манере, но язык заплетается, чешется о зубы. Финал слова — позорный всхлипывающий звук, когда Чуя надавливает четырьмя пальцами на припухший по краям вход, вводит их до самого конца и разводит пошире, готовя всё под себя. Фаланги выскальзывают обратно быстрее, чем Дазай успеет попытаться сказать что-либо ещё, а после у него уже и нет шансов это сделать: сперва твёрдая головка, а затем постепенно и толстый упругий ствол погружаются в его тело. — Ч-чёрт, какой ты тут… С ума сойти, в тебе т-так… Узко… Бездумно-восхищённый шёпот Чуи наверху едва ли достигает сознания Дазая. Весь он трещит по швам, как эти идиотские штаны, когда Чуя отводит бёдра немного назад, тянет своим членом нежную изнанку, а затем толкается обратно, ещё глубже, чем прежде. Масло громко и пошло хлюпает, смешивается со смазкой, но даже этого звука не хватит, чтобы перекрыть длинный, высокий, полный довольства стон. «Наконец-то…» Дазай закатывает глаза, раскрывает пекущий рот. Кажется, что только одного движения внутри хватит, чтобы он наконец-то кончил, заливая жемчужно-белыми струями дорогущие одеяла Чуи. Даже без рук, прямо так, сжимаясь на крупном стволе, чувствуя, как мягкие стеночки идеально повторяют его форму. Вопреки всякому здравому смыслу, Дазай задерживает дыхание: пульсирующие спазмы внизу живота усиливаются, новый глубокий толчок вырывает из груди стон, под закрытыми веками вспыхивает и гаснет солнце… И всё обрывается вновь. — Н-нх… Н… Нет… Ч-чуя… Всё тело содрогается в чрезмерной стимуляции, но вдруг волшебным образом немного расслабляется, когда между лопаток упирается чужой горячий лоб. — Д-дазай… Не хочу… Чтобы так быстро… Это не «желание», однако Дазая сжимает тисками магии слова. Собственное безумное возбуждение перестаёт казаться слишком острым — Дазай начинает чувствовать их. То, как идеально они с Чуей совпадают впадинками и выпуклостями, прижимаясь друг к другу так близко. Ладонь Чуи ныряет ему под грудь и опускается на припухшие проколотые соски. Дазай тихо всхлипывает и ёрзает, машинально насаживаясь на член ещё сильнее, заставляя Чую гортанно застонать и ещё жаднее схватиться за цепочку. Он то тянет за звенья, вызывая колкую боль, то ласково поглаживает драгоценные камушки на штангах. — Тебе так идёт… С ума сойти, не думал, ч-что скажу это… когда-нибудь… Но ты просто… нечто… Каждое отрывистое слово совпадает с толчком. Сперва Чуя делает это медленно, плавно, раздражая нежную изнанку и мягко попадая по простате. Волны удовольствия захлёстывают Дазая, слюна стекает за губы, пока пальцы Чуи вдруг не заталкивают её назад. Шершавые, солоноватые на вкус подушечки гладят мокрый язык, проходятся по острой кромке зубов, толкаются за щёку. За то, как Дазай жадно их вбирает в рот по самые костяшки, Чуя награждает его жгучими поцелуями-укусами в спину. Первое резкое, полноценное проникновение заставляет Дазая прикусить чужие пальцы. На коже Чуи остаются белые лунки, но его это, кажется, совсем не волнует: пропитанной слюной ладонью он прихватывает Дазая под подбородком и давит на горло, превращая высокий стон в растерянный хрип. Чуя — чёртова машина и никак не меньше: и плевать, что Дазай даже не знает, что такое «машина». Эта мысль просто есть и всё. Он начинает двигаться быстро, отрывисто, каждый раз идеально попадая по нужной точке, прокладывая себе путь вглубь жадно принимающего его тела. Шлепки бархатистой мошонки о ягодицы сперва едва различимые, но они становятся всё громче — такие пошлые, обозначающие, кому тут кто принадлежит. Разогретое до состояния воды масло стекает по изнанке бёдер, впитываясь в ткани. Влажнее, чем внутри, Дазай только снаружи — там, где ладонь Чуи поднимается от горла к лицу, размазывая по нему слюну, капли слёз и остатки собственной смазки. Дазай рефлекторно, бездумно пробует лизнуть мелькающие пальцы, но те, будто наказывая, снова прихватывают его за шею, давят до красных мушек под веками и приступа удушья. — Н-нравится? — Чуя шипит ему куда-то в спину, ни на секунду не останавливаясь. — Вслух, Дазай… Нравится, когда я внутри?.. — Н-нх… А-агх!.. С-слишком м-много хоч- Чёрт!.. — Дазай захлёбывается собственной слюной и слышит сквозь шум в ушах треск: под его пальцами