21 guns

Чуя – дельфин-шизофреник. Что бы Осаму делал без этого удобного плюса. За тридцать минут, которые тот провёл в ванной комнате, он застелил кровать, сгонял на первый этаж отнести почти пустой поднос рыжика и прибрался в комнате. — Точняк! — ударом ладони по лицу Осаму прижучил свою дырявую память. Но напоминание, слава богу, успело сработать. — Прими сейчас, пока не вернулся. "Прими что? Лекарство от импотенции?" — пожелал бы Осаму такую шутку от Чуи, но так задуманно, что его здесь быть не должно... и это печалит. Зачем беседовать о его лунатизме лишний раз и о снотворном, которым пичкает себя, лишь бы внештатно не напугать ночью? Достаточно скрыть нюанс... перестраховаться. Незачем переживать нестабильному сердцу любимой занозы. Забот и так хватает. Открыв ящик в тумбочке, Осаму находит лекарство и насухую его сглатывает. Неприятно без запивания, но куда деваться, если он забывчивый дебил, не удосужившийся принести себе стакан воды. Один Чуя в потоке мыслей. По злой иронии жизни Чуя заходит в комнату, когда Осаму не успевает убрать обратно лекарство. Замеченная таблетница выскользает из его поля зрения в ящик, и он жёстко закрывается. Хранить загадочность Осаму рыжему впадлу: — Что это за... — Мой пёсик почистил клыки, и я тоже за ним повторю! — шедеврально открещивается дылда-кретин от расспроса Чуи и выматывается из комнаты в ванну, этим заняв её следом. Наверное, Осаму полагает, что Чуя поймёт его придурь не говорить об увиденном, но нет уж дудки. Хоть и Чуя не полезет в ящик для самостоятельного выяснения "конфеток в баночке". Он выше крысятничества. Пускай шут смазливый возьмёт полностью на себя пояснения развернувшейся сцены. Зачесав на миг чёлку назад, Чуя валится спиной на кроватку для карапузов. Да, длинная, но такая низкая, что облегчает работу какого-нибудь монстра. Цапнуть за ногу или руку – всё равно, что раз плюнуть. Какие же меры для лунатиков предпринимаются... а для гостей, как он, они вот вообще иные, ещё и навязчивее! Чуя бьётся об заклад, что Хусаму Великий Пошляк предоставит одну майку или штаны ради зрелища одной или другой части тела... смотря, что больше приковывает взгляд и хуй, по всей видимости. Чуя искусывает все губы изнутри до возвращения Осаму. Тот напевает какую-то мелодию, с задором подходя к шкафу с вещами. Будет неожиданный поворот, если выберет для рыжего завалявшуюся пижаму девочек с медведями. Осаму есть Осаму. Он уже думал об этом, пока был занят гигиеной в ближайшей комнате. — Осаму, что за пилюли ты держал в руке? — не отступает Чуя в заинтересованности, распиливая спину Осаму напористым взглядом. Может, начнёт щемить, и он сдатся в молчании? — Ерунда. Просто витамины. — О как. А мне можно? — У всех плоских зазнаек на них аллергия, пардон. В знак возражения прилетает подушка в затылок стебальщика и сокрушительно выжимает из него болезненные шипения. — Ты же знаешь, что я не прекращу докапываться до твоей немощной честности, — выуживает Чуя, с почти расколовшейся скорлупы, тайну Осаму, что тот в своё время очень явственно ощущает. Против рыжих не попрешь... оправдано их недолюбливание всем человечеством. — Докладывай. Прикрываясь искусственной, словно на скульптуре, улыбкой Осаму борется с гнётом своего поражения и озаряет пространство безразличием: — Я принял снотворное, чтобы лучше сегодня спалось. И следовательно, не пугал тебя вероятным лунатизмом. Буду в отрубе всю ночь, от меня отдохнёшь, короче. Одежда Осаму отошла для того на второй план. Скумбрия проглотила ведь не одну пилюлю, как увидел Чуя. Их было штуки три, не меньше... получается, дабы наверняка заглушить болячку на ночь. Это вообще безопасно столько принимать? Чуя надеятся, Осаму