В мягком сиянии

~ Единственным желанием Сонхва было… Пожалуй, он не ответил бы даже близким или лучшим друзьям. Однажды он так напился с Уёном, что выболтал всё, как на духу, и ему очень повезло, что наутро Уён мучался головной болью (и гиперопекой Сана), а потому ничего не вспомнил. Как и у всех людей, у Сонхва было желание. Простое и глупое, но ему всегда казалось, что оно исходит из его сердца, а потому он не присваивал себе обозначений. Тэмин и Минхо точно не поняли бы, но он их не винил; даже если у Сонхва возникали мысли поделиться с ними такими смущающими подробностями личной жизни, он бы чувствовал себя тонущим в море их смешков и дружеских подколов. Честно говоря, в расслабленном состоянии эти двое порой бывали невыносимы. – М? Будешь? Сонхва благодарно кивнул и принял бутылку от Криса. Какое счастье, что есть человек, с которым можно поболтать так запросто, думал Сонхва. Крис ни разу не спрашивал когда же Сонхва перестанет загоняться, словно понимал, что внутренний музыкальный инструмент Сонхва настроен на более высокие частоты, и давление со стороны заставит струны лопнуть. Они втроём с Феликсом иногда сидели в «Tony’s», обсуждая всякую чепуху, и Сонхва с удовольствием слушал о жизни в Австралии – давний короткий четырёхмесячный визит так запал ему в душу, что после завершения контракта он иногда думал последовать за Феликсом и Крисом и уехать в Австралию. – Благодарю, – Сонхва коротко сложил руки и принял от Криса огромный бокал. Здесь можно было расслабиться и не отворачиваться, когда пьёшь в обществе старшего, и это Сонхва тоже нравилось. – Боишься, что укушу опять? – хихикнул Феликс, прикрывая рот рукой. Сонхва покачал головой и отпил немного. Это всегда отличалось от корейской выпивки, и иногда Сонхва думал о том, что где родился, там уж точно не пригодился. – Не бойся, сегодня очередь господина Бана. Крис смущённо фыркнул что-то про неуважение к старшим, но был быстро заткнут коротким, но многообещающим поцелуем. Здесь никогда не было тихо, но шум был какой-то вежливый и спокойный, расслабляющий, как приглушённые голоса в лобби похоронного отеля. Однажды Сонхва зачем-то сказал об этом Феликсу, и тот так долго молча смотрел на него, что Сонхва пожалел о своём рождении. «М… Ну да, – наконец выдавил Феликс, стараясь не заржать. – Какой драматичный. Ни дать, ни взять, Курт. Пей уже». Сонхва был очень рад, что у него есть такие приятели. – Что там с клипом? – буркнул Крис, пихая ногой что-то под столом. Сонхва не удивился бы, если бы там оказался полуживой от выпивки иностранец, скучающий по родине максимально приятным способом. – Юнхо скидывал какую-то дичь утром. – Забей, эти двое чуть не потрахались во время репетиции, и менеджер их отчитала, – отмахнулся Сонхва, но его глаза заблестели. – В самом деле, Сан свалил всю вину на монтажёра, якобы он слишком много внимания уделяет им двоим. Феликс одним махом опрокинул в себя четыре шота под одобрительное гудение земляков где-то в сторонке. – Проще вам было, когда они скрывали отношения, а? – он подмигнул и потянулся за пятым. На улице едва заметно шумел дождь – видимо, снега ждать бесполезно. Сонхва выдохнул тёплый воздух и почувствовал, как внутри всё успокаивается. Неделя была жутко напряжённой, и выпить в компании Криса казалось благословением небес; к таким посиделкам Феликс большую часть времени прилагался автоматически, и Сонхва со временем полюбил и его общество. Даже… вот странно, но Сонхва вряд ли назвал бы их друзьями. С Минхо сложилось как-то… ближе, что ли. С Тэмином тоже, да даже с Каем было комфортнее, но всё же общество Криса казалось особенным. Иногда Сонхва размышлял – что, если он на самом деле