21 guns

Испещренные древностью колокола мрачно созывают прихожан на службу. Яркий запах ладана исходит от самих отпертых дверей церкви. Чуя мнется почти у порога, неловко пропуская к нему людей, так как загораживает его. Он чувствует себя дьяволом, которого удерживают силы света, чистоты и доброты пустить его внутрь. Но почему-то сегодня Чуе неймётся пройти службу, вспомнить прошлое с родителями. А возможно, он пришёл и за тем, чтобы развеять терзающие мысли, переворачивающие все наизнанку. Служба продолжается вяло и затянуто, как и всегда по памяти Чуи. Его взгляд гуляет по одной траектории: от витражных окон до алтаря, тут же принимая очередную дозу сонливости на себя. Следовало бы ему сесть не в самый зад, чтобы побыть участным? А зачем? Чуе хватает одного бога, который объял всю церковь своим зияющим светом. То, что он его ощущает, не сулит что-то хорошее... Оглушение бога в своём сердце на неопределенное время — осознание, наведавшее Чую также внезапно, как и осознание влюблённости к Осаму. То есть, теперь ему придётся выбирать между тем и другим? Это кажется безумием. Однако стремление разобраться в проблеме так не считает. Оно повелевает сопротивлению разума исчезнуть, пропуская через Чую лучи бесповоротных сомнений. Абсолютная мгла, нависшая над ним, питается горестными чувствами. Служба проходит, толпа рассасывается и уходит из церкви, не забывая перед этим задать короткие вопросы священнику. Чуя специально дожидается, когда за последним прихожанином захлопнется дверь и неуверенно подходит к священнику, отвернувшемуся к алтарю. Последний раз его обращение к нему было шесть лет назад, он без малейшего понятия, что собирается спросить или сказать. Тот ещё и молод, что вдвойне неловко. Хотя, возможно, оно и к удаче, Чую смогут лучше понять. Но что же? Чуя вступает в контакт со священником, используя банальное обращение, как прочищает горло: — Отец? "Если он скажет: "сын мой", я скорее не сдержу усмешку и мне уже точно выделят отдельное место в чистилище...", — готовится парень и к реакции священника, и к сиюминутной отправке туда. Священник издаёт невнятный звук и со свойственным ему милосердием в глазах поворачивается к Чуе. — Да, сын мой? "Блять, держись, потом с Осаму поржешь". Автоматическое упоминание скумбрии чувствами Чуи вгоняет в ступор. Даже в стенах долбанной святыни всех святых пропускаются мысли о нём! Бог все-таки любит поиздеваться. И разве Чуя собирается говорить Осаму про его поход в это место? Если только максимум: "меня заманил туда священник-педофил, не обессудь меня". Осаму лишь бы поржать лишний раз, поэтому сработает. — Хочу спросить у вас кое о чем... щепетильном, если не возражаете, — уклончиво и тускло произносит Чуя, но стойко смотрит в глаза этого юноши, недалеко ушедшего по возрасту. Будто его что-то насмешило. Священник кивнул с натянувшейся улыбкой, решая обойтись без лишних слов о том, что делиться можно всем. В храме Божьим нет места для гнева и жестокости. — Не знаю, как правильнее сформулировать... — Тебя беспокоит, сын мой, грех, который ты совершил? Благая помощь снисходит к Чуе, но ему видится в этом начавшийся упрёк. Неужели возросшая до космоса тревога засеяла все обманчивой пеленой? Чуя делает глоток воздуха, стараясь не глядеть на фрески, отвлекающие своей божественной силой. — Да. И он не один, — наблюдает за несменяемым спокойствием на лице священника Чуя и скрещивает руки, отведя взгляд в пол. Похоже, так и будут вытягивать из него правду. Ещё и встал в позу, которую расценил бы любой психолог как "закрывающую от всего мира". — Я могу покаяться в них, очень даже искренне, но... но без них я остаюсь ни с чем, просто несчастным. Поэтому не могу давать лживых обещаний больше не грешить. Знаю, как это ужасно звучит. Чуя раздражен из-за себя. Он мотает головой, проговаривает короткое "извините" и спешит уйти, однако неравнодушный отклик устремляется ему в спину, как стрела: — Бог любит всех, сын мой, несмотря на то, что все мы грешны из-за прародителей наших. Главное — стремиться к очищению, желать этого. Другое само образуется, — мягкой походкой священник проходит мимо Чуи, вглядываясь чистыми глазами в нечистивые того по своей сути. — Я вижу, что ты добрый человек, сын мой, но потерявший многое. По твою душу придёт покой. Все видят в Чуе добро и свет, кроме самого Чуи. Чужой взор не прибавляет и грамма любви к себе, а лишь чувство обманутости и, наряду с этим, большую любовь к объекту, явившему признание. Осаму — наглядный и самый любимый пример. Самый любимый грех. Воровство точно не в счёт. При воровстве человек приносит вред другому человеку, оно понятно. Но какой вред приносит однополая любовь? В Чую никто не влюблён, кроме одного сумасшедшего оболтуса. То есть, Чуя даже не отказал какой-то девушке за всю свою жизнь. Почему запрещается сама любовь? Разве однополая разительно отличается от разнополой? Чувства ведь одинаковы. У Чуи язык не повернётся у кого-нибудь спросить об этом. У священника тем более. Остаётся единственный человек в мире, которому можно выговориться Чуе — Осаму. Снова Осаму, Осаму, Осаму. Один Осаму! Все ведёт к нему. Он словно стал единым целым с Чуей. Без него ему уже трудно представить самого себя и свою жизнь. Жизнь — это совокупность выборов, что ты делаешь. Что же Чуе дороже: чистая душа или он сам, его счастье?

