21 guns

Слаженная работа старшеклассников в подготовке к спектаклю — недосягаемая реальность. Все идет коту под хвост! Осталось чуть больше часа до начала общего мероприятия, прихода гостей в виде родителей, а ничего толком не подготовлено. Назначенный организатор всего мероприятия, сгрызая карандаш, вдумчиво наблюдает за парнями, вешающими на приличной высоте над сценой декорации, и отгоняет от себя мысли, что сейчас же сорвутся. Ну вот, как и ожидалось: они начинают валять дурака, из-за чего-то смеясь. — Брэндон, Уоллес, если не прекратите, к экзаменам не получите дополнительных баллов. Я уж об этом позабочусь, — тычит жеваным карандашом организатор Эдгар, которого те передразнивают. Эдгар недовольно отходит в сторону, чтобы передохнуть. На ногах дольше всех сегодня в школе. По пути встречается Луиза в тяжеловесном костюме богини из выдуманных мифов, и она специально поддевает Эдгара собой. — Эй, организатор, можешь ответить, почему массовка должна была прийти, когда все еще не готово и даже репетиция не началась? Я протухну в этом раньше, чем ты кинешь кому-то очередную угрозу. Эдгара с самого начала этого дня все доканывают, и винить в отсутствии Марка — второго организатора — становится более чем уместным. Захотелось тому со всеми пожитками свинтить совсем в другой штат перед экзаменами, так как он помог, чем смог, и его все достали. А Эдгару все разгребать! Он долго не забудет, как Марк, сорвавшийся с цепи, заобнимал до хруста в спине, оторвав с земли, пожал с недюжинной силой руку и сказал это пресловутое для него: "Бывай, леди Тремейн! Смотри, не прокляни тут всех во время моего отсутствия, держись!". Видите ли, Эдгар из-за генетики худощав, высок, с выраженными скулами и густой копной на голове, спадающая челка которой живёт своей жизнью двадцать четыре часа в сутки. И за это его прозвала той женщиной вся школа! Ах да, и из-за расчетливости и манипуляций... С такими характеристиками хотя бы вампиром прозвали, было бы симпатичнее для тех же дам. — Луиза, я замолвлю за тебя особенное словечко, если ты не будешь много возмущаться, идет? — находит компромисс Эдгар, натягивая улыбку. — К слову, ты случаем не знаешь, где Джо? Я попросил его вчера развесить объявления на улице, и он был перед этим не против прийти сегодня раньше всех, но его нигде нет. На домашние звонки никто не отвечает. Спрашиваю тебя, потому что вы вчера, я видел, разговаривали. — Ой, спасибо, что напомнил. Надо проверить, как там поживают его останки в мусорном баке. Ты со мной? — в своей привычной манере закручено отвечает на обыкновенный вопрос Луиза, вытаращивая залитые черной краской глаза. — Расслабь физиономию, Эдгар, прошу. Иначе рассыпешься сам по косточкам. Не знаю я, где Джо. Сбежал, может, с этой клоунады. Могу только порадоваться за него... — Не хватает еще, чтобы и наши главные актёры посбегали! Как крысы с палубы, черт возьми... — почти сам Эдгар становится актёром, по-театральному выдыхая и падая на сиденье. — Могу превратить этот унылый утренник для престарелых в шоу по преображению из посредственности в индивидуальность. Как я, — гордо показывает себя элегантным взмахом рук Луиза, предвещая трясущиеся коленки Эдгара. — За мои материалы рассчитаются красными розами с их стекающей кровью на шипах. Для похорон будет идеально. — Господи Иисусе, Луиза. Если уж только для моих похорон... — слабеет, в конце концов, Эдгар даже перед спецификой Луизы, подначивая ее. — Если тоже хочется, тебе могу предложить к похоронам сушёных енотов, чтобы не повторяться. Понимая, что Эдгару не до смеха, Луиза схоже приунывает и оставляет его одного. Как раз подходит время к тому, чтобы забрать у Чуи её позолоченные (краской!) крылья, которые вежливо просила его сделать. Ну как вежливо... довела до ручки, потому что все остальные рукодельники были в обрез заняты, а он один притих, не