понимает, что делает, и это не в первый раз. Переживание зажглось, как спичка о коробок, и может резко обжечь те чувства, которые обнажат открытое сострадание к этому недотёпе. — То есть, мне не стоит рассчитывать, что ты меня сегодня напугаешь под покровом темноты в страшнющей маске? Я расстроен, — комментирует Чуя с хмыканьем. — Подумай о своём сердце. Оно у тебя слишком нежное... впрочем, как и ты сам, как бы не отнекивался. — свирепость рода Чуевского не поспевает за выбором комплекта пижамы. — О, нашлись! В широкой одежде будет удобно спать. Клетчатые синие штаны с резинкой и болотного цвета майка со стёршимся принтом настоятельно даруются их обладателем. Не спадали бы напрочь штаны с Чуи... а то придётся придерживать бесконечно. Если Осаму добивается оголения рыжего до трусов, то это совсем не удивляет. — Блестящие лоскутки. И как давно ты их носил? — Могу до сих пор надевать. Домашнее ведь. Уметь брехню городить таланта не надо, но Чуе по фигу, и он, поднявшись, берёт вещи. — Отошёл к кровати и отвернулся, — командует Чуя, несмотря на расплывшуюся эгоистичную ухмылку. — Думаешь, если я увижу твоё обнажённое тело, то пулей метнусь к тебе и вытрахаю до потери сознания? Попытка пробить живот Хусаму кулаком не срабатывает, а только даёт Чуе не усомниться в его накопленных тренировках. Пресс у того похвальный. Однако скумбрия охает, обхватив себя рукой. — Его ты потеряешь быстрее, чем приблизишься, понял? — Да понял, понял... зачем бить-то, радость моя? — похрипывая, повержённый отходит к кровати и присаживается на неё отвернутым от уважаемого гостя. — Прошу, переодевайся. Даже послушный на вид Осаму может предательски поступить. Поэтому Чуя незамедлительно натягивает широченный штаны, которые, естественно, сначала спадают, но с божьей помощью держатся, а затем напяливает майку оверсайз. Она отлично прикрывает тазовые кости. Чуя слишком худой, почти хилая пруть... Осаму знает, что делает, когда заставляет есть в десять раз больше. Предчувствие подсказывает, что Чуя уже в принятых одеяниях, и Осаму поворачивается... он совершенно не задумывался, что рыжик с огромной вероятностью затмит его представление о совершенстве. Да, Осаму визуально упивается Чуей в его одежде. Это интимнее всех тех пошлостей, что он за всё время наговорил. Упасть не встать, до чего же Чуя стал чувствоваться ещё роднее... даже обостряется какое-то волнение, из-за чего руки Осаму беспорядочно стали подбираться в себя же. Рукав майки еле заметно начинает скатываться с плеча рыжика, но Осаму наблюдателен в эту секунду. Притягательное зрелище в его глазах Чуя примечает и в моменте понимает в чём дело. Он поправляет рукав, оддернув его выше. Щёки краснеют, словно от ожога. — А ты чё тоже не переоделся, пока я был этим занят? Или собираешься спать в верхней одежде? По нам гарантировано поползут жуки ночью... — к самому светлому, как всегда, приходит Чуя в любых заключениях и садится на другой край кровати, отводя взгляд от немигающих глаз подлого скота, который всё сильнее смущает. — Не могу же я начать шоу без дорогого зрителя. Вот и ждал, когда закончишь со своими переодеваниями, — мазнув заигрывающим взглядом, Осаму встаёт и берёт сложенную в стороне пижаму. Совращение маленьких мальчиков заказывали? — Я не стесняюсь, любуйся на здоровье. Забаррикодирование всего обзора происходит в считанные секунды рукой Чуи. Никто бы не поверил, что кто-то отказывается оценить наработанное тело по достоинству. Не искареженный же весь, в конце-то концов! Но у Чуи другое мнение... до свадьбы нельзя интимом разбрасываться, только и всего! Где сохранение целомудренности? Исчерпывается стеснение, как по маслу. Чуя смеет даже подглянуть, а тут и