рвётся ткань на постели. Чуя негромко хмыкает. Его горячая щека трётся о лопатку в следах укусов. Оставив поверх одного слишком невинный поцелуй, он медленно сдвигается назад. Внутри остаётся только головка, и это чудовищно, так дразняще и издевательски: раскрытые мышцы сжимаются, ищут заполненность и пульсируют, пробуя втянуть обратно такой нужный сейчас член. — Давай… Не мучай нас обоих, Дазай, ты ведь тоже этого хочешь… «Маленькая сволочь…» Ему так жарко, так невыносимо жарко. Голова кружится настолько сильно, что держаться просто невозможно, и только ладонь Чуи на горле не даёт упасть лицом вниз и задохнуться. Кожу стягивает от пота и слюны, колени натёрты до жжения и бесконтрольно трясутся, но хуже всего там, сзади. Призрачные волны так и не случившегося оргазма болезненно сковывают член у основания, а внутренности просто сгорают от нехватки стимуляции. И даже так Дазай издевается над самим собой — потому что с Чуей по-другому быть не может. — Н-не дождё… — Третье желание. Дазай удивлённо ахает, когда Чуя вдруг отпускает его шею и вместо этого хватает за плечо. Прежде, чем получается вдохнуть, остатки кислорода выбивают сменой позы. По мановению сильной руки Дазай падает на спину и загнанно сипит: сквозь сжатые губы вырывается мычание. Хочется отчего-то позорно хныкнуть — не потому что плохо, наоборот: ему слишком, слишком хорошо. Между широко разведённых ног проскальзывает член, пачкающий его бёдра в смазке. Головка тычется ему в основание ствола, под наполненной мошонкой и, наконец, — у сжимающегося колечка мышц. — Открой глаза… Посмотри на меня, Дазай… Слипшиеся от выступивших слёз веки с трудом приоткрываются — и это почти бесполезно, потому что зрение плывёт красно-белыми пятнами. Но Дазай честно старается, изо всех сил. В какое-то мгновение расплывчатый образ Чуи собирается по кусочкам заново. У Дазая окончательно перехватывает дыхание. Время вокруг замирает, когда он видит его. Ужасно лохматого, с торчащими во все стороны рыжими кудрями. С искусанными до крови губами, полыхающим ярким румянцем, в каплях пота. И с этими безупречно яркими голубыми глазами, в которых намешано столько всего — желание, страсть, нежность. Абсолютная и бескомпромиссная влюблённость. Третье желание Чуя озвучивает с мольбой в голосе, но Дазай его выполняет вовсе не поэтому. Он понимает, что уже давным-давно продал свою мнимую свободу этим глазам. — Н… — он сглатывает, протягивает пальцы вперёд, чтобы убрать со лба Чуи налипшие прядки. — Нра… Нравится… Улыбкой Чуи можно осветить всю эту комнату — и, возможно, весь этот глупый мир. Он входит снова — сразу до самого конца. Дазаю хочется зажмуриться от того, насколько это потрясающе правильное чувство, однако он не может: сцепившись взглядами с Чуей, они смотрят друг на друга. Больше никто из них не сдерживает стоны. Высокие и низкие, хриплые и полные удовольствия — они наполняют воздух вместе с влажными шлепками и редким шёпотом, когда получается хоть что-то сказать. Каждое движение приближает к оргазму, каждое слово — к сумасшествию. Дазай обречённо хватается руками за шею Чуи, обнимает и держится так сильно, как только может. Во всей этой бешеной магии движений не хватает только одной вещи, той, о которой он хотел попросить с самого начала. — Ч-Чуя… По… Подож- мгх!.. Подожди… Пож… — Дазай… — Х-хочу… Поце- м-ах!.. Поцелуй… Он из последних сил пытается наклонить Чую к себе, поймать его раскрытые губы своими, сплестись языками и кончить прямо так, без рук, окончательно пропав. Чуя медленно опускается к нему, и когда между ними остаётся всего пара сантиметров, вдруг останавливается. — Дазай… — М-мх… М-м… — Дазай… Просыпайся… Дазай делает резкий вдох, распахивает глаза шире. — Ч-что… Чуя сводит брови на переносице, отчётливо повторяет «просыпайся» и медленно отстраняется. Плотные мышцы его плеч становятся мягкими, как пушистый плед, рыжина волос плывёт будто в раскалённом воздухе. Дазай отчаянно пытается схватиться, удержать, притянуть обратно и тонет-тонет-тонет… — Эй, эй! Ты чего?.. На секунду веки закрываются — а когда Дазай приоткрывает их снова, его пальцы держат другие. Тонкие, но очень сильные, с едва заметным шрамиком от грифельного карандаша. Голубые