21 guns

Что Мисоре Цусима, что Мисоре Уорнер знакомы неизбежные для нее сопротивления, как никому иному. Но при них хороши и уловки, потакающие правоте соперника, дабы пустить на время пыль в глаза ради пути к победе. Мисора давным-давно научилась справляться с трудностями этой выверенной схемой. Как бы то ни было... когда речь касается защиты своих детей из-за колоссальной несправедливости, обрушивающейся на них с пока что несоразмерной мощью, Мисора идёт напрямик в атаку, не оставляя напускных надежд на послушание: — Ты не шутишь? Верить на слова этому рядовому прислуге насчёт ориентации нашего сына? — не жалея унижения класса ниже их, произносит она с негодованием. В этом из ряда вон случая она желает забросаться оскорблениями. — Очевидная же попытка шантажа с запугиванием. И какое он имел право следить за Осаму и пытаться фотографировать его с другом?! Это возмутительно и достойно вышвыривания за порог с позором! Узнай мистер Уорнер о противоестественных отношениях своего сына, скорее всего, на вышвыривание пошёл бы он. И даже так отмыться от греха не вышло бы. "Нет, — одергивает себя мужчина от низости последнего подонка, который таким образом не может являться родителем, — здесь нужны другие методы воспитания". Но более ли они гуманны? Вопрос открытый. Мисора напротив хочет через стол дотронуться руки мужа, взъевшегося на смутные подробности об Осаму, а он же выпаливает: — Этого друга я и в глаза не видел. И смущал этим все время. Он вообще кто? Из какой семьи? Если она взялась из северо-западного района, я его кишки самолично наматаю на кулак. Мисора отнимает руку и идёт в очередную атаку: — Не говори ерунду! Я бы ему сама не позволила общаться с такими... и чёрными, ты знаешь. Чуя тем более белый. — Замечательно, мне уже спокойнее! — притворно говорит мужчина, всплескивая руками и тут же приземляется обратно на стул, принимая напряжённый до грани вид. — Боже, ничего не может быть ужаснее, чем голубой сын... Ни убийца, ни насильник, ни садист... а гей. Мисора не впервые слышит подобные речи, и она до сих пор не в силах принять их правоту. Более умалчивать несогласие она отказывается и принимает возможный нокаут: — Что... с того, если так оно и есть? — невзирая на ущемление всех ценностей мужа, чувствоваемые Мисорой, она не перестает развивать мысль, — мы ведь оба знаем на себе, что это, когда все против твоей любви, но ты не отступаешь, потому что знаешь, что её невозможно отнять, растоптать... — Не смей сравнивать наши невзгоды из-за расовых предрассудков с этой болезнью! — с нарастающим гневом ударяет мужчина кулаком по столу, отчего Мисора вздрагивает, опускает глаза и жмурится. — Неужели из-за твоего любимого пидора-дяди ты имеешь такое мнение? Как бы то ни было, я не позволю, в случае чего, этой херне расползаться по Осаму, если он вдруг унаследовал её по твоей линии! Оскорбление родной семьи — перебор для Мисоры. Она вскакивает и с поблескивающими слезами ответно плюётся ядом на повышенных тонах: — Не говори так о нём! Он был добропорядочным, простым человеком! Все, кроме него, виноваты в его самоубийстве! Чего я никому и никогда не прощу! И я не позволю случиться с Осаму то же! Будет надо им обоим, хоть благословлю их союз, лишь бы мой сын был счастлив! Фраза незамедлительно заставляет саму Мисору закрыть рот рукой, боязливо глядя мужа. Получается весьма многозначительная эмоция, от которой происходит и эмоция мужчины: шок, а затем зверство, видимое во взгляде. Словно им обоим жизнь дарит пощечины, но с различной силой... что все равно ощущается одинаковой. — Что... ты сказала? Он не ударит своего самого любимого человека всей жизни. А вот любимого сына руки так и тянутся. В единочасье раздаётся шум у входной двери, и мужчина, без суеты, напрямую рвётся к возвратившемуся сыну. — Не трогай его, не надо, умоляю! — ломким голосом призывает Мисора, следуя за мужем. Она моргает, и Осаму уже оказывается на полу. Кадры сменяются, как при быстром экшене в фильме. После долгих, горьких для Мисоры матов, мужчина переходит к главному: — Это правда?! Твой член трется о другие члены?! Отвечай! Ему думается, что он причиняет боль одному Осаму, но совсем не учитывает, какая у него мать — сердобольная и болезненно любящая. Мисора хочет прикрыть Осаму собой и уже порывается к нему с трясущимися руками, как тот не своим голосом хрипит: — Если я гей, то ты самый лучший на свете папа, полагаю... Его едва различимый юмор приструняют резким хватом за шиворот и насильным поднятием на ноги. Осаму с ударом прислоняют к двери, будто мечтая сломать ему позвоночник. Мисора берётся за руки разъяренного