Осаму настороже, как сорока прикарманивает внимание к себе. Ну, ладно-ладно, просто слишком забавно следить за таким робким Чуей. Вот-вот свернётся в клубочек и укатится к чертям собачим от предоставляемого ему стриптиза. — Чуя-я-я-я, может посмотришь глазком хоть? Потрогаешь?.. — надоедает Осаму пониженным голосом прямо возле уха рыжего, обдавая ласковым теплом и держа его за закрывающую руку. Осталось проговорить: "Сезам, откройся". — Да оделся я, правильный ты мой, выдохни. Аккуратная проверка завершается и Чуя расслабляет спину, увалившись на кровать. Доведётся ему ещё раз так остаться – пропади все пропадом, он скинется с окна. Почему Чуя побаивается что-то связанное с близостью так яростно? Может, религиозные замашки всё ещё не убрались из головы, кто знает. Осаму оказывается на груди Чуи, слабо приобнимая. Вместо вполне естественной реакции, как погладить, чего рыжик и хотел, он лениво протягивает: — Рёбра все переломаешь, толстяк. Сползай с меня. — А вот ты бы так не обзывался, если бы заценил мой шедевральный пресс. — Сдаюсь. Обзывай меня дохляком. По просьбе рыжего Осаму приподнимается, но далеко от лица не отодвигается, а даже наоборот. Вяло оглаживая румяную щёку своего нехочухи, он чувствует резко свалившуюся на себя утомленность. Похоже, таблетки начинают действовать, и он становится похожим на овощ. — Хочешь спать? — уже зная ответ, Чуя глядит на плавно смыкающиеся веки этого оборванца. — Больше одной таблетки, наверное, было чересчур. — Всё в порядке, я бы... уже прилёг. — Ещё бы. Давай-ка, — привстаёт Чуя, поднимая за собой и Осаму, держа его за щёку и за талию. Ну марионетка в человеческом обличии. Крути не хочу. Чуя укладывает скумбрию на подушку и сам ложится на соседнюю, для него приготовленную. Кровать такая широкая, что и сестричкам бы места хватило. Шум снизу постепенно ослабляется, посему настаёт умиротворенность. Наведавшиеся в дом, похоже, начинают его покидать. Родители поднимутся пожелать спокойной ночи прекрасному сынишке? Нужно тогда быть начеку кое-кому и больно не лезть к соне, который смотрится в разы ахуеннее, когда смиренно себя ведёт. Чуя назвал бы его даже очень милым. А в остальной своей части личности он хуесос! — Чуя, только не горячись, — спустя безмолвную атмосферу даёт о себе знать Осаму и переворачивается набок к Чуе, просунув руку под подушку. — Поговорим о... твоём состоянии? Как ты себя чувствуешь? "Это сеанс у психолога? Сука, ну пиздец, блять, чтоб щас метеорит ебнул, и всех не стало", — выливает праведный гнев Чуя внутри себя, потому что перед Хусаму выёбываться уже не по-мужски. — Вместо сказки на ночь ты выбрал это? — неверящим тоном произносит рыжий, кутаясь сильнее под одеяло. В таком тепле намного уютнее, чем в своём трейлере, которому уже пора на металлолом. — Да, потому что я переживаю за тебя. "Ха, переживаешь так, что не можешь остановиться раскачивать мою психику своим бесятничеством?" — продолжает показывать свою искреннюю реакцию Чуя в тайне от Осаму с чем пора завязывать и успокоиться. Осаму не желает ему ничего плохого, а наоборот, всего-то хорошего ментального и физического здоровья. Это же нормально при любых отношениях... Чуе также небезразличен Осаму, он также за него переживает. Тот же лунатизм с последствиями играет на нервах. Так что пора признаться, что от них никуда не деться, и всё взаимно. — С того инцидента на квизе мне не было больше плохо, всё правда в норме. — заверить у Чуи не получается, что он считывает с пустого взгляда напротив. Скумбрия, может, просто слишком сонный?.. — В больницу схожу, обещаю тебе. — выражение лица Осаму в том же замершем состоянии, на что Чуя цыкает. — Принесу все заключения кардиолога, и