If I Could See You

Сцена принадлежит ему. Ослепляющий свет софитов, восторженный гул толпы и безбрежное море фиолетовых лайтстиков — зал преклоняется перед своим Принцем. Он знает, как завлечь зрителей. Использует всё, что у него есть. Ангельский голос, миловидная внешность — сегейны до смешного падки на подобные вещи, а этот питомец был создан специально, чтобы воплощать их желания. Другие участники лишены и десятой доли очарования Луки — Хеперу сотворил подлинное совершенство.   Его движения плавные, окутанные томной грацией — он даёт поклонникам возможность насладиться собой сполна. Сквозь струящиеся волны атласа проступает бледная кожа, испещрённая тонкими шрамами. Изящные пальцы, окрашенные синевой, мягко скользят вдоль торса, очерчивая каждый изгиб. Медленно и завлекающе. До лёгкого покалывания от ледяных рук, что разливается по телу приятной волной. Восхищённые взгляды зрителей прожигают его насквозь. Жадно ловят каждое движение, грезя на мгновение прикоснуться к этому сладкому искушению. Но Принц недосягаем. Даже для самого себя. Ведь там, за театральными кулисами, Отцу позволено куда больше, чем просто дотронуться. Лука откидывает голову назад, обнажая изящные ключицы, и дарит своим поклонникам пленительную улыбку. Толпа вновь заходится в восторженных овациях. «Забудь обо всём и просто наслаждайся» В этих кратких мгновениях — вся его жизнь. С каждой секундой в зале загорается всё больше фиолетовых огней. Зелёные проблески между ними стремительно редеют — фаворит публики очевиден. Движения его соперника хаотичны и излишне резки, а голос моментами срывается от напряжения. Тот неопытен и, очевидно, до смерти напуган.  Жалкое зрелище, которое у Луки вызывает лишь презрение. Каждый участник, что ступает на эту сцену, должен запомнить одну безусловную истину: здесь нет места для страха. Создать превосходный образ и показать зрителям грандиозное шоу, которое они не забудут — таков залог успеха. Даже если каждый вдох может стать последним.  Чарующие звуки скрипки гармонично вплетаются в мелодию песни. Гитара соперника — лишь аккомпанемент, заглушённый безупречной игрой Принца. Всё меняется в краткое мгновение, когда руки вдруг перестают его слушаться, и совершенный резонанс разбивается фальшивой нотой. Промах незначителен и никак не отражается на рейтинге, но Лука мгновенно чувствует на себе предостерегающий взгляд Отца. После выступления его ждёт наказание.  Ошибки непозволительны, какой бы сильной не была жгучая боль в груди, что стремительно расползается по всему телу.  Эти ощущения ему знакомы до удушливой тошноты — те же симптомы Лука испытывал на специальных тренировках с раннего детства. Ангельский лик окутывает неестественная пелена бледности, сердце мучительно саднит, а конечности немеют, сковывая движения. Больно. Ребёнком было панически страшно: сперва до истошных криков и беспомощных слёз, а затем — до давящей пустоты, словно все внутренности вывернули наизнанку и вытряхнули прочь. Теперь просто больно, ведь бояться он давно перестал. И Лука с лёгкостью стерпел бы эту агонию, вот только контроль над телом неумолимо слабеет. Ещё мгновение — и толпа начнёт замечать неладное. Сиреневый свет застилает взор мутной дымкой. Каждое движение даётся с огромным трудом, а чистое пение всё чаще обрывается тяжёлой одышкой, и даже так Лука по-прежнему лидирует. Но этого недостаточно. Для Принца сцены простая победа — ничто.  