влюбился в Криса, но не знает об этом? Да и откуда ему знать, если он всё никак не может понять, что чувствует вообще, в масштабах всей жизни? И всё же, это было чем-то совсем другим, так даже психолог сказал. Это скорее ассоциировалось с бабушкиными объятиями в детстве. Думать о бабушке всё ещё был тяжело, прошло всего два месяца, и он даже думать не хотел, насколько хуже живётся сейчас дедуле. – Нихрена, они вымещали всю свою любовь на всём вокруг, теперь это сконцентрировано на стаффе больше, чем на нас, – Сонхва вздохнул, отбрасывая тёмные мысли, и улыбнулся, вспоминая, как Уён подкармливал Сана из своей тарелки сегодня утром. Порой так приятно просто наблюдать за кем-то и радоваться их счастью. – Мне действительно жаль гримёров. – Итак… – порой прищур у Феликса становился таким ехидным, а голос таким низким, что Сонхва напрягался. – Кто-нибудь уже украл твоё… Да ладно, серьёзно? – …новое одеяло? – Феликс толкнул его плечом и подвинул ему поближе пиво. – Расслабься уже, выпей нормально, а не то поедешь домой сам. – Сочту за счастье, – съязвил Сонхва, вместо пива стащив у Феликса очередной шот. – Да пей уже, придурок, – проворчал Феликс, мстительного отбирая пиво. И всё же… так спокойно. Бытовые мелочи, простое общение, никакой работы или публичной жизни. Они трое и скромный, но занятный бар, где никто особо и не смотрит на них, это было очень приятно. С самой юности Сонхва не ощущал подобного, и сейчас ему казалось, что что-то хорошее произойдёт с ним в скором времени. Вот бы его желание исполнилось… глупо об этом просить наверное, да? До нового года осталось всего шесть дней, и чем бы Сонхва не занимался, в голове крутилась забавная мысль – этот год должен унести с собой все потаённые желания, которые ещё остались в его голове. Ему бы этого хотелось. – М… можно сказать? Я хочу узнать, что вы думаете. Как экспертов. – Типа в Лего? Или ты про ту настолку из общаги, которую тебе подарил Минхо? Сонхва покачал головой. Плохая идея. С ними так точно. – Говори, – отозвался Крис. Он улыбался едва заметно и так расслабленно… Сонхва иногда думал о том, какой он красивый вот так, когда не нужно думать о сцене и статусе, и можно забить на все приличия. Наверное, Уён видит его также, как любимого старшего и хорошего приятеля, и всё же с Крисом Сонхва чувствовал себя спокойно, Крис был похож на долгий выдох после сложного дня, на идеально пропечённые коржи для торта, на гладкую шерсть ухоженной собаки и приятно-колючую газонную траву в школьном дворе. – Ты уже полгода сам не свой, у тебя на лице написано… что-то. Наверное, по-китайски, я не понимаю. – Вы когда-нибудь влюблялись… ой, да ладно, ну я не об этом… Только не целуйтесь, потом жалеть будете… я говорю… как бы это сказать. Не о том. В общем, если вы влюблены, но не в человека. Ну, помимо человека, или нет… ничего не понятно особо. – В собаку? – Феликс посмотрел поверх банки, его лежащая на столешнице голова ещё подавала признаки жизни, но грозилась через пару минут стать бесполезным храпящим куском мяса. – Если не это… не как Бэрри… то ты странный, чувак. Крис вежливо подождал, пока его благоверный окончательно вырубится, и похлопал Сонхва по шее. – Ты не про романтическую любовь, м? – он опрокинул в себя порцию виски, кто-то загалдел в углу бара, словно начиналась драка, но всё замялось бесконечными извинениями. В типичном корейском баре пьяные идут до конца, подумал Сонхва. – Типа… он такой невероятный, красивый и восхитительный, а потом – бац – он говорит, что ты ему нравишься, и всё? – Я не об этом. Ты понимаешь? Если ты любишь идею любви, но… чёрт, я не знаю, как это объяснить. Чёрт, как же он набрался, имени своего не вспомнит, если