ты их проглотишь при мне, чтобы остепенился. — Это излишества, я доверяю тебе, — лыбится, будто кот обожравшийся валерьянки, и берёт руку Чуи для маленьких ласк. Вязкий поцелуй в запястье получен, а дальше отправляется на щёку его вручителя. Лицо Чуи уже скоро превратится в фарш из-за нескончаемого на нём пекла. — Нет того, чего я не знаю? Возможно, ты не договариваешь что-то, и тебе от этого плохо. Как бы извертеться Чуе... от выноса мозгов никак не застрахуешься. Простите, покойные родители, но вы станете прикрытием ради избежания проблем с отношением этого долбарика к преступным выходкам, как воровство. Чуя не думает, что его поймут с этим... хотя бы говорить о нём не сегодня, не сейчас... А потом всё растянется подобно проволки вокруг Чуи и выбраться из собственной ловушки станет неодолимым. Однако он даже не задумывается. — Я, бывает, много нервничаю из-за всего... возможно, это накопительное и мне становилось плохо. А так я... часто вспоминаю родителей, чувствуя... одиночество. — Чую капитально изнуряет Осаму своей пугающей в него проникновенностью, судя по его непробиваемой эмоции на лице. Он просто вынуждает жалостью развязать язык, но Чуя не теряет самообладания, забрав свою руку, которую машинально перенаправляет на взятие руки Осаму. — Это нормально пока что. Чем больше времени пройдёт с их кончины, тем легче станет. Мне многие так... говорили. Выдержав секунды две, Осаму накрывает Чую объятиями, прижимая к себе чтобы чуть ли не слиться воедино. Оттого хочется отнять и завладеть хотя бы частью его душащей мглы ради облегчения тягости. Какой бы экзорцист мог бы устроить переливание? Вместо массажёра головы пальцы Осаму восхительно справляются. Поддаться из-за толпища разгоняющихся мурашек и не стыдно. Рыжий уберёт жмота к ласкам на время. Он льнёт в ответ к Осаму на максимум, от чего даже приходится спутать их ноги. Чуя давно не ощущал запредельный комфорт и безопасность от всех поганых мыслей, что разъедают его. Этот чёрт умеет расположить к себе так, что не хочется отлипать от него. — Может быть, будешь жить здесь у меня? А прятаться от родителей в шкафу, — бормочет Осаму, слыша смешок Чуи. — Занесу в свои нереальные мечты. — Не говори так, всё возможно, чего ты хочешь. Нанёсся последний штрих в терпении непозволительно адекватной романтической лабуды для этой королевской зазнобы. Чуе не приходится прикладывать усилий, чтобы перевалить Осаму на спину, а самому зависнуть над ним, приколотив руки к кровати. — Йо-йо, захотел поиграть в ролевые игры перед сном? Кем хочешь быть? Преподавателем? Начальником? Полицейским? — игриво говорит Осаму, а сам с усилиями держится, чтобы не заснуть. — Хочу, чтобы ты продолжал быть милой простофилей. Дай насладиться тобой именно таким, не обламывай все. — Мне сложно не быть безмозглым доёбщиком Чуи. Но раз он очаровательно просит, я постараюсь. Душа болезненно трепещит, выжимая разумное, что есть в рыжем. Что-то эфемерное, непонятное сподвигает совершить какое-то действо к источнику чувств, однако Чуя понятия не имеет какое конкретно. Он склоняет голову в одну сторону, в другую, рассматривая своего довольного шизика. Крепко сжимающие запястья руки по своей команде перебираются к ладонями, нежно их скрестив. Какое-то странное желание удержать и не отпускать. Хотя, куда этот денется. Проморгав вслед за Осаму, Чуя нерешительно опускается к нему и целует, начав издалека – в макушку. Волосы пахнут схоже кедровым орешкам. Возможно, и Чуя уже захотел баиньки... Траектория меняется, направив медленный поцелуй в лоб, убрав вверх чёлку. Да, пришлось отпустить на миг засранца. Задерживаясь на его лице с открытым лбом, Чуя по-свойски отмечает: — Не могу решить, как