Зрители ненасытны. Все они пришли ради шоу, ведь в конце концов эта сцена окрасится кровью. Зал взорвётся аплодисментами — исступлённым восторгом от увиденного, а имя проигравшего канет в небытие с последним выстрелом. Таков удел питомцев, что не смогли развлечь толпу. Но Лука другой. Он всегда лез из кожи вон в попытках заполучить ничтожную каплю зрительской любви и признания. Не брезговал идти по головам и использовал любые методы, чтобы разгромить своих соперников. Играл на их слабостях, заставлял мучительно захлёбываться в собственном отчаянии. Хоть и косвенно, но без конца пачкал ладони в кровь, оставляя за собой бездыханные тела тех, с кем когда-то вместе рос. И он без зазрения совести сделает это вновь. Всё ради того, чтобы победить, и в очередной раз вкусить эфемерное чувство принадлежности. Вписаться в чуждое общество сегейнов. На крохотный миг наполнить свою жизнь заветным смыслом. Слабость порождает страх. У Луки нет ни того ни другого. И он знает, как обернуть слабость соперника в свою пользу. Нужно лишь должным образом надавить, и его хрупкий фасад мгновенно посыпется. Лука проделывал это бесчисленное количество раз. Ему нравилось ощущение контроля — то, чего вне сцены он был лишён. Перед глазами мерцают размытые пятна — в сторону соперника Лука ступает наугад, ведь знает каждый сантиметр этой сцены. Он ни на миг не прекращает петь. Даже когда горло сдавливает спазм кашля, а на атласном воротнике рубашки проступает алое пятно. Где-то на задворках сознания мелькает мысль о том, как неприглядно, должно быть, выглядит эта картина. Он ведь ещё не проиграл, так откуда столько крови? Липкие дорожки стекают по подбородку, крупными каплями разбиваясь о пол. Металлический привкус во рту пробуждает в памяти мрачный эпизод одной из тренировок. Ему было десять. Взор застилала мутная пелена слёз. Маленький мальчик беспомощно давился кровавым кашлем и кричал в мучительной агонии. Все его органы словно разрывало в клочья. Руки отчаянно дёргались в попытках отыскать хоть какую-то опору, но хватали лишь воздух. Сердце болело так сильно, что хотелось выдрать его из груди. Казалось, ещё секунда — и Лука не выдержит. Рухнет в объятия небытия и больше никогда не очнётся. Одна мысль об этом вызывала леденящий ужас, но сознание неумолимо уплывало, а звук собственного крика становился всё тише. Едва Лука впал в беспамятство и рухнул на пол, пытка наконец прекратилась. Сердечный ритм стабилизировали, а в рот через кислородную маску хлынула обжигающая жидкость — так его приводили в себя. Кислотный вкус раствора смешивался с металлическим вкусом его собственной крови, что, казалось, была повсюду. «Вариация сердечных сокращений» — универсальная тренировка, чтобы исследовать и расширить пределы питомца. Его водили по грани — сперва искусственно замедляли сердце до тридцати ударов в минуту, а затем в считанные секунды разгоняли до двухсот. И повторяли. Снова и снова. Варьируя скорость и интенсивность. До тех пор, пока он не терял сознание. Удушье рвало глотку — даже когда сняли кислородную маску и силой поставили на ноги, чтобы измерить показатели. Перед глазами плавали бесформенные пятна, а в голове звучало эхо мерного сердцебиения. Тук-тук.  Тук-тук. 80 ударов в минуту, ни одним больше. Он сосчитал.