***

Каждый сокрушительный толчок лишает Осаму по одной части тела. Грубость к нему должна являться наказанием за его язык без костей, но он не унимается в дразнениях: то подколет нависающего над ним Чую, то в отместку схватится за его прелюбимую, пушистую шевелюру и притянет к себе. В конечном итоге Осаму всегда проигрывает и слабеет. Ему не выстоять вечность перед наркотиком под названием "Чуя", как бы он не держался. Хоть и сам Чуя нередко требует этого, тем самым передразнивая. Когда у Осаму напрочь атрофируются конечности из-за любовного гнета Чуи и все, что ему достаётся в вознаграждение — способность умоляюще поскуливать в унисон с оставляемыми укусами на его шее, толчки нарочно начинают смягчаться. Это значит одно — пик, которого он жаждет больше всего на свете. И Чуя, естественно, о нём знает. Иначе быть не может. Он ласково обхватывает шею рукой и ведёт большим пальцем по податливым, мокрым губам. Осаму находит в себе силы ради крайней издевки и легонько кусает палец Чуи, за что тот злиться. Чуя злостно вдавливает Осаму в кровать за шею, начиная душить. Его несомненно любят, ведь знают, что это его главный и ничем незаменимый фетиш. Эта мелькнувшая мысль даже сильнее даёт возбудиться, чем само удушье, перед тем, как закончить этот божественный процесс соития. Осаму плохо видит самого Чую — а только его размытый силуэт с чертами лица и сияющими глазами. У Осаму же глаза, похоже, залились слезами от перевозбуждения уже какой раз, поэтому не может нормально ориентироваться в пространстве. Прижатое, жаркое, такое нетерпеливое тело Чуи заставляет Осаму окончательно раствориться в своих трепетных чувствах, ощущениях к нему и... — Всем спасибо за занятие, жду нормальную подготовку к диктанту! Ещё раз: Н-О-Р-М-А-Л-Ь-Н-У-Ю!!! — удаётся перекричать звонок с урока учителю испанского, попутно зыркая на всех загремевших рюкзаками учащихся. Приходящий в себя Осаму после бурного сна трепет свое заспанное лицо, как тесто. Как мозг посмел издеваться в общественном месте? Это уже слишком. Парень и так мучается от эротических снов со своим ненаглядным парнем вторую неделю подряд, а тут ещё и подгон превалил в виде неловкости. Кстати о ней. Осаму, за секунду до необратимого позора, застывает на месте, привстав. Он мигом присаживается обратно, приклеиваясь к стулу намертво. Возрастной даме неприлично видеть парня со стояком... и тем более знать, из-за кого он случился. — Мистер Уорнер, хотите остаться на отработку? В самом деле не помешает. Дрыхните уже какое занятие, все учителя жалуются, — откровенно, но негативно настроено говорит учитель потерянному Осаму, которого сейчас кондратий хватит, если она подойдёт. На его молчание и медлительные кивки учитель, к счастью Осаму, забивает, сгребает свои принадлежности и стремится уйти из кабинета. Даже прогонять не станет, чтобы закрыть его? А день немного, но благоволит проблемному Осаму. Нога парня под партой бесшумно отбивает ритм, как заяц своей лапой. Хотелось бы, чтобы волной проходила высшая точка возбуждения (чего в последнем сне, к сожалению, не случилось), но вместо этого по телу разгуливает тревожная срань. Каким образом ему выйти отсюда, не собирая толпу глаз на себя? А точнее, на место пониже... — Отсижусь здесь ненадолго, — постановляет собравшийся с духом Осаму, настойчиво отметая из своей головы все о сне: щекотку волос Чуи на ключице, ставшие родными нежные, но в то же время его жёсткие руки, жажду отдаться всему ему. — Твою ж... хуево выходит забыть. Придётся валить в туалет. Видит Господь Бог, Осаму этого не хотел (только не его бесхребетное подсознание). С натянутой вниз толстовкой он, на вид побитый щенок, выбирается в коридор и с навыками ниндзя пробирается в туалет. Залетев в кабинку, он бросает рюкзак рядом и прислоняется весь разгоряченный к стенке. Устало побив затылок от этого пубертатного дерьма, которое должно с недавних пор угомониться, Осаму начинает растегивать ремень. Как правило, его тело больше раза в день дрочку не требует, поэтому необходимо повестись на гребанное желание прямо сейчас. Осаму надеется, что его никто не услышит. Мало ли, какие звуки могут послышаться... а он часто забывается в эти пикантные мгновенья. Осаму закрывает глаза и утопает в своем воображении. Оно действует самостоятельно, вырисовывая никого иного как Чую. Уже не сверху, а снизу. Подобно послушному песику, он стоит на коленях и не медля обхватывает рукой член того. Какая прелесть, Осаму уже хочет кончить. Воображение не останавливается и выдает Чую, сбежавшего прямо из самых ярких порнух: его вожделенный взгляд на Осаму, заглядывающий в саму внутреннюю суть, через секунду прерывается, и набухший член оказывается во рту. На тех записях, на какие ранним подростком натыкался Осаму, он наблюдал, как рука во время процесса опускается на голову, грубо сжимает волосы и проталкивает рот по всему члену. Но он не может так поступить с Чуей. К нему нужно относиться деликатно и с теплотой, давая почувствовать доверие и безопасность. По-другому никак нельзя. Максимум, что Осаму бы сделал в этот момент — огладил щеку, убрал локон за ухо и осторожно углубился в волосы, непринуждённо оставив руку на затылке. Осаму всегда самому доставляет отдельное наслаждение плавно касаться Чуи, ощущая то, как тот его подпускает к себе ближе. Сознание Осаму ничего с собой не может поделать и посылает в фантазии Чую с отросшими волосами. Ему просто требуются мягкие, густые локоны, сильнее спадающие на нос, уши и плечо. Почему одно — хоть убейте Осаму, он сам не знает. Возможно, помимо фетиша на удушье, у него образовался ещё один... Осаму еле сдерживает стоны. Ему невыносимо хорошо, будто Чуя и впрямь здесь: усердно работает своим ртом, подключая горячий язык, которым бесконечно проходится по головке. Осаму ускоряет свою руку, как чувствует приближение кульминации и, шумно задерживая дыхание, кончает. Он удовлетворенно закатывает глаза. Не терпится рухнуть на пол, но следует держаться на ногах. Глубоко дыша после секудного выплеска, Осаму смело застегивает ширинку с ремнем. Теперь официально можно расслабиться на оставшихся уроках, если он много не пропустил. А то Осаму кажется, что он напрочь потерялся во времени. Парень хмыкает, посматривая на часы. Прошло меньше десяти минут. А сколько бы длился процесс с настоящим Чуей? Осаму думается, что ещё меньше. Перед его натурой трудно держаться непоколибимым. Когда Осаму быстро собирается выйти из кабинки, на него обрушивается острое чувство. Стыд. Осаму ненавидит это. Стыд регулярно посещает его совесть после таких "злодеяний". Чуя... ему может быть отвратно от того, что Осаму крутит-вертит его как шлюху в своей голове? Зная его характер, скорее всего, ответ положительный. Но Осаму тяжело сопротивляться испытываемой страсти к нему. Он и так на повседневной основе не распускает к тому руки, когда этого невероятно хочется в моменты близости. А Чуя вообще чувствует то же? Желает, но сдерживается из-за стеснения? Осаму до конца неясно. Плюс, неясно, почему Чуя странно отдаляется от Осаму за последние дни. Помогите ему понять этого юношу. До молитв уже и рукой подать.