мужа и пытается, как может, его оттащить. — Перестаньте оба! Девочки наверху не то должны слышать, имейте совесть и уважение! — припоминает женщина маленьких членов семьи, рассчитывая, что хотя бы это поможет остановить разборки в этой уличной манере. — Ты у меня в психушку ляжешь, понял?! Давно пора! Ещё в детстве тебя надо было туда поместить! Гляди, и выросло бы что-то стоящее, — придавливает к двери Осаму с каждым жестоким, отвратным словом мужчина, напрочь отметая замечания Мисоры. — Возможно, — наполняется неприподъемным весом голос Осаму так, что тьма в нем начинает преобладать. Парень автоматически не держится в страхе за руки отца, отдавая право делать с ним, что вздумается. Но ему не подавить его морально. — Но к чему здесь песнопения о гействе, не пойму? — Мама, чувствую, кое-что интересное знает о твоих похождениях с тем другом. Ну, попробуй заставить меня поверить в обратное. Начнёшь притворяться, как ты любишь? — устраивает отец проверку на прочность Осаму, и тот её проваливает, что становится явным. Доверия между Мисорой и Осаму словно и в помине не было: Осаму косится на неё с расплывчатой эмоцией — не то о врезавшем в сердце предательстве, не то о великом разочаровании. Незачем гадать. Есть и первое, и второе, помноженное троекратно, что отдаляет уже в этот миг родных людей. Когда-то родных. Что же Мисора наделала... в попытках уберечь своего сына она собственноручно сдала его, ныне позволяя ему изойтись одинокостью, грозно и неожиданно внедряющейся в него. Теперь Мисору принуждает сама жизнь лицезреть итог её ошибки: презрение родного ребёнка, которое не сломишь банальными инструментами. Однако нужно пробовать каждый. Мисора уж собирается импровизировать выход из ссоры, как со стороны лестницы доносится испуганный голос одной из близняшек: — Пап... почему ты обижаешь Осаму? У него кровь, ему больно. Леа берет за руку Лару, зазвучавшую первой, и сжато продолжает: — Нельзя ведь драться... вы сами говорили. Напряжённо отпуская Осаму, глава семейства набирает в лёгкие воздух и командует: — Идите на улицу, девочки. Погуляйте возле дома. С вашим братом все в порядке, просто нам нужно ещё серьёзно поговорить с ним, потому что он... — заедает у него на языке, и он оглядывается на распиливающего его взглядом Осаму. Сегодня они все лягут очень поздно, — он ослушался нашего одного уговора. Ну, ступайте. Почти сразу после исчезновения девочек и закрытия двери обратно, Осаму находит нужный момент и убегает от родителей наверх по лестнице. Забегая в ванную комнату, он запирается, сбрасывает кофту и на ватных ногах садится на пол, придерживаясь за раковину. Это единственное место, которое так легко не отопрешь. Хотя лучше бы он сиганул с окна и ушёл к Чуе... с переломами, без, плевать! Осаму будто претерпевает лихорадочное исступление. Он думал, что стерпит нападки отца с обвинениями, наврет, скажет, что все это ложь, но все усердие было напрасно. Ему не хочется видеть маму. Теперь он злится... нет, ненависть овладевает им. Когда она все поняла? Сколько молчала? "Да неважно... терпеть их не могу!", — резко делает вывод Осаму о родителях и трогает свою челюсть и щеку, которые бесперебойно ноют от боли. Когда парень ловит слухом тихий стук в свою дверь, он по инерции сильнее жмется к углу и делает короткие вдохи. Глупости, но суть Осаму рассчитывает, что его здесь не распознают и отстанут, если притвориться мертвым. Что ему теперь делать?.. — Осаму, — роботизированно, без прежней теплоты, обращается за дверью мама, — прими душ, умойся и иди в свою комнату. Нет смысла там сидеть... пожалуйста, — меняется на слезливость ее тон. — Не пугай нас только, Осаму, не натвори чего. Уже достаточно... тебе всего. Резаться, топиться Осаму и не думает. По крайней мере, не дошёл до этой мысли раньше мамы. Но его начинает накатывать. Его тело скомкивается в само себя, ногти свирепо впиваются в кожу рук и влажность на глазах ослепляет. Ему никогда не быть полноценным, да? Непонятно, сколько времени прошло. Мир превратился для Осаму в сущий сюр, не имеющий чёткого начала и конца. Он выходит из ванны и разбитым взглядом проводит по своей комнате. Для него все кончено... родители посадят на домашний арест, найдут целую службу по спасению душевнобольных, подключат всевозможных врачей и будут его от всего лечить, повязав ремнями. Лечить от любви к Чуе в первую очередь. Не успевает Осаму вновь наделать себе болячек на руках своими ногтями, как слышит на улице визг мамы. — Господи, вызывай скорую!!! Быстрее! Говори, что сбили ребенка!! Леа, держись! Господи, да что же это такое! Наступили тёмные времена?