***

Лука знал, что сад, где росли питомцы — симуляция. Трава, что приятно щекотала ступни, нежные цветочные бутоны — всё лишь искусная фальшивка, созданная сегейнами. Но этот живописный уголок был единственным местом, где индикатор его ошейника светился зелёным. Здесь не было удушливого запаха металла и ненавистной кислородной маски. Не было животного страха, что жизнь вот-вот оборвётся, и он больше никогда не откроет глаза. Лука неподвижно лежал на земле и прислушивался к ритмичным ударам. Без стороннего вмешательства сердце билось спокойно, хоть и продолжало болезненно ныть — то ли из-за тренировки, то ли из-за того, что просто было неправильным. Ведь у остальных питомцев никогда не болело.  Но Лука не такой, как другие — он искусственный. В нём куда больше сходства с россыпью алых цветов — красивых, но не настолько, чтобы быть живыми. В конце концов, это лишь камеры, предназначенные для слежки за питомцами. Порой они ломались, нередко от рук самих детей. Досадная случайность.  Лука тоже ломался, но по частям. Сердце, голова, а иногда и всё тело, что вдруг становилось тряпичным. Тогда его приходилось чинить. И Лука не мог не чувствовать безобразной благодарности, ведь сломанные цветочные камеры выбрасывали, а его — нет. В нём видели ценность. Дорабатывали и исправляли, отсекали лишнее.  Лишнего было много. Например, страх. К несчастью, его нельзя просто вырезать скальпелем. Риск слишком велик — мозг повредить куда легче, чем другие органы. В противном случае Лука пошёл бы в растрат. Невыгодно. Поэтому Отец разработал специальные тренировки. Расчёт был прост: регулярно испытывая предсмертную агонию, Лука рано или поздно привыкнет. Возможно, в очередной раз сломается, и тогда на место новой трещины встанет кукольный шарнир. Хеперу перекраивал питомца по частям, оставляя в нём всё меньше лишнего. Тот не упрямился — покорность была первым уроком, который он усвоил от Отца. Вот только, из раза в раз захлёбываясь кровью в кислородной маске, Лука чувствовал, что его страх перед смертью лишь рос. Он не хотел становиться неудачным экспериментом. Не хотел исчезать. Ведь там, по ту сторону, совсем пусто. Там нет ясного, пусть и фальшивого, неба, нет мягких солнечных лучей… — Лука-а, нашла тебя! …И нет её. Сумбурной девчонки, что светилась ярче сценических огней. Хёна с разбега рухнула на мягкую траву рядом с ним, а её проворная ручонка тут же нырнула в белокурые кудри. Лука прильнул к знакомому касанию, словно домашний котёнок. Хёна была тёплой и пахла солнцем. Не искусственным, а самым настоящим. Казалось, одно её присутствие облегчало жгучую боль в груди.  — Ну же, взбодрись! И не ешь мои волосы, уже скоро обед, — девочка перевернулась на бок и смерила друга лукавым взглядом. В голубизне лучистых глаз блестели искорки смеха. Она всегда оказывалась рядом, когда Лука в ней нуждался. Принимала его, до безобразности слабого и чудного, и никогда не пыталась убрать что-то лишнее. Видела в нём не плод эксперимента, а настоящего человека — такого же, как она сама.  — Эй, Хёна. А ты чего-нибудь боишься? — вдруг пробормотал мальчик, по-прежнему не выпуская изо рта каштановую прядь волос. — Ну... — Хёна слегка нахмурилась. — Все боятся. И я тоже. Только не вздумай разболтать Хёнву, понял? Будь на месте Луки кто-то другой, девочка непременно начала бы храбриться — таков уж у неё характер. Она привыкла всех подбадривать и утешать, не зацикливаясь на собственных переживаниях. В конце концов, маленький Хёнву во всём полагался на сестру, и давать слабину было никак нельзя. И всё же Лука был тем, кому она могла доверить даже самое сокровенное. Тот замолчал, обдумывая её слова, поэтому Хёна ободряюще хлопнула его по спине и добавила: — В любом случае, однажды я обязательно...  Лука уже догадывался, что прозвучит дальше, поэтому незаметно сжал в кулачке цветочный бутон-камеру, что рос рядом. Тихий треск — и устройство вышло из строя.  — ...всех нас отсюда вытащу! И больше никому не придётся бояться. Обещаю, только дождись. Наивно. Но отчего-то её слова тогда вселяли в ноющее сердце призрачную надежду. Ведь в глазах этой маленькой девочки горела решимость следовать своей мечте до самого конца. Лука знал Хёну всегда, сколько себя помнил. С ней было связано его первое детское воспоминание, и о ней он спел свою первую песню на конкурсе в Анакте. Он льнул к её рукам, зарывался лицом в мягкие волосы и даже пробовал непослушные локоны на вкус. Все эти несуразные попытки выразить чувства вызывали у Хёны умиление — мальчик был до смешного непосредственным. Порой она позволяла Луке даже слишком много, не задумываясь о том, что однажды тот может перейти грань.  Он не хотел, чтобы так получилось.  События того дня позднее всплывали в памяти бессвязными отрывками. Лука с кем-то повздорил? Кажется, даже подрался, хотя никогда раньше этого не делал. Но после всё было в тумане. Он не знал, почему маленький Хёнву вдруг перестал шевелиться, и почему детская рубашка перепачкалась безобразно-алым. Не знал, откуда в райском саду взялся знакомый запах металла, от которого волнами накатывала тошнота. Не знал, почему плакала Хёна, и не знал, почему сам улыбался. Лука лишь знал, что совершенно этого всего не хотел.  А потом Хёна ушла. Вслед за ней — и страх исчезнуть, ведь стало больше не за что держаться. Та часть жизни Луки, где вперемешку с дерзкими мечтами звучал детский смех, безвозвратно канула в небытие. Остались лишь тренировки и наставления Отца. Ничего лишнего. Так родился любимец сцены, вмиг снискавший блистательную славу в мире шоу-бизнеса.  Луке нравилось петь. Сцена была единственным местом, где он мог изливать отголоски потаённых чувств, на которые никогда не имел права. Проживать их вновь в этих заветных мгновениях — в каждом слове, в каждой строке, написанной его рукой… «Моя спасительница, невинная душа… Я тебе не верю, ведь ты солгала мне…» Пустые обещания — лишь детские клятвы на мизинцах. Несбыточная мечта, что давно обратилась в прах.  Но тогда почему он так отчаянно продолжает бороться? Почему не хочет уходить? Почему даже сейчас, в истощении рухнув на колени и окрапив алым белоснежный паркет, пытается восстановить контроль и считает сердечные удары? Всему виной трепетная надежда. Что-то, что, казалось, было Луке совсем чуждым — слишком человеческим, слишком настоящим. Прямо как тепло, что окутывало сердце каждый раз, когда он видел Хёну. У него нет привычной минуты до потери сознания, как на тренировках — на счету каждый миг. Нужно унять неистовую дрожь, успокоить мысли и стереть, стереть эти отвратительные багряные пятна… Ведь вся уродливая изнанка должна быть надёжно спрятана за кулисами.  Но даже у Луки есть предел. «Не оставляй сожалений» Последние строки песни срываются с бледных губ очередным кровавым кашлем. У него больше ничего не осталось — Лука всецело отдал себя этой сцене, слился с ней каждой клеткой своего израненного тела. Здесь он падал ниц, растворяясь в восхищённых возгласах поклонников, здесь же возвышался над поверженными соперниками. Упивался каждой секундой победной эйфории.  «Хёна-а, почему ты так любишь петь?» «Ну… всякий раз, когда я беру микрофон и выхожу на большую сцену… Жизнь. Это моя жизнь» Значит — и его тоже. Но зрители жестоки, а их интерес эфемерен. В конце концов, все питомцы — расходный материал. Лука никогда не был исключением и прекрасно это знал. Его тяга к зрительскому признанию — лишь наивный самообман. Жалкая попытка разглядеть в отражениях чужих глаз отблеск сладких воспоминаний. Ту нежную синеву, что светилась непорочной, детской любовью и до сих пор оставалась его единственным ориентиром. Но на него больше никто не смотрит.  