***

— Чуя, ты пил сегодня лекарства? — А ты свои? — Я пью только снотворное на ночь. — Я про таблетки от бешенства. Ты какой-то дерганный. — Чу-я-я-я, — заедает Осаму и он, что есть мóчи, тянет последний звук, тем самым напрашиваясь на то, чтобы его как следует долбанули и снесли с кресла. — Опять ты начинаешь. Тебе выписали лекарства, их надо принимать. Сердце — это не шутка. — А ещё у меня нервы убиты к хуям, но тебя-то я не прогоняю ради восстановления, — покрывает Чуя всем, чем только можно тему, то шутками, то подъебами, но не хочет говорить о ней самой. Он направляет презрительный взгляд на растянувшегося поперёк кресла Осаму, который развесил свои лапы. Ещё бы вверх жопой лёг! — Щас покусаю... я неуравновешенный. Не провоцируй и сядь, как нормальный человек. Хотя бы сделай вид. Вместо того, чтобы просто послушаться своего невротичного парня, Осаму встаёт и подходит к нему, готовящему для них обоих рулеты с сырно-крабовой начинкой. Рецепт несложный, а Осаму очень любит морепродукты. Для не больно умелого в готовке Чуи — самое то. Осаму крадёт чайную ложку и пробует смесь, которую намешал Чуя, пока он раскатывает лаваш. — Зае... — Не поперчил, любовь моя, — наряду со словами Осаму шустро прокручивает перечницу над чашкой и чмокает Чую в щеку в первый раз за день. Миссия почти выполнена. Разгоняя мурашки на лице рукой, Чуя хмурится, прикрыв глаза. Зачем он все усложняет? — Ты ведь не любишь острое, поэтому я не стал добавлять ни перец, ни чеснок, — старается спокойно проговаривать Чуя, уже занявшись размазыванием начинки по лавашу. И тут руки из-за спины Чуи подносят таблетки со стаканом воды. Личного помощника для лечения невроза он вроде не нанимал... но спорить не станет. Чуя принимает то, что чуть ли не пичкают в глотку и выпивает три таблетки за раз. Очень жаль, что выплюнуть их не выйдет. Осаму такой конченый, что может заставить сделать рентген на наличие этих трех сранных таблеток! — Но ты любишь острое, а значит и я могу поесть, — помнит о противоположных предпочтениях внимательный Осаму, облокотившись локтем на гарнитур и проникновенно разглядывая каждую эмоцию Чуи в каждой его черточке. Рядом с ним стоит чашка со смесью. Туда бы Чуя запихнул его гениальную морду. — Вы решили не добавлять острого, чтобы со мной не было противно целоваться? Колитесь, мистер. По началу Чуя не отвечает, продолжая закручивать рулеты. Но когда Осаму начинает играть в обиженку, Чуя мочет руку водой и обрызгивает его мелкими каплями, как какого-то кота, отличающегося брезгливостью, и который должен по всем канонам рвануть куда подальше. Отнюдь, Осаму не кот, а если и он, то покладистый (на 0,1 процент). Чуя треплет Осаму по волосам, проходит к холодильнику и засовывает рулеты охлаждаться. — Как будто тебя раньше что-то останавливало до меня домогаться, — произносит чрезвычайно вызывающую фразу Чуя, даже не успевая осознать, как Осаму пристроился сзади тут как тут. Абсолютно безобидное объятие, которое даже толком не случается, жёстко обрывается. Чуей. Он почти что отпрыгивает от Осаму, непонятно уставившись на него. Чуя сам не понял, что это за трюк он сейчас выдал. — М-да. Например, ты и останавливаешь, — нескладно мямлит Осаму, перевоплотившийся из главного романтика на районе в сурового пня, истратившего чувства. — Всё же было нормально... — теребит он браслет, подаренный Чуей, на что тот не может не обратить внимание. Осаму специально указывает на те светлые деньки без доли туч над их головами или случайно? — Что с тобой за последнюю неделю? Какие очередные проблемы? А думалось, что сегодняшнее времяпрепровождение вдвоём спустя период отдаленности все само разрешит в лучшую сторону... но без перепалок им не обойтись. Как синхронно совпали недотрах Осаму и загадочная замкнутость Чуи. Были бы они девушками, и выяснять бы не пришлось, что у них двоих творится. Спихнуть все на месячные и готово! — Что ещё за ебланская постановка вопроса и тон? Тебя не смущает, что я нездоров? Ужасно нездоров! Ах да, тебе же насрать! Не прекращаешь бесить меня и без конца лезешь в мои трусы — все твои интересы. — Что? — удивляется выплеснутому Осаму, чувствуя внутри себя сжатие из-за ледяной корочки, расползающейся по всему нему. Он не хочет верить, что его избегали из-за такой причины. — А тебе ли не надоело вечно высказывать претензии всем, всему и в том числе себе?! Ныть о несправедливости, в которой погряз мир?! И вот, виновата в твоей извечной агрессии и говне в характере болезнь, таблетки. Потрясающе, Чуя! Насрать на тебя самому тебе, но не мне! Эту дату им стоило бы отметить — их первая нешуточная ссора в отношениях, накаляющаяся до пределов. Повышаются голоса, задеваются больные точки... все есть кроме драки, до которой они оба рассчитывают, что не дойдёт. Парни же, да и как не отнекивайся, ещё и подростки. Однако это не помешает им взрослым ещё потягаться. Чуя ощущает укол вины. Он зря сорвался на Осаму. Ни в чем эта балбесина не провинилась. Опять это все его комплексы, сомнения, страхи. Ему никак не отпустить прошлое: тоскливо по временам, когда были живы родители, когда они ходили в эту жалкую церковь, на воскресные