***

Чуя особо не горячился, когда после долгой прогулки к башне домашний телефон Осаму на следующий день не отвечал. Уехали куда, может. Но признаться, из-за этого, новость мисс Бэннет про следящего за ними водителя стала уже не проходной информацией. Она возымела какой-то вес, и у Чуи назло развились навязчивые мысли. На второй день он получил ответ на свой звонок. Однако злой рок настиг: как только Чуя подал голос, трубку сбросили. Ни слова, ни даже звука. Тогда не осталось сомнений начинать паниковать. Сегодня третий день, как происходит тоже самое. В духе Осаму так прикалываться, но Чуя лучше побудет ведущимся простофилей, чем будет гадать, хорошо ли все с этим чертякой, или он попал в беду, из которой надо вытаскивать. Большей уверенности в решении притащить свою тушу на порог семьи Осаму прибавит наставление своей любимой соседки. Поэтому Чуя неподвижно сидит на шёлковом диване в трейлере Мисс Бэннет и следит за её неслабыми потугами сформулировать хоть что-то. "Значит, она хочет послать меня с этой идеей, — категорично думает Чуя и видит, как какой-то белоснежный, пушистый комочек запрыгивает к нему на колени. — А говорила, что кошек не любит..." Раздумья приводят мисс Бэннет к громогласному чиху, и он срабатывает для неё как сигнал начать наконец отвечать на запрос: — Пришёл ко мне, растребушил своим дружком, и я должна помогать! Мисс Бэннет — то, мисс Бэннет — сё... — проговаривает женщина нелепое вступление, помешивая чай в заварнике для них обоих, несмотря на то, что уже знает, что Чуя вот-вот убежит от нее. Как и всегда за последнее время. — Я мамка тебе, что ли? Подтверждение этому мисс Бэннет находит в реакции Чуи, плещущей беззащитностью и грустью. Ну конечно ему нужен взрослый, любящий его человек, что поможет хоть чем-то. Все его возраста имеют право на это, а он чем хуже? Мисс Бэннет и не отклоняется от этого немого требования, но ей все же неловко. — Послушай... — берет она горячую кружку и осторожно подсовывает её Чуе. Он слепо принимает, больше сосредоточившись на её наступившем серьёзном тоне, — его могли наказать за что-то, предположим. Даже если из-за тебя. Ну, просто пережди. Что же ты так измываешься над собой? — Мне совестно... — выкручивается Чуя и выдаёт это, а не чувства к "своему дружку". — И я беспокоюсь. Разве я, как друг, не могу? — Безусловно можешь, — мисс Бэннет подкладывает конфеты к чаю Чуе, словно это важнее разговоров. — Как ты его любишь, однако. Усмехнувшись, Чуя смотрит в нечеткое отражение себя в чайном отваре. — Вас люблю сильнее, мисс Бэннет. Мимике женщины можно позавидовать: она таращится на Чую одним глазом, приподняв брови и скривив в полоску губы. Ничего в жизни она страннее не слышала? Или... — Подхалим. Ну уж молодые будут поприятнее сморщившихся, старых лимонов, не городи фигню, — гордо и непоколибимо отчеканивает женщина и берет слоняющуюся по трейлеру кошку, которая все разносит пух и этим раздражает. — Шуруй ты все-таки к своему метису... грустно же тебе. Пусть к тому же знает, кого надо ценить и оберегать! Это и нужно было Чуе: обычный толчок к уже принятому решению. И мисс Бэннет поняла. Её невозможно не любить. На выходе она вставляет нелестную фразу, которая разбивает в дребезги представления Чуи о её слепости: — Но ты тоже не наглей. Не толкай его от себя на пороге своей хибары, когда тебя всего лишь хотят поцеловать. Так и разобьёт голову мальчишка. Будешь же потом хныкать и плакаться мне в плечо, а мне это не сдалось! Чуя дослушивает и с покрасневшими ушами вылетает из трейлера соседки. Потом разберётся с ужасным раскрытием его тайной жизни пидора. Ржала, наверное, каждый раз, видя описанную ей картинку... замена телевизора прям. Ноги Чуи ему спасибо не скажут и в отместку откажут за выбор добирания до района своего ненаглядного пешком. На транспорт не успел, разговорился с мисс Бэннет... проворонил, теперь и расхлебывает. Однако любую романтичную натуру расперло бы от восторга: через метания, физические недуги, несмотря ни на что, направляться к возлюбленному, не имея и выбора поступить по-другому. А Чуя и не жалуется, повелеваясь всему, только не здравому смыслу. Американские частные дома любят обходиться без заборов, что для Чуи несомненный плюс, чтобы украдкой зайти на нужную ему территорию. Сейчас размеренно наступает конец дня, поэтому он молится, чтобы никто из семьи Осаму не вздумал открыть жалюзи бокового окна... а то в ход пойдёт не предложение чаепития, а предложение пули в лоб. Цикады в траве, напевая, оповещают о наступлении темноты, и Чуя, не придумывая ничего умнее, заглушенно подзывает под окном Осаму: — Осаму! — просматривает он обстановку вокруг, как диверсант. — Осаму!! — снова делает это Чуя, к которому начало приходить осознание, что его толком не услышат. "Пришёл черёд расплаты", — утверждает про себя Чуя, но ни капли не посмеиваясь, как могло бы быть. Если его просто решили высмеять непонятными игрищами в угадайку: "почему же я пропал?", то Осаму придёт конец. Фееричный конец. Чуя берет мелкие камни с земли и по одному забрасывает в верхнее окно Осаму. Он точно знает, что это его и ничье больше. Выходит три попадания из пяти. Куда ловчее, чем Осаму с теми его кривыми доёбами к трейлеру тогда. Его, считай, ещё щедят. Чуя ждёт. Забрасывать все имеющиеся камни вокруг дома — не очень прилично. К тому