глаза смотрят с сомнением и лёгким беспокойством, немного влажные волосы заколоты наверх. Никаких алых топов, балдахинов, ламп — обычный и знакомый Чуя нависает над Дазаем, разглядывая его мокрое от пота лицо. — Ч… Чуя… — Вот теперь ты не звучишь, как озабоченный, — губы Чуи оттягивает усмешка, но она почти сразу пропадает. — Тебя тут так плющило — еле вытащил из одеяла. Что тебе снилось-то? Дазай нервно облизывает пересохший рот. Бегает взглядом от пучка рыжих волос на макушке до обнажённой груди: из одежды на Чуе только мягкие домашние штаны. Даже в таком виде он до умопомрачения сексуален, от него пахнет тем самым гелем для душа — лемонграссом и цитрусовыми. Поелозив стопами, запутавшимися в простыни, Дазай отводит взгляд. — Что ты наконец-то превратился в собаку. Ма-а-аленького такого шпица. Плохо то, что сумасшедший сон не просто остался там, в памяти и фантазии. Под одеялом, между стиснутых бёдер, до сих пор мокро, горячо и твёрдо. В животе нестерпимо чешется, мышцы сводит сладкими спазмами — Дазай изо всех сил старается не потереться о складки ткани. Чуя какое-то время молчит, разглядывая вблизи, как по виску Дазая стекает капля, а потом хмыкает. Переступает коленями по постели, низко склоняется к отвёрнутому от него лицу. Дазай задерживает дыхание, а потом предательски громко ахает: крепкая ладонь сжимает его член через слой одеяла. — Значит, в список твоих ментальных болячек можно добавить зоофилию? — чёртовому рыжему демону совершенно неважно, что Дазай изо всех сил пытается не застонать. — А теперь ещё раз. Что тебе приснилось? Вслух, Дазай… Полчаса — и несколько стыдных признаний — спустя Дазай обессиленно разваливается по постели. И нагло курит несмотря на то, что это прерогатива Чуи. Он сам уплёлся в душ — «второй раз за утро, но оно того стоило, чёрт возьми». Его довольная улыбка и потягивания до хруста в мышцах однозначно дают понять, что ему всё очень даже понравилось. «Ещё бы, — думает Дазай, лениво почёсывая живот, залитый струйками спермы. — Крошка-изврат…» «Чья бы корова мычала», — ехидно замечает чужой голос в голове, подозрительно похожий на самого Дазая. Вот уж точно, с самим собой и не поспоришь. Стоило только интонациям Чуи стать властными, стоило появиться этой соблазнительной хрипотце, Дазай просто не смог сказать «нет». Сон сном, но настоящий Чуя, выкладывающий одно желание за другим, намного лучше — хотя бы потому, что смог подарить ему горячий и глубокий поцелуй. Но вообще это, конечно, проблема. То есть Дазаю нравится, когда его вот так требовательно нагибают? — Тебе нравится, когда это делаю я. Дазай вздрагивает и морщится: рядом на уничтоженную постель приземляется вымоченный в своих лосьонах-гелях Чуя. — У меня от твоей довольной морды несварение будет. — А-а, то есть вот так ты разговариваешь с человеком, который тебя и от удушения спас, и от спермотоксикоза? — О да, Чуя настоящий принц, я просто в сказку попал, — ради приличия Дазай всё-таки сводит колени и с трудом перекатывается на бок, чтобы болезненно ткнуть в Чую в рёбра. — Мог бы дать мне умереть, тогда я бы даже признался, что люблю тебя. Хотя… Я тут вспомнил, что до сих пор не написал завещание. Чуя, вот как ты думаешь, что я оставлю после себя? — Симпатичный труп. — Значит, ты признаёшь, что я симпатичный? Они обмениваются довольными ухмылками. Всё-таки реальность, пусть порой и ужасно дерьмовая, гораздо лучше любых эротических снов. Дазаю даже немного хочется снова поцеловать эти красивые, яркие от укусов губы. Потом проваляться все свои «честно заслуженные» выходные с теми двумя пиццами с пеперони, которые Чуя заказал, а дальше… ещё что-нибудь попробовать. — Кстати, о твоих пошлых фантазиях, — вдруг говорит Чуя. Он берёт с прикроватной тумбы свой телефон и бросает его Дазаю на грудь. — Я, кажется, понял, с чего тебя так торкнуло. Ты помнишь вообще, что вчера было? Дазай бездумно берётся за мобильник и моргает, глядя Чуе в глаза. Ему тут явно на что-то намекают… Вчера-вчера… Вчера был праздник. Отдел по делам одарённых организовал званый вечер по случаю конца года — ну, один из этих «вечеров», где унылые дядьки и тётки в строгих костюмах ходят с бокалами баснословно дорогого