спросить. Наверное, придётся ехать на такси. Хорошо, что они с Крисом живут недалеко, можно поделить одну машину, ещё немного насладиться спокойным неторопливым разговором, а потом пойти в свою комнату. Пустую. И мечтать о том, как… – Как если ты хочешь влюбиться, но не можешь. Не понимаешь, что именно должен чувствовать. Принимаешь за любовь дружеские отношения или доброту, а потом понимаешь, что это было не так на самом деле. Или так, но ты слишком долго чувствуешь одно и тоже, и перестал понимать себя, или… ты чего смеёшься? – Чеболь, – обвинительно фыркнул Крис, становясь похожим на школьного задиру, которому всё сходит с рук. – М-м, не смотри так, я не о том. У чеболя есть всё, но он не знает, что с этим делать. Ты также. Когда ты видишь что-то, что тебе нравится, у тебя в глазах сияет любовь, – он ткнул пальцем в нос Сонхва и улыбнулся. – Вот видишь? Я тебе нравлюсь, и ты смотришь на меня с любовью. И на Тэмина тоже. Ну… ещё на Лего или что-то, что тебе нравится. Ну или на… неважно. Но это не значит, что влюблён в меня или Минхо, так ведь? Ты всё ещё боишься, что кто-нибудь узнает, когда тебя спрашивают о твоей паре или твоём идеале, поэтому ты отвечаешь всегда банально – красивая, не фанатка, совпадают интересы… так любой бы ответил. Или тот, кто не понимает, каково это, чувствовать влюблённость. Вот и смотри, у тебя есть внутри этот комок из чувств, который ты не знаешь, куда деть, и это просачивается в мельчайшие щёлочки, вырываясь любовью ко всему, что тебе нравится. Или… ты что-то любил так долго, что это перестало казаться любовью. Стало обыденностью, с которой ты смирился. Так и бывает, дружище. В комнате тихо звучали стрелки часов, лунный свет с едва слышным шипением перемещался из окна в окно, рисуя ровные квадратики света. Честно говоря, Сонха не понимал, зачем он здесь. Он мог бы поехать с Крисом, поговорить с ним ещё чуть-чуть, хорошо добраться до дома и отписаться ему, что ложится спать. Он мог бы поиграть на компьютере ещё пару часов или посмотреть телевизор, приготовить медовую воду от похмелья или что-то ещё. Но внезапно от всего этого вокруг стало тошно, и Сонхва поймал отдельное такси, а по приезде написал Крису «я дома» и отключил телефон. Дома. Это было самое близкое из всех мест, которые он мог бы назвать домом. Эта квартира принадлежала его школьному другу, и у них обоих были ключи – чтобы водить сюда кого-нибудь или перекантоваться в сложные времена. У Бома не было желания сдавать это место, и оно стало их небольшой тайной. Вообще-то… это изначально была тайна на троих. Сонхва смахнул пыль с комода и упал на кровать – ещё больше пыли взмелось в воздух. Когда он закрыл глаза, то почувствовал, как из кухни повеяло лёгким душистым луком и тёплой говядиной, солнцем и дружеским шумом. Запах ощутился на языке и проник в горло, застряв там горьким комком. – Хва-а-а! Ещё ждать тебя! Он не плакал с самых похорон… это было так чертовски давно, что в памяти сохранилось только улыбающееся лицо, слёзы матери, боль в груди. Наверное, стоило бы опять пережить это, чтобы перестало быть так больно, но даже на похоронах бабушки Сонхва не смог заплакать. С каждой новой смертью он чувствовал, как опустошается, а что станет с человеком, которого медленно, по глоточку, выпила чужая смерть? У дедушки здоровье стало совсем плохое, особенно после бабушкой смерти, и врачи говорили, что ему остался от силы год. Что останется у Сонхва? Толстый альбом с фотографиями, коробка с памятными вещами и их старая квартира, где раньше всё казалось таким большим и светлым. – Хва, я больше не зову! Бом меня убьёт сейчас! Ба-а-ака! И где он нахватался этого? Аниме пересмотрел? Сонхва