же не хочется схлопотать чьё-то стороннее замечание, чем можно в итоге попасться. Ни малейших шевелений. От затянувшейся гробовой тишины Чуе все хуже, из-за чего даже пропадает часть гнева на Осаму. А вдруг его там больше нет? А вдруг он с семьёй уехал навсегда из города? А вдруг они больше никогда не увидятся? Чуя сжимает майку у груди, предвидя немую панику. Она раздувается пузырем, что будто тотчас же поглодит сполна Чую. Но все схлопывается, как слышится посторонний звук вне шептаний нагнетающих мыслей. Он доносится сверху. Шустро открывая пока что не заколоченное досками окно (отец Осаму не успел дойти до крайностей), Осаму вдохновленно смотрит вниз. Достаточно одного Чуи, чтобы мир вернул прежние краски. Осаму вглядывается в него с какой-то неистовой тягой, из-за которой кажется, что вывалится из окна. Наверное, банально хочется обнять его; удостовериться, что не лишился ценного. — Чуя... — слабо произносит Осаму больше себе под нос. Последние события поизмывались и над его голосом в том числе. Слабость завладела им. — Я ждал тебя... — старается говорить он громче воспрявшему из печали, судя по взгляду, Чуе. — Будешь раздавать одни кнуты без пряников по причине моей пропажи, наверное... Даже по едва слышимым обрывкам тусклых, вялых фраз, Чуя понимает Осаму. Похоже, что и они не были обязательными. Он бы и без того, по его помятому, полумертвому виду догнал, что над ним нависло чернейшее облако, которому поспособствовал кто-то извне. Однозначно. Сам бы не завернулся, в отличие от Чуи. Этим они и отличаются. Чуя делает неосознанные, короткие шажки вперёд, не отводя пристального взгляда от Осаму. Ему ли взлететь к нему, или тот сиганет вниз? — Ты объяснишь мне... все это? — возмущенно изображает невидимый груз на руках Чуя, расставляя их и потрясывая. Претерпевая неудобства с расстоянием, Осаму напрягает свои голосовые связки и следом улавливает ушами возню позади него, что замечает Чуя. Ну неужели уже в эту секунду придётся убегать? Осаму возвращается к Чуе, высовывая свою морду обратно в окно и шепчет ещё тише: — Я напишу. — Че? "Ну куда он, блять, упер...", — негодует Чуя, съеживаясь по причине понижающегося градуса на улице. Будь Осаму рядом, дал бы согреться... Но остаётся играться в шекспировском спектакле! Проходит ещё несколько мгновений, и Осаму оказывается в области зрения с чем-то в руке. Это... бейсбольный мяч? А в нём какая-то бумажка. — Лови послание, — готовится Осаму к броску без напряга прямо вниз, по линейной траектории, и отпускает мяч. Ошалевший Чуя ловит его с первого раза и подрагивающими пальцами вскрывает прицепленное письмо. Позаботился, чтобы из-за их писков не отхватили взбучку... блеск. Корявый почерк торопливого Осаму ещё блестяще. "Ты не поверишь. Мама знала о нас. И отец все узнал. Я как мог пытался прикидываться другим, но вся ситуация пошла против меня. Не знаю, что теперь будет в отношениях с ними, с девочками... с тобой. И недавно, твою мать, попала под колеса Леа, когда она и Лара гуляли возле дома. Кроме перелома руки с Леей все хорошо. Прости меня, что не отвечал на звонки. Родители запретили, как бы я не хотел обхитрить. Мне жаль. За все". Дай Осаму больше времени, он бы расписал свои эмоции в мельчайших подробностях. А Чуя же, не усердствуя, видит в написанном ненависть, боль и непринятие. В конце лист почти что порван, оставляя недосказанность нажатым со всей дури графитом. Недосказанность будет целесообразным восполнить с Чуей, в тесной близости. Расстояние ни к чему. И Чуя не даст ему не меняться. Не произнося ни слова, он грубо выбрасывает назад себя листок и начинает беситься, что выражается в его хаотичных телодвижениях. Чуя подтверждает свое безрассудство, но его и не остановить. Он намерен залезть к Осаму, забраться к нему в дом, как настоящий взламыватель замков, соорудить любительскую лестницу из говна и палок, да что угодно, хоть бы оказаться с ним рядом и просто утешить! Он не дотянет до завтрашнего дня, зная об этом трешовом происшествии! А что это завтрашнее? Какая разница, если Осаму и так возможно уже не выпустят на волю и нахрен увезут отсюда, не дав больше свидеться! Чуя, так и не отыскивая какую-то лазейку, что снаружи, что в мозгах, бьёт кулаком в стену дома и презирает проступившие слезы на глазах. Корочка с кровью на костяшках оказываются страшнее по количеству, чем по ощущениям; внутренний надлом покрывает собой всё. Ну почему все как с поводков сорвались и раскрывают их отношения? Они были самой аккуратностью. Видимо, их не любит сама жизнь и хочет избавиться от их союза. — Чуя... — подзывает его бессильно Осаму, не имея понятия, что ещё выпытывать из себя. Это ли не манна небесная? Он вспоминает, что окно на кухне первого этажа всегда чуть приоткрыто. Почему бы не... он растворяет в себе образ мученика и торжественно наталкивает на это же Чую, забывая о регулировке звука: — Чуя! Обойди дом к другой стороне, я сейчас выйду. Заявление почти срывает крышу Чуе. Он срочно исполняет маневр, как было приказано, и шустрее Осаму становится у окна. Приоткрыто. Может, ему самому влезть? Не выйдет без шума... баночки, скляночки мешаются, выстроившись в ряд. Чуя не успевает опомниться, как вдруг бесшумно появляется Осаму в пижаме, но с предусмотренным бомбером, накинутым на себя. — Ну здравствуй, мой принц. Хотел меня вызволить? А