приходы, когда он беззаботно со всеми дружил. Да элементарно был счастлив. Похоже, по причине скорби, пустившей свои корни в душе Чуи, его отбрасывает к изжившей себя вере. К тем понятиям и нормам, которых он не мог ослушаться. Выходит... Чуя буквально может лишиться Осаму, если не отпустит прошлое. Оно сталкивает их лбами, приводит к чудовищному недопониманию и конечному надлому их отношений. Чуя — творец их распри. Голова словно легла на карусели. Чуя незаметно для Осаму испытывает ухудшение точки опоры в пространстве. Человеческое сердце словно подменили на сердце молниеносного калибри, а атмосфера все разряжается, заставляя думать, что сейчас произойдёт конец света. Пожалуйста, помилуйте Чую. Он уже не выносит панические атаки, которыми и так захломлено его состояние. — Уходи, — бессильно отступает Чуя от ссоры, молча отдавая Осаму полноправную победу. Тот уж собрался оскорбиться и действительно уйти, но Чуя замедленно присаживается на диван и им завладевают чувства, — если хочешь. Все меняется благодаря этим словам. В Осаму мгновенно отогреваются и распускаются чувства. Вероятно Чуя никаких намёков и не раздавал, но Осаму все равно делает то, что получается у него лучше всего — пристаёт. Сам Чуя не даст соврать. Осаму, не отрываясь от Чуи, присаживается на колени перед ним и обхватывает его ноги. Напоследок опирается на них подбородком, желая, чтобы его не лягнули ненароком. Этот жест ему очень напоминает, как Чуя также сидел перед ним в тот значимый день: позволил разделить с собой то откровение, которое не могло выйти наружу без заветного толчка. Черёд Осаму дать уяснить Чуе, что он с ним и не бросит в момент, в котором нельзя оставаться одному. — Поорали друг на друга и хорошо... да? — усмехнулся Осаму и тут же принял серьезный, но решительный вид. Чуя ослаблен тем накалом, что сам создал, но в глаза Осаму не смотрит. — Прости. Я не хотел... — Не старайся обманывать самого себя. Ты прав во всем, что сказал. К сожалению, скумбрия, — со смешинкой заключает Чуя это железобетонное убеждение осторожным поглаживанием носа Осаму внешней стороной пальца. Просто вверх-вниз. А Осаму уже поплыл от умиления, но держится в здравии. Чую что-то беспокоит, и он вот-вот признается. — Поэтому прошу прощения я. Мне нужно рассказать тебе кое-что... Спустя пятнадцать минут самодельные рулеты в холодильнике приготовляются, а монолог о вере, ударившей в черепушку Чуи, не утихает. Он моментами спотыкается о какую-то часть повествования, проверяя градус невдупления Осаму. Тот же не прерывает, что прибавляет большей уверенности в его надёжности. В действительности Осаму плохо понимает Чую, так как никакая конкретная религия в его семью никогда не просачивалась и не впивалась своими зубьями. Однако хорошо осведомлён о некоторых восточных верованиях по стороне мамы. Ему хочется попробовать донести до Чуи тяжёлую для него, но унимающую неопределённость вещь: — Чтобы не бесить тебя отсталым юмором про священника с его "сын мой"... — Я ждал его, когда тебе расскажу. — Ну, нет, все же... — сообразив сказанное хитрым Чуей, Осаму обрывается: сначала поражённо смотрит на него и после строит усталую моську. Актёрское его ждёт не дождётся. — Чуя, ты... — старается выдавить хотя бы что-то кроме дифирамб в его честь, но тщетно, — неприлично любим мной. Не смогло произнестись про противоречие Чуи в бешенстве на никчёмный юмор Осаму. Все зависит от настроения Чуи, пора бы тому уяснить! Чуя пододвигается к Осаму ближе, закидывает ногу на его и засматривается на него снизу. Их разницу в росте не выйдет спрятать. — Так, что ты хотел сказать? "Если у меня сейчас встанет, я за себя не ручаюсь", — признается себе Осаму, которого сподвигают на грязные делишки эти очаровательные глаза напротив. Чуя будет ржать, если рассказать про непроходящие стояки Осаму за последние недели? — Если... тебе нужна вера... почему бы не рассмотреть для себя буддизм, например? В нем нет жесточайших запретов, почти одна нирвана с принятием. Мне кажется, что тебе это больше подходит. Вздернув бровью и сморщив нос, словно Чуя собирается чихнуть, он издаёт невнятный смешок и облокачивается лбом на плечо Осаму. Слышатся усиливающиеся, со странными приливами, то ли хохот, то ли плач. Если и он, то Осаму надеется, это из-за счастья в разрешении проблемы? Он остолбеневает, не зная, как реагировать. — После вкинутой твоей бредятины мне стало абсолютно плевать на всю эту тему, спасибо, скумбрия придурошная, — не успокаивается Чуя, только сильнее заглушая смехом прокручивающуюся загрузку в голове Осаму. От распирающего трепета в груди Чуя испытывает уже совсем нечеловеческие чувства к Осаму. Это что-то запредельное. Он не стал отговаривать от веры, поливая ее грязью, а зашёл с противоположного фланга: стал предлагать другие её варианты. То есть, Осаму не начал эгоистично подгонять Чую к себе, наоборот: попробовал совместить то, что для него важно. Чуе не нужно отпускать прошлое. Нужна поддержка в его принятии. Этого будет достаточно. — Эй, я помочь так-то хотел, ничего? Сейчас обижусь, — отодвигает за плечи от себя Осаму Чую, чтобы взглянуть на его бесстыжее лицо. У того пошли