мне больше нравится: с ней или без неё. Оба варианта хороши. — Думаешь можно попробовать убрать её? Славные эксперименты, — хихикает Осаму, и тот заканчивает любование. — Ты невероятно красивый. Совсем уж Чуя разошёлся. Осаму резко вспыхивает, выпучив глаза. — Что-что ты сказал? — Лежи и не рыпайся, — зажимает агрессивннее скрещенные их руки Чуя, показывая, что кое-кому следовало бы помалкивать, иначе нарвётся. Круто они меняются местами... то один доводит до съеживания, то другой. Зато это забавно, ещё как. Невинно, что вовсе не наигранно, Осаму уводит взгляд от властного взора рыжего и начинает интенсивнее дышать. Почему-то тело стало лишь сейчас бурно реагировать на очевидные соблазнения. Проснулся. — Чуя, мне щекотно, перестань, — посмеивается удерживаемый с взмахивающих словно веером небольших поцелуев Чуи, от чего бы слёзы не пошли. — Не ржи громко, макака ты этакая, — шикает Чуя, прикрыв рот Осаму. — Хорошо, мистер орангутан. Вы умнее, и Вам виднее. — Придурок. Смешинку Чуя тоже словил. Будет неудивительно, если к ним сейчас родаки заявятся с жалобами и попросят быть потише. А если заглянут... то Чуе придётся притворяться девушкой, которая всего лишь резвится с их сыном на таком тесном расстоянии. Половицы в коридоре не скрипят, а значит они останутся нетронутыми (Чуя обратил внимание, что те скрипят, когда шёл в ванную. Не раскошелились даже на дом получше, что необыденно для богатеньких семей). Хватка Чуи повторно застопоряет свободу тела Осаму, не позволяя и шевелиться с подрагиваний от смеха. Рыжий настроен на продуманные на закаулках разума вещи... о которых и не в курсе. Его само по себе порывает на молочно-сливочные губы, обещающие вкус не хуже сладкой карамельки. Внезапные кусания их могут быть очень основательными. — Мне нужно переживать за свои части тела? Ты смотришь на меня так, словно собрался меня расчленить, — с трудом долетает до Чуи речь Осаму, поскольку он отнимает весь кислород присутствием своих губ на миллиметр от чужих. — Переживать? Необязательно. Да ты и не сможешь, потому что тебе нравится, что я делаю, — вырывается томно с Чуи правдивые пожелания Осаму по отношению к нему. Владение им... одна мысль у Осаму порождает целый электрический разряд в мегавольтах. Это ещё куда не шло без проказливых ручонок рыжего. Причём Осаму думал, что он возможно доведёт его до таких ощущений, а не наоборот! Всё шиворот навыворот... но жаловаться ли Осаму, когда ему так хорошо под Чуей? Его попытки в строгость нехило будоражат все нервные окончания. Не церемонясь, Чуя внедряется грубостью губ в рот обезвреженного самолюбивца и соприкасается языком с его. Стремление куда надо есть, а уверенности всё же маловато из-за чего растерянный Чуя хочет закончить позорное начало его же действия, но Осаму неторопливо восстанавливает равновесие и нежно ласкает своим языком, посасывая желейные губы. По началу ощущения противные от чрезвычайной склизкости, да и со стороны ужас, однако по привыкании с содействием умелого профи, процесс становится боготворённым. Чуе скоро снесёт крышу. Чем дольше не отлипать, тем поцелуй мокрее и возбуждающе. Впав в горячку везде и всюду в себе, рыжий отстраняется, перед этим получив надоедливый чмок в нос. Осаму поспевает отдышаться с припухшими губами и покрасневшем лицом, развратно натягивая улыбочку. — Видишь, нужно спокойнее... не вытягивать из меня же душу хочешь. — Может и хочу. Ты походу со многими засысывался, раз так можешь... можешь... — Если интересно про других, заруби на носу: с тобой у меня встаёт в один счёт. Ты неотразим, — Осаму замораживает Чую этими резкими словами, отчего тому смотреть чуть вниз стремно и хочется сбежать в комнату девочек, там