я сам к тебе приду, — приободренно и с усмешкой говорит Осаму, попутно прочищая себе путь к свободе. Чуя с нетерпением жаждет примкнуть к нему, взять за руку, увести к себе, запереться в трейлере и никогда не выходить вдвоем. Мир не для них, ну и пусть подавится в ответ! Однако, к сожалению, Чуя не родился со вселенским эгоизмом... Осаму аккуратно и с поддержкой Чуи выпрыгивает из окна, из-за высоты которого ноги чуть подкашиваются, но все обходится. Отбивающие один ритм сердца объединяются объятием и приходит некоторое умиротворение. Чуя засовывает руки под растегнутый бомбер, а Осаму чувствует даже через пижамную майку, что руки того, вероятно, сравнимы с льдами Антарктиды. Попереться к ночи в майке... пришел бы ещё в плавках. Осаму снимает с себя бомбер и накидывает на Чую, следом застегивая пуговицы. — Поцелуями бы согрел, а не своей козлиной шку... — обрывают оскорбление Чуей одежды бывшей баскетбольной команды желаемым. Они прилипают к стене дома, страстно и глубоко впиваясь друг другу в губы. Забавно, что Осаму как-то прямо высказывал эту свою фантазию Чуе и вот, она воплотилась. Лишь жаль, что при таких скверных обстоятельствах. Чуя бы также, взаимно и с напором, продолжал тиснуться с Осаму до проростания в саму стену, но его распахнутые на миг глаза и рука нехотя требуют отставить это. — Стой. Что у тебя с челюстью? — гладит он её, вглядываясь в выделяющееся даже в темени пятно, которое моментами переливается в светло-зеленый при лунном свете. — Отцовская любовь, — бездумно посмеивается Осаму, а Чуя проникается сожалением. Как он смеет так пренебрегать нормальными человеческими эмоциями? — Я согрелся, теперь отпусти, — не дожидаясь реакции, Чуя самостоятельно выбирается из под ловушки Осаму, чему тот обижается, но не подаёт виду. Толком не обернувшись, Осаму прислоняют спиной к стене родные, потеплевшие руки. Они перемещаются на лицо Осаму, и Чуя безлико произносит: — Он тебя ударил... — как не держись скалой, у Чуи в грусти мягчает подноготная, — это был один раз? Осаму отнимает себя у рук Чуи и вопросительно усмехается: — А что, если сотый? Первое, что ты сделаешь: подерешься с моим отцом или попросишь у меня руку и сердце? Ох, мама будет крайне счастлива и закажет камелии из самой Японии! — Ты сбрендил? Очнись, скумбрия пустоголовая, — даёт в раздражении Чуя слабую пощёчину смеющемуся без умолку и наблюдает за тем же самым. Будто на Осаму ничто не действует, что побуждает к беспокойствию. — Кому я говорю?! В том и суть, что никому. Осаму не слышит и тогда, когда Чуя опускает его по стене на землю и щипает его руку. — Ты стал гусем? Или курицей? Кстати, знал, что они, предположительно, родственники динозавров? Я был в таком шоке и сразу подумал: а может и мой папочка тоже? Он тот ещё петух. — Захлопни пасть! — рычит Чуя, психует и в бессилии отходит от Осаму. Он ошибочно думает, что тот собирается уйти. В Осаму щёлкает переключатель: смех сменяется на обратное упадничество, и Чуя внимает его настоящую плаксивость и содрогания. — Нет, нет, нет, не уходи, останься! Ты мне нужен! — перебирается на колени Осаму, привстает на секунду и сразу падает обратно. Рука и не может потянуться к Чуе из-за недостатков сил, отчего Осаму чувствует себя куда большим немощем. — Я не выживу, я не смогу... пожалуйста, Чуя... Чуя... не уходи... останься, Чуя... я умираю... я больше не буду смеяться, только останься! На "умираю" все механизмы, винтики Чуи перестают исполнять прежнюю работу, полностью подводя. Он в состоянии аффекта оборачивается к Осаму. — Я не... Чья-то входная дверь кротко открывается. Допизделись оба. Чуя, чуть ли не прыжком с группировкой, возвращается к Осаму и на коленях отползает с ним насильно к стене дома, прикрывая ему рот. Чуя осторожно осматривается. Да, кто-то на противоположной стороне улицы решил узнать, кто же шумит ночью, по всей видимости. Дверь захлопывается обратно. Выдыхая, Чуя обращается ошарашенным взглядом к Осаму, не похожего на самого себя: поменявшегося мгновенно из-за его срыва на ссаную тряпку. Чуя кривится про себя этой лицемерной смене, но... — Осаму, что с тобой?.. — Чуя всматривается в отдаленные отсюда глаза Осаму, въедающиеся в землю, и поднеся свое лицо к нему снизу, аккуратно берётся за подбородок и поднимает голову. — Я никуда не уйду, ни за что. Скажи, что такое. Я рядом, слышишь меня? Нерешительность выступает затвором в потаенной стороне Осаму, затмевая собой путь к потоку откровения. Когда Чуя первый прижимает его к себе, приобнимая за голову и ткнувшись в нее с тёплым дыханием, Осаму выманивает наружу груду глубокой обиды, выражаемой в слезах. Наступает то, что Чуя сильнее всего ждал: настоящие эмоции Осаму. Он и рад, что они показывают себя, несмотря на их отрицательную силу. — Ты молодец, — странно хвалит Чуя, но они оба понимают, что это куда кстати. Чуя все подтирает его слезы с щек, думая, что если прекратить, то замерзнет. — Лишь не переусердствуй. На одной молчаливо-тактильной поддержке далеко не уедешь. Последствия становятся видными: Осаму не может остановиться, так же безостановочно издавая всхлипы и притупленные приступы плача навзрыд. — Всё, запрещаю распускать нюни. Ты должен дать мне понять в словах, от чего тебе так плохо, — строго напирает Чуя, а Осаму неожиданно прекращает. — Ну?.. Из Осаму выходит та самая правда, которая