шампанского, обсуждают свои рабочие дела, а потом изменяют своим супругам с секретарями где-то в подсобке. Во всяком случае, Дазай именно так обрисовал всем своё нежелание идти: изменять Чуе он не планировал и, честно говоря, немного боялся, а больше ему на вечеринке делать было нечего. Чуя в итоге сам стал причиной того, что Дазай всё же согласился. «Либо ты идёшь, либо мы оба отказываемся и едем в штаб: будешь помогать разбирать годовые отчёты». Вот это было самым интересным: на праздник пригласили не только Агентство, но и мафию — как тот самый третий столп Йокогамы. Да и формат оказался не «строгим, костюмным, скучным», а костюмированным. В общем-то праздновали и не конец года, а то, что они вообще его успешно дожили и не умерли. Память Дазая о вечере успешно заканчивается на том моменте, когда он выпивает шестой бокал у шведского стола, пока Куникида толкает свою сорокаминутную речь. — А-а… А почему у меня голова не болит? — спрашивает он у Чуи. — Добавь это в список моих добрых дел. Я накачал тебя антипохмельным, — Чуя кивает ему на телефон. — Галерею открой. Дазай готовится к худшему: зная паршивое чувство юмора Чуи и его личную неприязнь по отношению к самому Дазаю, в его мобильнике должен храниться какой-нибудь жуткий компромат. Но, к его огромному удивлению, снимки… отличные? Вот самое начало вечера: они все пока ещё прилично одетые и очень трезвые. Чуя в своём прикиде сексуального рокера лучится широкой ухмылкой, Дазай поправляет пушистые белые ушки кицунэ, держащиеся на добром слове и нескольких шпильках. Из-за его спины выглядывает пара мягких хвостов — стоили ужасно дорого, зато были качественными и красивыми. Ну, пока Элиза-Эмили-мёртвая-невеста не подержалась за них пальцами, испачканными в шоколадном муссе. Вот Мори-сан — вообще не изменился, если не присматриваться к накладным клыкам: из него получился весьма неплохой Дракула. На нескольких фотографиях он ещё смотрит спокойно и остро в камеру, а на последующих его можно заметить только на заднем плане — в компании «самурая» Фукудзавы. Вот, собственно, и Куникида. Собранный и серьёзный Белый Кролик, который до самого конца следил, чтобы все вели себя прилично, пока Тачихара не подлил ему в сок водку. Вот чумной доктор Акутагава-кун танцует «белый танец» с медсестрой Хигучи: она выглядит ужасно счастливой, он… такой же недовольный, как обычно. Вот Ацуши в совершенно дурацком костюме змеи, купленном в каком-то магазине для детей, машет камере: для человека, который выглядит так глупо, он улыбается очень ярко. А за его спиной… — О-о-о… Точно… — бормочет Дазай, листая галерею. — Эти двое… Йосано очень идёт восточный наряд Жасмин — она похожа на самую настоящую принцессу, за которую бы в то время сражались до самой смерти, а она сама потом убивала бы победителя, потому что слишком хороша, чтобы достаться какому угодно мужчине. Наверное, именно поэтому она не стала искать себе «плюс один»: Алладином нарядился Кенджи, с которым улыбающаяся тепло Йосано обнималась для каждой фотографии. Кажется, в какой-то момент Дазай пошутил про педофилию. Кажется, громче всех над его юмореской смеялся Мори-сан. Какой ужас… — Хотя я польщён, — вдруг говорит Чуя. Он успел подтянуться на руках поближе и нависнуть над плечом Дазая, заглядывая в экран телефона. — Тебе приснилась даже не Йосано, а я. Мне стоит это расценивать как-то, что ты меня хочешь даже в бессознательном состоянии? — Сильно не радуйся — моя сексуальная активность на месяц теперь израсходована. Чуя притворно вздыхает, сочувствующе похлопывает его по торчащему бледному бедру. — Я тебе включу мультфильмы Диснея — и всё сразу поднимется, не ссы. Весь следующий час, пока они продолжают рассматривать фотографии и видео со вчерашнего вечера, Дазай не может не думать об одной вещи. Не о костюмах и мультиках, не о восточных нарядах и даже не о сексе. Порой, всего на секундочку, ему кажется, что вокруг него собрались действительно хорошие люди, делающие лучше его самого. А рядом, близко-близко, находится человек, который способен даже унылую скучную жизнь превратить в сказку. Ту, которая со смертями, пытками и кровавыми расправами, но другая Дазаю и не нужна. И другая любовь — тоже.