слезы. Ну, действительно заплакал. Не от горя, уже неплохо. — Обижайся. Расплатишься за мои обиды, когда ты и твоя компашка безмозглых меня травила, — прокашливается Чуя, посчитав слова жестковатыми. Отнюдь, Осаму подключается к позитиву и зачем-то оттягивает уголки глаз. Не говорите, что он... — Я тебя не вижа и не слыша, песак забилася тама и сяма, — корчится Осаму, приделавая себе карикатурный акцент, выстроенный на самых расистких стереотипах. Как у него это получается? В самоиронию. — Совсем уже... варвар, — прикусывает язык Чуя, дабы не брякнуть вслед этому любую чернушную шутку, и насильно хочет убрать руки Осаму с его же лица. — Сейчас же перестань, это уже слишком. — А сама смеетася эта мелкая рыбешака, ха-ха. — Блять, Осаму! — наряду с надрыванием живота Чуя обрушивается на него и удачно отрывает руки от лица, запрокидывая вверх. Кривляний и след простыл. Является торможение сердца с чувством дежавю. Приятного дежавю. В тот день оно должно было закончиться, заиметь конкретную финальную точку, но не вышло. Всматриваясь в сосредоточенное, с вкраплениями деликатности лицо Чуи, у Осаму и кровь в жилах стынет. Это не страх, а предвкушение. Которого он хочет... нет, не хочет. Он не знает. Чуя сидит прямо на нем. Почти на члене. Он вот-вот встанет, Осаму клянется. Пусть Чуя хотя бы не двигается... тазом нет, но он порывается туловищем вперёд и впивается в губы Осаму — настойчиво, требовательно сплетая их языки, из-за чего тот блаженно стонет. Осаму удалось запросто освободить от оков раба божьего, какая радость... Временное и такое короткое отдаление из-за сложностей в себе заставило изрядно истосковаться друг по другу. Принято считать, что застоявшееся вино вкуснее свежего — с расстоянием так же. По крайней мере, для Чуи и Осаму. Чувства от повторного воссоединения схожи с теми, какими они были при принятии их взаимности: космически неописуемыми, как столкновение галактик, как рождение новой звезды во вселенной. Похоже, что разлука порой необходима человеку, чтобы понять, до какой степени ему не хватает кого-то или чего-то. Если разум и сердце на грани смертельной катастрофы, из этого следует неоспоримый вывод: близкое нужно вернуть. Тонкая нить слюны на языках тянется за Чуей как он отстраняется. Вовсе недалеко: его воздушные поцелуи распространяются на каждый миллиметр лица Осаму, этим не оставляя ни одно место не помеченное им. Обилие щедрой ласки не позволяет Осаму предупредить о конфузе, который вскоре станет заметен. Он не думает, что Чуя так благосклонно отнесется к вставшему на него члену и понимающе скажет: "А? Да раз плюнуть, сейчас всажу тебе и приятно кончишь, не парься". Было бы всё так просто в жизни. — Чуя... — сигналит неровным голосом Осаму безотрывно ублажающему его. — Т-ты ничего не чувствуешь? Чуя думает, что Осаму либо шуткануть решил, либо настолько туп, что захотел поделиться банальными ощущениями от их близости. Поэтому даже не тормозит. Но когда Чуя снова, лишь умиротворенно и скользко, внедряется в губы Осаму, словно дрейфуя на доске в тихой реке, посасывая исключительно верхнюю, до него доходит, что тот имел ввиду. Будь это Чуя день назад — специально бы упал с дивана, приказал Осаму прикрыться и сгинуть с глаз долой, не забыв кастрироваться. Однако... проснулись животные инстинкты. По-другому он назвать это не может. За них и угрызение совести не ощущает. Выпрямившись на Осаму, Чуя молча и с неприкрытой жаждой в глазах оглаживает поверх майки рельеф его тела, следя за своими же движениями. Пора бы самому набраться смелости и попросить разрешения дотронуться до торса Осаму. Это бы сделал ещё тот, вчерашний Чуя — стеснительный и неуверенный. Сегодня, сейчас, смешно и рассматривать вариант попрошайничества. — Помнишь, ты спросил меня на ночёвке, боюсь ли я проиграть в приставку и выполнить твоё желание отсосать тебе? Вызов втройне возбуждает ни одного Осаму. Ярко поалевший Чуя опускается к нему, потерявшему дар речи, и берет в свои руки его щёки. Чуя серьёзно ждет какого-то ответа? Да, он ждёт. Не стоит забывать, что Осаму тоже горазд поиздеваться: — Э, деменция. Я-то и не помню, какое сегодня число. Может, просто докажешь, что ты настоящий мужчина не на словах, а на действиях? — Какой же ты монотонный хуй, — глухо порыкивает Чуя, так как на большее не способен в заведенном состоянии. Ещё и подлая улыбочка Осаму подоспела. — Хуй не я, а то, что снизу упирается в твою попу, милый. И что уже заждалось помощи в удовлетворении. Отвечай за то, что наделал... и регулярно делаешь. Храбрости понабрались, какую себе и не представляли. Она и их единая развязанность бьёт фонтаном. Да простят покойные родители Чуи за то, что произойдёт в их трейлере... Глаза Осаму нежданно закрывают ладонью, и по слуху пробегает шелестящий голос незаменимого Чуи, который окончательно стягивает все внутри: — Хорошо. А ты постарайся не спалить нас здесь своими девчачьими стонами. Ну, понеслось. Одарив Осаму размашистыми поцелуями, Чуя двигается дальше, а точнее ниже. Он старательно проминает шею поцелуями, наровя всю искусать, чему Осаму был бы и рад. Вампирские замашки очень пошли бы такому как Чуе — резвому, буйному и в