ещё с давних времен связана с травмой: — Отец... — прорывается из него кашель, — сказал, что м-мне следовало лечь в психушку ещё в детстве... вероятно, даже там я бы вырос нормальнее, чем сейчас... я неполноценное отребье, Чуя. — Это ещё откуда взялось? — отрезает неровно Чуя и застревает в сказанном Осаму. Неужели он чего-то не знает? — Давай так: меня бы, разрешающим слюнявить твой же бомбер, здесь и подавно не было бы, если бы вышесказанное было правдой. Ты балда, да, но нормальная балда. Про какое-то отребье и думать забудь. Накрутил себе говна мешок... Чуя такое же, да и хуже, невразумительное существо, отклоняющееся от норм. Но гляди на Осаму сработает поддержка, пока он в подвешенном состоянии. Да, в какой-то мере жестоко надеяться, что маленькая ложь подействует, однако Осаму пора бы отдохнуть от бесперебойных нападок. Чуя, все-таки, хочет для него одного счастья. — Я хочу сбежать. С тобой. Далеко. Туда, где не будут нас преследовать прошлое, непринятие, тоска и разочарования... — думает о маме Осаму и стискивает зубы. — У нас была бы своя семья... не хочу себе такую, которая у меня сейчас. — Эй. Все было относительно неплохо до крайностей, — грозно не соглашается Чуя из-за своих сложившихся обстоятельствами взглядов. — Родную семью надо ценить... пока... стало не слишком поздно до этого осознания. А с твоими родителями сейчас всего лишь конфликтный период, так что не руби с плеча, — наставляет уверенно Чуя, глядя куда-то вдаль. — Они любят тебя. Не любили бы — кинули. А сестры твои... вообще крутые. Я о таких только мечтать могу. Их уж точно ни в чем не вини. Медленно вылезая из плена Чуи, Осаму проводит по нему вымотавшимися, красными, опухшими глазами с проникновенным пониманием. — Конечно. Ты прав... но ты ведь тоже моя семья? — встречается Осаму своими пальцами в траве с пальцами Чуи, не меняя меланхоличность на заоблачную окрыленность, но передавая настоящую любовь. Что это: настоящая любовь? Это не объяснить. Возможно и туфта, выдуманная людьми. Чуя просто усмехается, думая, что холодно ему уже никогда не будет. Ни в одном, ни другом смысле. — А у меня есть выбор? — отвечает Чуя, лелейно глядя на Осаму. В жизни он не произносил эту фразу с таким тоном и непривычным значением. Экзотика. — Давай вставать. Засиделись. Чуя по своей инициативе придерживает Осаму, чему тот благодарен. Как в воду глядел — мог упасть после морального истощения. Прикладывая руку к щеке уставшего Осаму, который не может и выдавить намёк на улыбку, Чуя взволнованно интересуется: — Тебе хотя бы чуть-чуть полегчало? Иначе заберу к себе вопреки ударам ракет по моему трейлеру, — вкладывает долю шутки в слова Чуя, но Осаму никак не принудишь реагировать, посему у того нагоняется печаль, с которой сразу старается бороться. — Хочу этого... в смысле не удары ракет по трейлеру, — хмыкает Осаму, чем-то напоминая усмешку, из-за чего Чуе радостнее. — Мне лучше, не переживай. Принимая обвивающие тёплые руки Осаму вокруг своей талии, уже Чуя жмется к нему. У них все поочерёдно, как и надо. — Что дальше, — проговаривает с комом в горле Чуя, — будет с тобой и... с нами? — Я не знаю, Чуя... не знаю, — равнодушно говорит Осаму, а сам показывает свой страх отпускать Чую, крепче обнимая. Они оба мысленно уже приготавливались к неизбежному расставанию по окончанию школы. И оба предполагали, что будет тяжко, но временно. Теперь, когда их тайна вскрылась... на будущее опускается непроглядный туман. Ради Осаму Чуя сдержит слезы ещё ненадолго. — Не будем вешать нос, — отмахивается он и с озорством зыркает на Осаму, приподнимая уголки губ и отстраняет от себя, держа его за руки. — Сейчас важнее твоё здоровье и здоровье Леи. Я бы ей с радостью нарисовал что-нибудь на гипсе... передашь ей тогда просто пожелания о выздоровлении от меня? Осаму даёт обещание вялым угуканьем. Вспоминая о бомбере, Чуя начинает его растегивать, чтобы отдать ему, подмерзающему, обратно, но Осаму резко останавливает: — Тебе нужнее, оставь на себе. До дома ещё идти... перцовый балончик с собой? Чуя демонстрирует его, вытащив из кармана так, словно если бы он его рекламировал. Осаму одобрительно кивает и выдыхает. — Всегда наготове обороняться. — Я знаю... становится ещё холоднее. Нужно расходиться, — Осаму приближается к Чуе одним шагом, целует в лоб и сразу же в губы, не делая поцелуй долгим. Заторможенно, Чуя смотрит то на Осаму, то на дорогу и уже шагая от дома, финально тараторит: — Мы увидимся... — что-то в нём торкает и заставляет замолчать продолжение. И правильно. Потом сам Осаму увидит, что к нему, через входную дверь, приперлись с презентом для сестры. Лучше ему заранее не знать задумку, чтобы не отговаривал. — Что ты сказал? — Мы обязательно увидимся, — утверждает конечно Чуя, отворачивается к дороге и снова что-то торкает. Он останавливает свои ноги. Бежит. Бежит обратно к Осаму и почти что запрыгивает на него с разбегу, свисая и обнимая за шею. Неясное диктует слепиться телом и душой, ощутив самую сильную между ними связь, которая не может быть обманчивой. Ночной небосвод преклоняется перед ними, расцветая красками звёзд. Кажется, что это для триумфа. Он и проник в чувства Чуи, заставив не исчезать. Но они все равно исчезают. Друг перед другом. Нужно ли было исправить "пока" на "прощай"? Нет. Чуя начнёт ненавидеть это слово. Навсегда.