раздражённо хмыкнул, снова чувствуя себя шестнадцатилетним. Вот оно. Каждый раз появляется, стоит вернуться в эту квартиру ночью. Он медленно встал с кровати, но чувство не пропало – оно приручалось постепенно и неспешно, как дикий уличный кот; раньше его можно было спугнуть громким звуком с улицы, а теперь… Сонхва встал и заглянул под кровать – чувство осталось. Коробка выехала с тихим шуршанием, толстый слой пыли с нарисованным год назад смайликом – коробку никто не трогал с тех пор, и это радовало. Столько лет прошло… бабушкина кожаная перчатка. Сонхва взял её, как если бы брал бабушку за руку и услышал у себя за спиной: «Будь счастлив всегда-всегда! Никогда не слушай людей, делай так, как хочешь, люби, кого хочешь, и не смей плакать, когда я говорю с тобой! Ой!». Бабушка дарила лучшие подарки на каждый праздник и знала всё-всё, что нравилось Сонхва. О нём тоже знала – и не осуждала. Мамин флакон духов – и как это они всё ещё не выветрились? «Сынок, ужинай один, хорошо? Я вернусь поздно, у меня встреча с клиентом». Сонхва тоже не осуждал. Она делала всё, что могла, и в итоге оплатила обучение Сонхва в колледже, так что он не посмел бросить учёбу после её смерти, как бы не было тяжело думать о том, откуда взялись эти деньги. От мамы всегда пахло духами, она говорила, что мужчинам нравится этот запах, и Сонхва несколько раз брал эти духи, когда хотел с ним встретиться. Но, в конце концов, каждый умирает тогда, когда должен – и есть ли смысл что-то менять, если твоё время давно поставлено на карту? Папин большой колючий шарф. Папа был прошлым клиентом матери, он всё знал и понимал. Он никогда не упрекал маму, и даже говорил, что, если бы не её работа, они бы не познакомились. Как и с любой работой, клиенты оставались клиентами, и, переступая порог дома, согласно молчаливому соглашению, не говорили ни о чьей работе. Отец был инженером. Он работал едва ли не круглосуточно, обнимал Сонхва, придя домой, и Сонхва звонко смеялся, утыкаясь лицом в его шарф и чувствуя колючую шерсть. Потом… папа не смог врать. Ни себе, ни маме. Сонхва всегда так казалось, что отец не может смириться с её работой, и чёрная от ночных теней абстракция его мозгов на стене это подтвердила. Ещё через год… Сонхва захлопнул коробку и задвинул под кровать, чувствуя себя так, словно нырнул слишком глубоко – стало жарко и холодно, перестало хватать дыхания, в груди спёрло, словно тугим корсетом. – Хва, я серьёзно! Бом, придурок, отпусти меня! Ну и идиот! Хва, ты посмотри, что он творит! Он знал, что увидит. Медленно повернул голову – ночное небо вспыхнуло ярким светом, словно софиты над театральной сценой, из двери в кухню вывалились неразборчивой кучей солнечные лучи, силуэты и воспоминания, смешавшиеся в единый тёплый, окутывающий коктейль. В дверном проёме, оперевшись плечом на косяк, с тонкой хитрой улыбкой, в рубашке Сонхва… Он стоял там, понимающе молча, не обращая внимания на отчаянный скулёж, вырвавшийся из груди Сонхва. Он просто пьян. Он страшно пьян. Ему нужно ехать домой и лечь спать. – Ба-а-ака. Нежно, мягко, так спокойно. Озорной прищур, нежные черты лица, тонкие губы. Сонхва обожал в нём каждую мелочь, каждый аккуратный пальчик и небрежно неуложенные волосы. От такой любви можно умереть, думал Сонхва, и тяжёлый груз, лежащий на нём, нельзя было ни снять, ни облегчить. – Ты же в меня влюблён, а? Ну ты и дурак, Хва! Я же мальчик, ты что? Лёгкое движение кисти – рядом с ним возник простой кухонный нож. Деревянная ручка, тонкое холодное лезвие, идеальная заточка. Сколько раз это повторялось за последние годы? Просыпаться в крови… хорошая идея. Сонхва поднялся, мышцы словно задеревенели, и, шатаясь, побрёл