отсиживаться. — Что ты сразу в ступор впадаешь? Тебя наровне со мной всё заводит... Перспектива тереться членами сегодня не была как-то запланирована... а интим вообще планируется? Чуя задумывается об этом, отгоняя концентрацию на своём напряжении в том же месте, что и, по сути, у Осаму. Класс, они оба возбуждены, и их тела жаждят потрахаться! Ну, Чуя единственный виноват, сам полез. Жать на тормоз может помочь лишь господь бог, в которого он не верит. — Тебя клонит в сон, а я мешаю. Прости, — пробует Чуя уйти от неудобного положения не в том месте, не в то время, не в ту готовность, твою мать, и отворачивается, поджавшись, как комфортно. — Наигрался в мачо. Жаль, — озвучивает дерзковато Осаму, но понимание никуда не пропало. Неготовность не должна восприниматься, как позор. Да, Чуе тоже всё нравится, оно и понятно. Тем не менее, личный барьер и факт нахождения в доме полной семьи препятствуют желаниям. Осаму уже проходил путь раскрепощения, осталось лишь Чуе его осилить. И ему упростит задачку внешняя выручка. Поступки значат больше, чем говорильня, все знают. Дать понять, что всё хорошо возможно одними объятиями. Чуя не останется без прилипания к нему этой ночью, пусть свыкнется. Осаму двигается к нему теснее, тянет на себя одеяло, укрывая себя с Чуей и потихоньку, чтобы не показаться собственническим маньяком, обнимает за талию, немного притянув к себе. Пыхтение в затылок рыжих волос у того не унимает остатки возгарания, поэтому прилетает не милая ответочка: — Уберись по-хорошему, — елозит Чуя глухо помыкивая. — В чем дело? Я просто обнимаю. Ни о чём не думай и засыпай. — Не смогу я так. Под майку мне ещё залезь, блин... — Я и не прочь залезть, если попросишь, — опускается рука охамевшего к низу живота Чуи и подцепляет ею майку. Кое-кому не следовало заражаться порнушным настроением. — Только попробуй, — чувствует Чуя издевающиеся прикосновения пальцев к мягкому участку, сперто дыша. Прекращать они не собираются, всё подбираясь выше. Отпугнуть бы, да вот истощение сил для этого тут как тут по совпадению. Возможно, нужно сдаться, наслаждаться стягивающимся узлом, требуя всё большего с каждым механическим толчком внутри... нет уж! Чуя соображает и силком поднимается, спихнув руку Осаму. Тот оттаскивает назад. — Тш, тш, тш, всё, ладно. Я же шучу. Будем спать, мой кусачий, родненький, блохастенький щеночек. — заматывает Осаму вновь в одеяло рыжего и с поцелуем в его голову укладывается сам, крепко прижимая к себе, дабы не убежал. Кокон из которого невозможно выйти, блять... но как в посмеивании Чуи слышится радостный окрас, Осаму тает. Снялось напряжение в хватке мгновенно. Неизвестно, что бы было со скумбрией, если бы он так красочно не спизданул о щеночке. Спас себя от побоев как минимум. Умеет так много трепаться ни о чём, что на душе теплее. — Доброй ночи, — успокаивающим голосом произносит заветное Осаму. — Спасибо за офигенный вечер. И доброй, блохастый, — любовно берёт руку Осаму Чуя и прижимает её к себе вплотную, удерживая на своём сердце. Осаму должен почувствовать всю любовь к нему, из-за которой оно продолжает жить, а не существовать. Прямо сказать пока что не удаётся. И Осаму принимает зашифрованный знак. Ценность этому неоспорима. "И я люблю тебя", — взаимно откликается в мыслях Осаму. Провалиться в страну ночных грёз, на удивление, Чуе даётся быстрее обычного. По всей видимости волшебная таблеточка подсобила. Таблеточка в виде глумящейся над ним рожи круглые сутки. Подловив этот шанс, Осаму находит в себе крайние силы встать и включает свой старый ночник для рыжика. Он помнит, что ему хреново спится в полной темноте. Сам же не попросит оставить толику света из-за гордости... глупыш.