***

Детям ведь нравятся поделки? А всем девочкам нравится розовый? А раскладные сюрпризы с надписями и рисунками? Хорош ли этот тигренок сбоку? Неумолкающие уточнения в Чуе сподвигают порвать новую попытку подарка для попавшей в больницу Леи. Должно же компенсироваться неимение денег рукодельничеством! А у Чуи и это не получается. Его прокляли? Да кажется, что и его, и Осаму, и всех, кто вокруг... Чуя из-за всех настигших ненастий стал более дерганным и разучившимся держать что-то в руках. И фигурально, и прямо. Вероятнее всего, поэтому никак не может сдружиться с поделкой... или мерещится? — Да что за срань господня! — выругивается Чуя, ломает карандаш и чувствует слезу на щеке. Градус бешенства превышает температуру сорок. Трейлер обвален килограммами открыток-раскладушек. Чуя выдавливает из себя последнюю каплю и теперь, нужно отобрать идеальную. Он копается в них, следом размышляя, как дорог ему Осаму, что ради его сестры готов на подвиги. Чуя признаётся себе, что не будь Леа родней Осаму — навряд ли стал заморачиваться для какой-то девочки. Отнюдь. Хоть обе близняшки сами по себе хороши. И чем-то превосходят Осаму. — А он бы сделал что-нибудь такое, будь у меня братья или сестры? — вслух застает себя же врасплох вопросом Чуя, приостанавливая поиски. — Навряд ли. Но... мы же разные, все же. Это нормально, да, конечно... Чуя зачастил болтать сам с собой. Ему это во многом помогает. Мыслить и чувствовать становится менее сложной задачей. Он сравнивает две попавшихся неплохих кандидата на роль подарка, просматривает, сравнивает и окончательно выбирает самую нейтральную: минимум блесток, больше выскакивающих животных и мотивационные речи по делу. Осталось выдумать речь для отца Осаму, если вдруг он откроет дверь первым... да, Чуя самоотверженный и отбитый. Но он не боится его так же, как боится расстаться с Осаму навеки. Это погубит Чую. Он до конца и не может представить, что с ним будет, если это произойдёт. Но Чуя стойко выдерживает стальную броню, не позволяя эмоциям завладеть им досконально. Только один из них может побыть уязвимым. Оправданнее в случившемся Осаму. А роль того, на кого можно опереться, будет исполнять Чуя. Они справятся. Через день после трогательной встречи с Осаму, Чуя спозаранку направляется в дом Уорнеров, таща с собой сделанное своими руками поделку для Леи. Должна оценить. Весь день на неё Чуя потратил! И на не одну... остальные раздал соседским детям. Жалко их выбрасывать на уничтожение непотушенной сигаретой мисс Бэннет. Есть вероятность того, что в будний день, в пекущий полдень, кого-то из старших Уорнеров дома не будет? Что-то Чуе подсказывает, что удача развернётся к нему задом. Ну... дубль два. Чуя встряхивается от дрожи, сглатывает застрявшую слюну, показательно выдыхает и подносит кулак к двери. Она без него открывается и у него, по ощущениям, отмирают клетки мозга. Глава семейства уставился на него. — Ты кто? Курьер? Газетчик? — спешно гадает мистер Уорнер, глядя на часы. Чуя и не знает, какой образ отыграть: рядового молокососа из обслуживания, чтобы сохраниться, или опасного парня его сына, которого и собирался, но с прижатым горлом, лёжа на асфальте. Даже и удивительно, что его и не знают все Уорнеры налицо. — Чуя?.. — отзывается неловко миссис Уорнер позади мужа, нечаянно замечая парня. — А? — чутка не соображает мистер Уорнер и повторно оглядывает Чую. Вот и приходит озарение, что подмечает Чуя, растворившегося в замешательстве. — Ты... — Мистер Уорнер! Вышло недоразумение, которое я считаю окорбительным. Для меня и Осаму, — чётко отчеканивает с солдатской выправкой Чуя, не распыляя свою боязнь. — И сегодня я пришёл не к нему, а чтобы отдать этот подарок, — показывает для чистоты картины он поделку, — Леи, которая сейчас в больнице. Да, я знаю об этом. Она тоже мой друг, и я её этим хочу порадовать. Мистер Уорнер... — перехватывает он для обновления лёгких воздух, совершая приостановку и думая, что его сейчас не станет, — мы с Осаму друзья. Клянусь вам своими покойными родителями! — бездумно и безжалостно приплетает сюда родителей Чуя во благо лжи, на что с ужасом мужчина меняет свое каменное лицо на шокированное. — Миссис Уорнер неправильно расценила наши отношения. — Мисора... — облокачивается на порог мужчина и издаёт гадкий смешок с переливами безумства, — ты говорила, что он не черный. Зато выясняется, что сирота! А они все больные на голову. Теперь становится очевидно, как Осаму подхватил эту садомскую голубизну! Сердце Мисоры защемляется на его словах. А каково Чуе? На нем перестаёт проявляться отвага и наступает не боль, продвигающаяся напролом другим чувства, а озлобленность. Она просит растерзать стоящего напротив изверга. — Не нужно так