вперёд – к тёплому свету знакомой кухни, чувствуя себя зомби в дешёвом фильме. Шаг за шагом, миллиметр за миллиметров, он двигался ближе, к нему, к нему, к нему… И когда он был совсем рядом – точный разрез, напополам, прямо по шее, но он продолжал стоять и улыбаться, думая, что ещё жив. Сонхва замер, как обычно замирал, когда до этого доходило, и напрягся всем телом, чтобы не опустить глаза и услышать ещё хотя бы один звук. – Но я соглашусь с тобой встречаться, – кровь забулькала в разрезе, не вылилась фонтаном, как в фильмах, а словно закипела на шее, опоясывая её красивым ожерельем. – Всё, что тебе нужно – пойти до конца. Иди ко мне, ну? Сонхва сделал шаг; в чистом и спокойном солнечном свете купалась крохотная кухонька, и он слышал только его голос, только… – Нет! Нет, нет, нет! Умоляю, нет! Кто это там вопит? Сонхва недовольно обернулся, но вместо привычной спальни увидел лишь чёрный коридор в никуда. И что, этот придурок сзади хочет, чтобы Сонхва отказался от счастливого будущего вместе со своим любимым? Он совсем идиот? Он не понимает, что эта иллюзия – всё, что у него осталось? Эта сладкая иллюзия, а ещё плеер в коробке под кроватью, на котором была записана их первая песня – дрожащие от неуверенности подростковые голоса, смех Бома на фоне и тишина после, когда они закончили петь, но не знали, как остановить запись. Только это… – Хва! Вернись, вернись, умоляю! Нет… Хва! Сонхва потряс головой, и, словно в калейдоскопе, где нет ни единой похожей картинки, он встряхнул всё вокруг. Тёплый солнечный свет стал рыжее и мягче – похоронный зал, люди, люди, люди, и Сонхва в углу зала, едва стоящий на ногах из-за подступающей истерики. Папы нет. Папы больше нет! Вокруг тишина и темнота, сквозь витражные стекла протекает капля по капле закат, окрашивая всё красивым рыжим цветом. Похороны были скромными. Теперь Сонхва мог бы купить отцу всё кладбище разом, если бы отцу это помогло. – Хва… прошу тебя, любимый… Не оставляй меня… И кто это набрался наглости так его назвать?! Сонхва рывком обернулся и шагнут в коридор… Темнота захлопнула дверь своей ловушки, оставляя его в одиночестве. Он, кажется, упал на пол, и почему-то страшно болели запястья, словно на них высекли имя… его имя, старым тупым ножом. Никакого солнца больше, единственным ориентиром остался этот упрямый наглец, зовущий его любимым. Сонхва не смог подняться, и всё, что ему осталось, это ползти на звук его голоса, ползти, даже если очень хотелось лечь и заснуть, даже если не осталось сил и руки занемели от напряжения. Ползти и думать о том, как он… Как… – …джун. Во рту было кисло и горько. Каждый рецептор в организме спал, и сейчас просыпался неохотно и постепенно. А где-то рядом, совсем близко, всё тот же безутешный голос звал его всё громче, и запястья взрывались болью, и… …Сонхва рассеянно моргнул и наткнулся на взгляд напротив. Сколько же боли и любви может поместиться в одном человеке? Теперь он понимал. Запястья действительно болели. – Проснулся? – человек улыбнулся, и Сонхва подхватил его улыбку, тоже растянув губы. – Я сделал тебе чай и кашу. Должно стать лучше. – Я в порядке, – Сонхва приподнял голову, и она взорвалась болью, от чего он застонал. Вокруг засуетились – шух-шух-шух, на голову давил даже самый крохотный звук. – Иди сюда уже. «Или… ты что-то любил так долго, что это перестало казаться любовью. Стало обыденностью, с которой ты смирился.» Смирился… почему Крис сказал «смирился»? Почему он так сказал, правда? Почему Сонхва это перестало казаться любовью? – Я думал, ты… – Знаю, всё знаю, – голос изменился. – Ты забыл, да? Хороший мой… работаешь много, не спишь, ещё и выпил. Всё хорошо, вот так, отдохни