большей степени не выделяющемуся знаниями в галантном отношении. Эту роль доблестно исполняет Осаму в их тандеме. Чуя все же разок кусает Осаму, из-за чего дыхание того спирает, но упоение только стремительно растёт. Он прикладывает руку к шее Чуи, давая понять, что все очень даже правильно он делает и стоит продолжать, однако тот торопится. Осаму содрогается от прикосновения руки Чуи под его майкой, ощущая нелепое смущение. Они прямо-таки поменялись ролями: на словах Осаму настойчивее и смелее, а Чуя пассивнее, на деле же совершенно наоборот. В мыслях Осаму умоляет, чтобы руки Чуи всегда касались его. В любое время, миг. Сравнимы с ними лишь тополиный пух, едва на ветру щекотнувший щеку; перья одуванчика, которые трогали подушечки пальцев; или прохладный песок на берегу океана. Руки Чуи — нечто особенное и сокровенное. Они управляют и контролируют всем Осаму, доходя до любой части его тела и принуждая дрожать. Чуя полностью обнажает верхнюю часть Осаму, задернув майку верх. Его губы уже не резки, как были: они мягко плавают поцелуями от одного участка к другому, оставляя мокроту. — В прошлой жизни ты был жигола, Чуя? Господи, откуда у тебя такие навыки соблазнения?.. — с предыханием достаёт Осаму парня, за что получает укус в сосок. — Ладно-ладно, великодушно извиняюсь... но знай, тебя бы я вызывал чаще всего. Ау! — Не замолкнешь, родная мать не узнает. Будешь весь покалечен, понял? Нихрена он не понял. Даже наполовину, грамм. Здесь, похоже, совместилось все: любовь к гневу Чуи и садизму. Сможет ли привыкнуть Чуя к неработающей половине мозга Осаму, он пока гадает. Из того, что ему до невыобразимости нравится в процессе — это зависимый от ласк Осаму, что читается в его общем виде. Чуе нравится являться для него наркотиком, который просят и просят. Чувство значимости ускоряет работу его сердца, а эндорфины из-за лежащего под ним скумбрии неустанно вырабатываются. Лучше лекарства от всех невзгод ещё не придумали. Когда Чуя почти подбирается к самому низу, Осаму настигают смехотворные опасение (какие же еще): — Я уже понял, что связался с настоящей, кусачей чихуахуа. Пожалуйста, не лиши меня моего достоинства. — Ох, как мы заговорили. Открою тебе секрет: ты и с ним не выглядишь прилично в обществе. Так что можешь не трястись, — в своей манере заверяет Чуя, которого ожидаемо накрывает переживанием за предстоящие свои маневры. На чистой интуиции получится оставить в живых Осаму? И себя в том числе? У Чуи такого рода близость происходит впервые, он во многом не уверен. А возбужденное тело и сознание уже плохо терпит ожидание триумфа... была не была. Ощутив расчехление своего уже готового ко всему члена, истекающего предэякулятом, у Осаму перекрывает дыхание. Рука Чуи берётся за него, не мельтяша. Осаму зажмуривается и непроизвольно искусывает внутреннюю часть щёки. Если будет извиваться, как червяк, в процессе, он с огромной вероятностью лишится члена. Но как успокоится при понимании, что сейчас он окажется во рту Чуи? Отставив какие-либо комментарии, Чуя, удерживая член, без спешки, наполовину принимает его и возвращается обратно. Вроде бы не чувствуется, что от этого может порваться рот, как откровенно думал Чуя. Если держать медленный темп, все очень даже комфортно и приятно. Чуя надеется, что все делает правильно... но он не спросит, чересчур неловко общаться, находясь в этой позиции. — Чуя, мне... — выливает прервавшуюся мысль Осаму, тяжело вздыхая от накапливаемого из всех переполняющих ощущений апогея. — Слушать только тебя, посасывающего мой хрен, чертовски стыдно. Прости, н-но... — он протяжно и сладко для Чуи мычит, отчего тому не в тягость и ускориться, — я абсолютно не даю гарантию помалкивать. "Ой, блять, слабак", — кряхтит в негодовании у себя в голове Чуя. Очевидно, кто из них имеет член побольше (фигурально, а уж как в прямом смысле пока они оба не знают). Тем не менее, Чуя может прикинуть, кто бы выиграл с линейкой в руках. Естественно, Осаму-Хусаму. Так-то и по росту было очевидно, что член у него не с мизинец размером, но чтобы он ещё и увеличивался во время надрачивания... Чуя представил его в себе в другом месте, и уже его член тут же среагировал. Освободив свой рот, Чуя с пьянющими глазами и стертыми губами криво произносит, не забывая на время работать рукой: — Тогда, мой дорогой друг, не жди пощады. Я все сказал, — медленно облизнув сочащуюся головку, Чуя до конца вбирает в себя член, из-за чего сразу подступают слезы на его посиневших глазах. Момент резкий и не больно приятный, однако скольжение туда-сюда ртом по члену приносит Чуе максимальное удовольствие. Он самый натуральный гейский гей из всех. Осаму в свою очередь тоже не отстаёт: хнычет от гуляющего по всему телу жара, а ноги перестают и вовсе чувствоваться. Мысль о том, что ему отсасывает прилежный отличник, который был готов в начале учебного года его похоронить заживо, неумолимо будоражит всего Осаму. Для него это слишком возбуждающе. Рыжие, умные и агрессивные, практикующие давать сдачи с превеликим наслаждением — его типаж на веки вечные. — Знаешь, мне с-стало любопытно... не разболится ли у тебя горло потом? А то ты с таким