Все взгляды публики обращены на восходящую звезду — его соперника, что вдруг начал петь с новой силой. Балансируя на грани туманного небытия, Лука думает лишь о том, как много отдал бы, чтобы в последний раз взглянуть в те ясные глаза, чья обладательница каждую ночь являлась ему в сладостных грёзах. Он не знает ни одно божество, к которому мог бы воззвать, но в голове всё равно звучат отчаянные мольбы. Всего один взгляд.  И он уйдёт без сожалений. Звучат финальные аккорды. Хеперу медленно поднимается с места и идёт к выходу, даже не взглянув в сторону своего питомца. Исход закономерен — Лука получился слишком хрупким, чтобы прожить хоть немного дольше. Его слабое сердце регулярно подвергалось колоссальным нагрузкам, и выход из строя был лишь вопросом времени. Но Хеперу учтёт предыдущие ошибки и создаст достойную замену. Прежде чем тот успевает уйти далеко, по залу вдруг прокатывается волна растерянных возгласов. Повинуясь смутному порыву, Лука с трудом поворачивает голову в сторону кулис. Там, всего в нескольких метрах, стоит она — его спасительница. Его надежда. Прекрасная, точно ангел, сошедший с небес. Всего минуту назад их разделяла целая вечность, а теперь она вновь одаривает его тем нежным взглядом, от которого вмиг становится тепло и спокойно.  — Хёна… — сладость её имени на устах перебивает вкус крови. Она ни на секунду не отводит глаз — не бросает его одного падать в эту бездонную пропасть, которой Лука всегда так сильно боялся.  Остаётся с ним до самого конца. О большем Лука не мог мечтать даже в самом сладком сне.  Золотистые зрачки загораются неподдельным счастьем, и на губах появляется улыбка — не наигранная для зрителей, а настоящая, лишь для неё одной. Мгновение — и сердце пронзает последний выстрел, навсегда забирая боль.                 «Тилл победил»

***

— Лука! Это правда ты? Взволнованный детский голос доносится до слуха. Лука не слышал его уже очень давно и всё же не спутает ни с чьим другим. Хёнву снова выше — прямо как много лет назад. Он подбегает к Луке и крепко обнимает его своими маленькими ручонками. Словно всё до того было лишь сном, и наивные дети никогда не покидали цветущего сада. Прости. — А где Хёна? Вы ведь всегда вместе. В его взгляде нет ни толики злости — напротив, Хёнву действительно рад вновь увидеть лучшего друга. — Хёна… пока не может сюда прийти. У неё ещё много дел. — Вот как… — мальчик понимающе кивает, а затем улыбается. — Сестрёнка такая крутая! Она ведь всегда побеждала нас в играх, помнишь? Лука несмело обнимает Хёнву в ответ и мягко взлохмачивает его пушистые волосы. Он ужасно скучал. Хоть и никогда себе в этом не признавался. Прости меня. — Знаешь, мне было так страшно здесь одному… — в детском голосе проскальзывают нотки тоски. — Ты только не вздумай говорить об этом Хёне, когда мы с ней встретимся! Мы ведь итак наделали ей проблем… Кап-кап. Две кристальные слезы падают на землю, когда Лука опускает голову на чужое плечо. Пожалуйста, прости. — Эй, не расстраивайся! Сестрёнка сильная и точно со всем справится! Я уверен, она совсем не держит на нас обиду. — мальчик растерянно хлопает Луку по спине, в попытках приободрить — так всегда делала Хёна. — Ты прав, Хёнву… Спасибо тебе. Вам обоим. Лука всегда был эгоистом. Без конца убегал от проблем и искал бесчисленные оправдания своим слабостям. Ведь он на самом деле был таким же ребёнком, как и все остальные. Не искусственным, а вполне себе живым. Просто думать иначе было легче, потому что «лишнее» у него всё равно отбирали.  Хёна была сильнее — она выбрала встать на путь борьбы, взвалив на себя намного больше, чем могла удержать. И всё равно никогда не отказывалась от своего несмышлёного друга, который дважды заставил её увидеть смерть самых близких людей. Но Лука побудет эгоистом ещё немного. Как бы сильно он не хотел с ней встретиться и сказать много важных вещей, гораздо больше он хочет, чтобы Хёна задержалась подольше. Чтобы прожила счастливую жизнь даже после всего, что случилось. Чтобы воплотила заветную мечту тех наивных детей. А потом они снова все вместе поиграют в Раю.