ещё, я сделаю тебе яичную лапшу, ага? – Нет. Полежи со мной. У него всегда было такое тёплое тело, словно он только что вышел из горячего душа. Сонхва почувствовал сильную вину за тёмные круги под его глазами, за впалые щёки, дрожащие от недосыпа руки. Тонкие, аккуратные пальчики держали его так цепко, что Сонхва удивлялся – и как он вообще мог думать такую чушь? Как посмел сомневаться?! – Прости меня, – прохрипел он едва слышно. Слабые руки в бинтах бессильно лежали поверх одеяла, но он понял всё сам и повернул их набок, чтобы обнять друг друга. – Я так привык к тебе… я не должен был. Мне показалось, что я разлюбил тебя, но… сейчас я вижу. Так не должно было случиться. Я действительно люблю тебя. Я должен был вспомнить… – Ты пил таблетки, которые тебе прописал врач, так ведь? Сонхва вздохнул глубоко, втягивая воздух мощным потоком, и ощутил, что сейчас может дышать. В свете дня его волосы пушились, словно подсвеченные изнутри какой-то странной теплотой. Какой очаровательный. – Да. Это сложно вылечить, и я… понятия не имею, когда смогу избавиться от всего. – Я рядом, – решительно сказали сверху. – Не убегай в ту квартиру. Приходи домой. Я буду ждать здесь, что бы не произошло. Сонхва обнял его, наплевав на вспыхнувшую боль в запястьях – она распространилась по всем рукам, до самых плеч. – Я как инвалид, – было болезненно говорить о себе такое, но нужно было признаться. – Я… не знаю, что такое любовь. Я боюсь всего на свете, я могу разложить любое ощущение на атомы, но с тобой… Всё совсем по-другому. Знаешь, какое у меня есть тайное желание? – М-м? – Я хочу… проанализировать любовь. Понять, из чего она состоит, понять, почему я с тобой другой. Почему я с тобой лучше и спокойнее, почему… почему, когда ты чуть не умер, я словно умер с тобой вместе. Молчание длилось так долго, что Сонхва почувствовал себя на операционном столе – было тихо и прохладно, врач сказал, что нужен свежий воздух, и окно было открыто. Дождь неспеша, обстоятельно превращался в снег, в канун нового года завалил всё вокруг и не останавливался. Они хотели, как обычно, поехать в горы в новый год, встретить вместе рассвет, а получилось вот так. Что поделать, придётся на европейский манер… нужно привыкать. – Не нужно ничего анализировать. Это самое простое вещество, из него делают коктейли, но это базовый ингредиент, с чем ни смешай, получится по-другому. Но в чистом виде… дурак же ты. Ба-а-ака. Просто люби. Этого достаточно. Может… Сонхва лежал, прижатый к тёплому телу Хонджуна и ощущал щекой длинный шрам на его горле. Он целовал это место так много раз, что доводил Хонджуна до смеха, но ему самому было не смешно: он бы стёр эту отметину с прекрасной оливковой кожи, смял бы воспоминания и выбросил в мусор, но… он мог только смириться. А… так вот о чём Крис говорил. Сонхва почувствовал, как Хонджун гладит его по спине, маленькие ладони успокаивали и придавали сил. Наверное, стоит меньше перерабатывать, всё итак хорошо и схвачено. Стоит позвонить Тэмину и Минхо и увидеться с ними, выпить с Крисом через недельку, съездить к дедушке. И вернуть Бому ключи от его квартиры. Теперь в ней не было нужды, главное желание Сонхва уже исполнилось. Ах да, коробку нужно… куда-то деть. Ведь там ещё осталось его письмо. «Дедушка мороз… кто-то так ещё говорит? Я уже совсем не ребёнок, и желания мои сложные и непонятные даже мне самому. Я хочу почувствовать снова любовь. Не подумай, я счастлив с моим любимым, но я стал слишком много думать о том, что чувствую, и перестал быть уверенным. Я знаю, что люблю его, но, пожалуйста, подари мне… Подари мне его, это чувство. Ещё раз. Я буду хорошим мальчиком все оставшиеся годы. С новым годом!» ~