вызывался даже немного помогать. Что на него, как на активиста, было не похоже. Луиза настаивает саму себя спросить, что не так, но как-то не в её характере. — Что ж... что получится, то получится, — заключает она, идя по коридору, цокая каблуками и шелестя тоннами украшений на всей ней. Они договорились совершить передачу рукодельных крыльев в столовой. Сейчас там свободно, никто не стоит в очередях с подносами и не чавкает со всем наслаждением и без. К тому же, это к месту, ведь, скорее всего, в столовой придётся потом переодеться. И напялить крылья, с чем поможет Чуя. Рассыпающийся на глазах Чуя. Луиза резко тормозит, лицезрея у порога в столовую закрывшего себя и лежащего в сидячем положении на столе Чую. Он спит? Неужели трудился всю ночь над задачей? Луиза позволит пропустить через себя чуточку милоты, если оно окажется правдой. Но, к сожалению или счастью, Чуя смастерил крылья сегодня за два часа, а причина, из-за которой он двое суток нормально не спал — Осаму. Кто же ещё. Не скрывая своего присутствия и не боясь жёстко разбудить спящего, Луиза громко подходит к нему, со скрипом о пол отодвигает стул напротив и плюхается на него; никакой реакции, даже шевелений. Поэтому, Луиза берет свою килограммовую сумку и даёт ей, как метеориту, ударится о стол. Чуя лениво пробуждается, совсем не испугавшись звука и вибрации стола. Ему было бы, наверное, в радость, если бы начался Армагеддон. Всё достало. — Привет. Можешь забирать крылья, они готовы, — бережно пододвигает к Луизе свою подделку Чуя, держа свою тяжёлую от боли голову ладонью. — И как будто тебе за них ничего не надо, — подозрительно смотрит на него Луиза и параллельно роется в сумке. Она кладёт приличную сумму денег перед Чуей, на что тот безразлично хмыкает. — Купишь что-нибудь своему хахалю, побалуешь. Ты что, жабу проглотил? Весь позеленел. — Мне ничего не нужно, — капризно отрезает Чуя, думая о том, что этими словами солгал. Ему нужно, чтобы с Осаму было все хорошо. — Я взялся за помощь, чтобы отвлечься... и то, не помогло. Разве что на время. Ссоры и кризисы в отношениях Луизе не знакомы, но её тошнит даже от представлений о них. По её мнению, куда перспективнее дожить до лет тридцати, шарахаясь по отдаленным, богом забытым точкам земного шара с такой же отшельницей кошкой на плече, и покинуть всех достойно. К примеру, сбросившись с утеса. Найти бы ещё в городе утёс... Вставая со стула, Луиза сгребает предложенные деньги и сыплет их на голову Чуи. Дождь, под которым Чуе и наслаждаться не хочется. Как все же просто отнять у человека важный источник сил и сделать из него ходячего мертвеца. — Помоги мне завязать крылья на спине. После этого постараюсь вернуть тебе твои, — лукаво улыбаясь, Луиза поворачивается спиной, ожидая участия в этом непростом деле. — Завяжешь не так, и крылатое мифическое существо, поглощающее свет, превратится в голую личинку. В процессе завязывания Чуя случайно щипает Луизу затягивающими нитками, из-за чего она взвинченно дергается и отступает. — Обязательно делать больно? — скривив губы, потирает Луиза больное место, но после улыбается. — А ты знаешь... это даже правильно. Наличие идеального в жизни, как известно, – миф. Поэтому Луиза не придумала нормальную подводку для возвращения тех самых обещанных крыльев Чуе. Тот небрежно и выразительно уставился на неё, почему-то совсем не надеясь на дельную словесную поддержку. Луиза хоть и далеко не глупая, но, как не крути, своеобразная, чем может ввести в большее заблуждение. — Хочешь толкнуть ахуительную речь про то, что жизнь без боли — не жизнь? Что я должен её принимать? ДА НИХУЯ Я НЕ ДОЛЖЕН, — впервые за день взбодрился Чуя активировавшимися чувствами, которые перекрывало полутраурное состояние. Оно же и было у него в первые недели после потери родителей, только вдвойне хуже. — Я хочу жить абсолютно счастливую жизнь, я