трудолюбием пихаешь в себя член, что... иногда кажется, что ты его вот-вот проглотишь, — несёт обещанную дичь Осаму, мягко усмехаясь и закрывая рукой глаза, да и половину лица. Чуя лишь хмурится на это, не приостанавливая свои действия, чего не видит Осаму, поэтому считает себя проигнорированным. — Ч-чуя, а ты вообще собираешься сглатывать? — говорит он немного взвинченно, и сразу после настигает стремление выкинуть маразматичный бред. — Смотри аккуратнее, а то вдруг залетишь, и у нас родятся те ещё уродцы. "О да, все в отца ебланистой шпалы будут!", — Чуя и злится из-за совсем неправильного настроя Осаму, и хочет открыто хохотнуть этому, но, очевидно, ему сейчас не совсем удобно. Страх Осаму неожиданно сбывается: Чуя причиняет боль его "достоинству". Он надавливает зубами на кожу, однако в этом нет ни капли злого умысла! Чуя совершенно случайно. Осаму прикрывает рот, дабы не завыть на весь трейлер. Прискакавшая мисс Бэннет здесь не нужна. Наряду с болью, рука Осаму автоматически опускается к Чуе. Нет, не совершается чего-то жёсткого или больного для Чуи в ответ: рука Осаму тесно прислоняется к его разгоряченной щеке и словно прилипает. Она нежно поглаживает Чую. У Чуи сейчас вылетят глаза из орбит. Ныне он задаётся в мыслях вопросом... Какого хрена он не сделал это раньше? От любой активности скумбрии Чуе во много раз приятнее. Мурашки разбежались по телу так, будто начался несколькочасовой марафон. Судя по тому, как всем своим нутром напрягся Осаму, они близятся к концу. К Чуе приходит это осознание, в связи с чем он принимает смелый шаг. — Чуя, я скоро... — Осаму целиком и полностью забывается, сжимая второй рукой покрывало дивана. Самовольно ускорившись, Чуя разрешает закончить их совместный труд; разрешает лицезреть и прочувствовать ударяющие в сознание разноцветные звезды с их вспышками. Когда Осаму ярко кончает, он расслабляется, чувствуя себя растекающимся по дивану. Глубокие вдохи нормализуют мировосприятие, и он одним глазком смотрит на Чую. Будто испугавшись, Осаму снова закрывает глаза рукой. — Блять, Чуя... не говори, что ты... не глотай, — пытается стереть из головы Осаму забитого Чую, присевшего рядом и прикрывшего рот рукой, будто тотчас же вырвет. "Спасибо за одобрение!", — мысленно с сарказмом отвечает сконфузившийся Чуя и убегает в ванную. — Чуя! — кричит вслед ему Осаму, привстав в лежачей позе. — О чем ты думал... Наверное о том, что ему ужасно понравится сперма Осаму, и он будет пить ее каждый день, как воду! Осаму заливается звонким смехом. Сквозь вялость и желейное состояние конечностей, он поднимается ради Чуи и подходит к запертой двери в ванную. За ней шум воды и больше ни звука. — Ты зубы чистишь, что ли? Или блюешь? — спрашивает громко Осаму, параллельно смеясь и постукивая в дверь. С той стороны доносится злобный рык: — И то, и другое, рыбья ты тварь! — Воу, Чуя, это ужасно. Я переживаю, открой дверь. Чуя закрывает кран, облокачивается на раковину и с неприязнью смотрит в свое отражение. Шлюха — не иначе: опухшие губы, будто накололи, кричащие глаза о необузданном всецелом желании большего и потрепанные волосы. Станет ли Осаму теперь воспринимать его иначе? Станет ли пользоваться искренней ответной страстью? А вдруг подставит, выдав тайну о них двоих? Точнее, подаст так, что именно Чуя — любитель глотать члены? Чуя щиплет себя, спасая от тревожных мыслей. Это просто его первый интим. Все переживают, ведь так? А у него ещё проблемы, так что... все эти вопросы не более, чем наводимая мозгом иллюзия. — Чуя, я выломаю дверь, если не выйдешь сам, — утверждает ровным голосом Осаму, хоть и с каплей волнения. Эта капля и заставляет Чую остыть и насмехнуться. Честно-честно выломает дверь? — Ну, давай. Не выйду, если не выломаешь. Происходит застой в отклике. Голос Осаму сменяется на капризный: — Чуя-я-я, ты же не серьёзно? Выходи давай. — Не-а. — Окей, тогда я пойду. — Что? Шаги, входная дверь открывается и захлопывается. Он серьёзно умотал? Чуя закатывает глаза и цокает. Вынуждает же первым сдаться. Чуя отворяет дверь, намериваясь быстро вылетить из трейлера к этому неотесанному, но скорость только подводит и даёт напороться на Осаму, который тут же поймал его в объятия. — Испугался, что ушёл? — довольный Осаму милой натурой Чуи прижимает его к себе за талию и целует в макушку. — Нет, хотел начать танцевать сальсу в честь этого, — тихо бормочет Чуя, поджимая руки на груди Осаму. Он ведь даже не вышел, а обманул... Чуя пригвоздился лицом к нему, потому что банально стесняется произошедшего. Как можно было так самонадеянно поступить? Шуток об этом теперь не оберешься. — Можно я воспользуюсь душем? Сам понимаешь... — сквозь зубы говорит Осаму на ухо тому, на что Чуя кивает. — Или... хочешь со мной? — приподнимает он за подбородок Чую на себя, плутовато усмехаясь. — Ещё ведь с тобой нужно разобраться. Спихнув руку Осаму, Чуя поджимает губы и краснющий отворачивается на сто восемьдесят градусов. — На сегодня с меня хватит. И с тебя... Осаму хлопает по заднице Чую и успевает проскальзнуть в ванную. Козёл, подливает масло в огонь. Но Чуя устало выдыхает и прёт на кухню. Рулеты уже устали их ждать.