***

На утро Чуя обнаружил себя одиноким в помятой постели (его рук дело, беспокойно вертится в то время, как Осаму намертво отлеживает единственный бок). Кто жаворонок с петардой в жопе, а кто заспанная сова и гадать не нужно... а возможно этот "жаворонок" искусственно был проектирован, чтобы поразить своими сюрпризами. И Чуя был прав в одном предположении. Осаму вновь подработал личной обслугой, на этот раз приготовив оладьи. Так называемый завтрак в постель. Ему бы стоило напомнить, что они не женатая парочка. А играть в них идея ещё абсурднее. Под трезвон зевающей скумбрии о процессе готовки блюда и драке с сёстрами, Чуя с ним на пару незаметно слупил стопку оладьев с джемом. Вкусно бы завтракать так постоянно. Рыжий подумывал и впрямь в шкаф прятаться, чтобы остаться у Уорнеров жить. Поспорив друг с другом, кто ангельски помалкивает вовремя сна, а кто дьявольски храпит, всем мешая (Осаму переговорили и он сдулся после подзатыльника), подарок гостеприимному хозяину дома был вручен. Чуя вовсе не позабыл о чем пекся весь вчерашний вечер для сохранения первозданного вида... ведь украшения хрупки. Из собранных заграницей белых и чёрных камней, которые привезли родители Чуи на одном отдыхе, он собрал строгий браслет, первостепенно обработав материал и проделав в них отверстия. Труд на него обошёлся несколькими днями, а терпение и того все потратилось. Невзирая на усилия, Чуя даже сказал между слов, что браслет можно не носить и хранить в укромном месте, дабы увернуться от родительских расспросов. Что и следовало ожидать, скумбрия с диким восторгом напялила на себя подарок и поклялась никогда не снимать, хвастаясь всем этой красотой. Он и не намекал на шутку о девчачьих закидонах, только напав с поцелуями. Когда-нибудь они доиграются с риском потерять друг друга. Заявится к ним посторонний и здравствуй койка в психбольнице. При прощании с Чуей успела объявиться миссис Уорнер, пожелав всего хорошего. Девочки же уехали с мистером Уорнером в магазин, потому что напросились. Прямо везение, что рыжий все обходит встречи с их отцом... к лучшему ли это или к худшему? Уговаривания Осаму проводить хотя бы наполовину не подействовали, поэтому Чуя отделался насильно длинным поцелуем прямо на улице. Что само собой сказалось на целости его конечностей. Осаму знатно избили и руками, и ногами, но он неистово доволен их совместному досугу. Простить все можно (тем более, когда даже нравится злость этой мелочи). Мисора страшилась взглянуть в окно, когда они шумели за входной дверью. Всевышний уберёг от вероятного приступа, это неплохо. Ей все думается, правильно ли она потакает их тесной связи... взяла и наврала супругу, что Чуя ушёл ещё вчера вечером вместе с гостями, чтобы не скандалить. Сам Осаму не знает о его неосведомленности. Мать и жена в одном флаконе так могут поступать? Для защиты семьи, наверное, очень и могут.