говорить, — вставляет протестующе Мисора. — Не трогай его... — Ха, да нужен он мне? Получать будет только Осаму, если ещё раз хотя бы пискнет на его счёт, — принципиально говорит мужчина и в ответ получает рык Чуи: — Не смейте его бить... — с растановками и угрозой произносит он. — Если ты сейчас же не покинешь мою территорию, я поменяю свое мнение и повоспитываю тебя за твоих родителей, которые явно не дожали! Осаму как учаял неподконтрольные эмоции Чуи, выскакивает за порог дома и оттаскивает его, нацелявшегося с кулаками на отца. — А вы пережали!!! И поэтому Осаму не любит вас! Он не испытывает ничего, кроме страха и отторжения к себе! ИЗ-ЗА ВАС! — Чуя, пожалуйста, не надо... — мямлит за ухо ему Осаму, неперестающий изумляться его приходу сюда. — Не горячись. — Он заслуживает вашего принятия, потому что он ваш ребёнок, черт возьми! — будто не обращает внимания на Осаму Чуя, продолжая выливать правду, которая и его задевает. — Как вы можете с ним так обходиться?! Чуя бы выговорил дополнительных милостей, но Осаму внезапно обнимает его и, тем самым, прекращает пламенную, жесткую речь. Успокоение приходит в единочасье. Чуя будто и не знал, что Осаму рядом и лишь в эту секунду очнулся. Отец семейства задет. Его поражает то, насколько Чуя хорошо внедрен в их семью. За что Осаму благодарить не стоит. Это злит его до умопомрачения. Заламывая костяшки, мужчина требовательно раздаёт приказы: — Немедленно вернулся в дом! Слышал меня?! Как ты смеешь заниматься пидорством при мне, матери, ещё и на улице! Это объятия. Обычные объятия. Чуя чувственно и нежно обнимает Осаму тоже, нехотя быстро отпускает и вкладывает ему в руку поделку Леи. — Передашь её Лее, х-хорошо? Я сделал это для неё. Пусть выздоравливает, — сжимается горло Чуи сквозь улыбку. Ему нужно заканчивать, иначе Осаму не погладят по головке. Чуе от этого ещё сложнее спешить. Его испепеляет боязнь лишиться Осаму уже сейчас. — Ларе тоже передай привет. Не забудешь все это сделать? Их обоих вдруг достигает одна невыносимая мысль, поделенная пополам. Она ощущается, как сгорание заживо в губительном огне, из которого не видно выхода. Осаму перекрывает голосовые связки, и он цепляется за руку Чуи мёртвой хваткой, на что тот пугается за него же. — Осаму... отпусти, — сопротивляется Чуя, и видит за его спиной идущего к ним отца, у которого терпению пришел ожидаемый конец. — Отпусти меня!!! Вырвавшись из его руки, Чую пронзает тягучая и насыщенная пустота; вакуум, бесповоротно засасывающий в бесконечный хаос, испещряющий собой его разум. Не оглядываясь, он с невероятной тяжестью в ногах отдаляется от дома. Что он наделал? Как мог неосторожно кинуть разрушительную фразу, дурманющую ослабевшее сознание? Однако Чуя напрочь не соображает, что происходит. Из него рекой льются слезы, непонятно из-за чего обжигающие. Отец Осаму, на удивление, заводит окаменевшего сына, смотрящего безотрывно на уходящего Чую, в дом хоть и насильно, но не грубо и не применяя силу. Возможно, что-то да екнуло в нем из-за негодования Чуи. Мисора тоже уливается горькими слезами. Думается, что все растрогались в равной мере. А последствия будут исполнять уже свою, намеченную роль. Прямую и безотказную.

***

Жизненный путь Чуи и Осаму в детстве проходил схоже: знакомство с любящими родителями, поверхностное познание видимого мира, усвоение правил, от которых не следует отклоняться. У Осаму одним из запоминающихся моментов было то, как он часто просил слушать живот беременной его сестрами мамы, особенно на ранних сроках, старательно улавливая знаки их присутствия; а у Чуи — первое, публичное признание его достижений и отличий его воспитательницей в детском саду. Из горестей Осаму досталось неясное молчание с громкими мыслями, которые приводили к проблемам с пониманием у родителей, а Чуе — отсутствие того, чего хотел, из-за недостатка денег у родителей и зависти к сверстникам. Пожалуй, на этом их жизненные пути по щелчку пальца перестали идти по одной схеме. Родственник Чуи изрядно приложил к этому руку своим поступком, перечеркнув жизни родителей. И он же даёт гарантию, что изменения не закончатся. Ни для Чуи, ни для сторонних живущих, что его окружают. — Ежегодный весенний спектакль в школе... ну разве не весело? — с натужным торжеством читает Верлен брошурку в одной руке, а другой покручивает свою шляпу. Он отодвигает брошурку и ехидно любуется лежащей на столе отрезанной головой собаки того полицейского, от которого он спас Чую на водонопорной башне и наравне с ней лежащей головой какого-то школьника; у него и отобрал брошурку. Не успел бедняга развесить их по территории и попал под настроение Верлена. Его поиски уже наверняка идут, но их перекроет инцидент в школе. Верлен уже предвкушает.