***

Не по норме это — пропускать важный этап с долгими обнимашками после интимной близости, но Осаму и Чуя не какая-то вторичная парочка. Они на пару уплетают свежие рулеты, болтая обо всем подряд. Даже успевают обсудить марку сигарет, что курит мисс Бэннет. Если этот ритуал в дальнейшем у них застоится, никто и не удивится. — Эй, Чуя, — свисает голова Осаму с дивана рядом с Чуей, посиживающим на полу. Ему душно, по его же словам, поэтому липнуть с Осаму не спешит. — Эй, крабья башка. — Очень вкусные рулеты. — Благодарю. А теперь спиздани чухню, которую хочешь. Чуя понимает Осаму уже отчетливее самого себя. — А вот... рулеты вкуснее моего чле... — в Осаму, ровно в тайминг, засовывают чужой рулет, не давая договорить вопрос. Из-за чего он почти давится. И поделом. Чуя предвидел, что шуток насчёт его отсоса будет крайне велико. — Не знаю. Как мой в твою глотку запихну, потом решим из трех вариантов, — натянув притворную улыбку на секунду, Чуя показательно закатывает глаза на жалкие потуги Осаму прожевать его же впихнутый рулет в сидячем положении. — Заметано, — с полунабитым ртом говорит Осаму. — Кстати, Осаму, — поворачивается к нему Чуя своим передом и чутка щурится, наклонив вбок голову. — Это... был твой первый раз с кем-то или... Обсуждения насчёт этого ранее не звучали между ними. А Чуе все время было любопытно, недотрога ли Осаму, имея популярность среди женской половины населения. У него же самого всегда было с этим туго, что, наверное, сильно заметно по замкнутости. Осаму удивлённо хлопает глазами, как какая-то барышня, которую резко позвали замуж. Нет, он далеко уже не невинный парень. Этого бы, может, хотелось Чуе... — Нет, Чуя. Не первый, — настороженно произносит Осаму. — У меня была девушка... с ней уже все было. — Девушка? — крайне мирно реагирует Чуя, только с лёгким шлейфом того, что заблудился в кое-чем несопостовимом. Осаму сразу это чувствует. — Вы встречались? — Да... я не хотел рассказывать об этом, да и ты как-то не спрашивал, — проговоривается Осаму в своих сомнениях, посему ему сразу охота шлепнуть себя по губам. — Не хотел? Да, я немного поражён, но бить тебя, вроде, за это не хочу, — отмечает с юмором Чуя и замечает зажимания Осаму. Печальный опыт? — Ставлю ставку, что это была дочь-фифа маминой подруги. — Папиного друга. Почти угадал. Банально, да? — непрогибаемо серьёзен Осаму. — Не хочу говорить об этом в подробностях... пока что. Прости. Возможно позже расскажу. — Как скажешь, — в сдающейся позе, подняв руки, отвечает Чуя, одновременно поднимается и садится наконец на диван. — Я и сам как-то не настроен на бразильский сериал, — хихикает он, беря за руку Осаму, на что тот её скрещивает со своей. — У нас с тобой целый эпик, это круче. А то было... не пойми что, — Осаму не желает превращать день в сборник печалей ещё и своими проблемами, но оно само выходит. — Я совсем не понимаю, как так: чувства к девушке и к парню, то есть, к тебе... это отклонение? А то я ни рыба, ни мясо. — Какая уже разница, чудак ты этакий? — прямолинейно и финально ставит точку Чуя в первую очередь для себя. А Осаму подтягивается, судя по его воспрявшему виду. — Мы такие, какие есть. Безумные, больные, все равно. Не... разминулись бы наши пути. Остальное преодолимо. В трейлер без приглашения заявляется странная тоска. Сам сказал, сам и погрустил, что называется. Осаму прогоняет её тем, что притягивает к себе покорного ныне Чую и крепко прижимает к себе. Они не расстанутся. Чтоб Осаму сгинул в канаве с червями, если это случится. — Абсурдный набор слов, Чуя, я ничего не понял, — с превеликой радостью парирует эту хрень собачью Осаму, тут же вспоминая, какой анекдот про себя нужно обязательно вкинуть для разнообразия, раз сегодня день откровений. — Лучше мое: две недели я мучался от эротических снов с тобой. И две недели меня мучали стояки! Последний раз был в школе... — Ты угараешь? — шокированно обращает свои выпученные глаза Чуя на насмешливые Осаму. Тот отрицательно мотает головой с растущей все шире и шире улыбкой Чеширского кота. Чуе мгновенно срывает крышу с хохота. При таком раскладе требуются подробности, чем Осаму охотно делится, не упуская детали (про трахающего его Чую с отпустившими себе космами, все же, промолчит). Будущую причёску Чуи он ловко угадал, а татуировку на всю руку, болезненно набитую без анестезии сможет?