***

Великой державе нужны перемены. Раздача оружия по всем направлениям добром в конечном счёте не кончится. Свобода должна иметь границы. Более того, крайний ливень стал знаком и замкнул круг мыслей еле передвигающегося старика об этом. Пришла пора прикрыть его скромную лавочку с огнестрелом, деревянная постройка на соплях уже держится. Смердит плесенью да испражнениями. Не дотерев стекло до скрежета, старик заостряет взгляд на зашедшего по колокольчику молодого человека, облаченного в промокший светлый наряд. Ахнув, он хлестким движением руки достаёт из внутреннего кармана пиджака дамский платок и обтирает лицо с шеей. Встряхнувшись от прохладных капель, клиент шагает к витринам с полками для рассмотрения товара. "Иностранец... чую издалека. Хочется оттаскать за белокурую косу. Был бы мой отец жив, точно бы устроил шоу", — соболезнует владелец магазина, что редкое исключение. Не переносит он чужих, но будет соблюдать приличие. Закрыться не хочется по причине выбивания зубов. — Вам что-то подсказать? — дежурно подает голос старик, плетясь к озябшему молодому человеку. В его-то решения нежелательно влезать. Всем бы знать. Убивать рановато, поэтому он сдерживает раздражение, которое может перевоплатится в неконтролируемый спектр эмоций и оборачивается к встречному с улыбкой. — У меня есть своя подсказка, — делает паузу юноша, прислонив палец к виску, — Она здесь. — А, эм. Окей, как знаете, — без задержек увеличивает между ними расстояние старик, уйдя за кассу. Знал ведь, что открывать рот не нужно было. Из Англии сто процентов, там все такие ебанутые пижоны. Только отведя глаза, на стол старика громыхнула охотничья винтовка. Поранить же можно эту красотку, куда замахивается?! Ну и тип... что видится в эмоции на лице владельца заведения. — Мне ещё патронов... пожалуйста, — таращится незнакомец на старика в ожидании положенных действий, тотчас же обыскивая себя заранее на наличие денег. Совершает ли старик величайшую ошибку всей его жизни, но выполняет указания. Слово клиента – закон, особенно, когда касса изголодалась по свежей зелени. Влажные от пота рук патроны нечаянно посыпались по столу и продавец в спешке подбирает их, пока не укатились на пол. Единственный подводит, ускользая от поимки, но молодой человек ловит его в полете. Старик не болеет навязчивыми придумками, которые сводили бы его психику с ума, однако так и не отступает рвение сейчас же упёхать пить чай в кладовую... лишь бы не находиться наедине с этим типом. — С чего бы такому импозатному на вид молодому человеку в грозном костюме и с бабской косой на перевес хотеть на охоту? Ружье ведь для неё. Вопрос из любопытства, не более, — разболтался старик, парализируясь на месте. Казалось бы, формулировка грубая, подстать старшему поколению, которое часто напрашивается на сапог в глотке. Но сегодняшний посетитель особый случай в повседневности владельца заведения. Ему нет дела до старых задниц. Поспевшие фрукты – его интерес. Перевесив оружие через плечо и забрав себе все патроны, парень, похожий точно на Златовласку из сказки, уходит. Но напоследок он всё же оглядывается и выражается изощрённо: — Мой любимый отдых: убивать оленёнка, а затем его родителя. Знаете почему так? — на вопрос поступило молчание, как и должно быть ради пущего эффекта устрашения, чем сытится юноша. — Оленёнок не выживет без родителя, поэтому он и первая, неизбежная жертва. — он приподнимает шляпу, сверкнув почти прозрачными глазами. — Хорошего Вам вечера. Задачка на повестке дня злостного маяньяка — выяснить график школьных мероприятий, где присутствуют ученики с их дорогими родителями. Феерия не так забавна без полного состава семьи. Жаль только, что его братик будет без неё по его инициативе... а может, и не жаль.