до невыносимости устал от постоянных проблем! Почему я обязан их терпеть? — Точно кризис в отношениях... какое убожество, — бормочет Луиза по-дружески, чтобы Чуя случайно не ретировался или не разбил ей лицо; синяк на нем не вписывается в сегодняшний образ. — Не знаю, какая чёрная кошка на вас, неугомонных, зашипела, но никакого секретного ингредиента, кроме как принять ситуацию, больше нет. Мы уже на пороге полноценной взрослой жизни, Чуя. Времени на отторжение боли уже не осталось, к сожалению... пора бы понимать это. Незнание Луизы о происшествии с горе-семейством Осаму спасает положение. Разговор на дольше не затянется. Да и Чую задрали по горло эти разговоры. Он берет висящий на стуле бомбер Осаму, надевает его и начинает беспардонно отдаляться. — Я запомню, — звучит щепотка правды Чуи, но она все же перекрывается саркастической усмешкой. — И набью татуировку с надписью: "Бонвояж, беззаботность!". Чуя не без вкуса, поэтому сказал чушь, но зато она натолкнула его на мысль о реальной татуировке. И нет, она не будет с изображением его проклятого козла, который сейчас находится непонятно на какой фазе мысли о самовыпиле, обведенного сердечком. Этому отведено отдельное место в жизни Чуи... Он не требует какой-то особой видимости, чтобы понять, насколько дорог и не отделим от личности Чуи. — Членосос сопливый, — по выходу Чуи из столовой говорит Луиза с осознанием того, что они, наверняка, больше не пересекутся. Конец школы— этим все сказано. Когда Луиза спустя двадцать минут сама выползает из столовой, не забыв забрать свои разбросанные деньги для Чуи, на неё сокрушается необъятное потрясение. В коридорах тихо, как в диком лесу. И как в диком лесу, будто что-то затаилось и хочет вот-вот объявиться. Луиза спихивает это на возможные побочки от препаратов, что пьёт для наркотического эффекта. Допилась. Галлюцинации не оставили себя без внимания. Она направляется в сторону актового зала и слышит позади себя отдаленный звук скрипучих кроссовок о только что вымытый пол. Он все громче отчеканивает ритм, и названная Луизой галлюцинация все продолжает нарастать. Оборачиваясь с замершим дыханием, она видит мощно врезающегося парня в шкафчики от набранной скорости, и как он инстинктивно не останавливается бежать, спотыкаясь. Бешеным взглядом, словно увидившим настоящую смерть с косой, он встречается с её. — Прячься!!! Он близко!!! Естественно, до Луизы не доходит. И тут она слышит выстрелы. Крик; затем все случается на автомате: затаскивание упавшего, затрусившего парня в столовую, закрытие дверей и их забрикодирование. Ни одно явление или живое существо никогда не доводило Луизу до тряски. Сегодня день открытий. И не только для неё.

***

Находясь в дрянном помешательстве на собственных тараканах в голове, люди запросто забывают о том, что из-за своего состояния не только одни они страдают. Лара неустанно поглядывает в щелку в двери в комнату своего старшего брата, чтобы решиться с ним заговорить. Он совсем отдалился от родных, чего девочка не понимает. Да и Леа тоже. Только та пока что не в силах показать это напрямую — болит сломанная рука с той аварии и все заживает. Виноваты ли в чем-то они? Напакостничали и не заметили? Внесли ли вообще свой вклад в стойкий смрад тлеющего единства, стоящего на весь дом? Семейного единства. Лара боится все усугубить, поэтому она мучается от того, что не знает, как вылезти из удушающего состояния. Родителям и того нет дела ни до неё, ни до Леи. Они будто отказались от них всех. — Я слышала как мама с папой на кухне говорили о школе Осаму. И они куда-то собираются... в его школу, выходит? А зачем? Леа фыркает, лёжа на кровати, на предположение сестры и оставляет в покое открытку Чуи, которую передал Осаму. Она хотела бы научиться делать такие же красивые, но теперь всем очевидно, что как прежде встреч с Чуей не будет. Мастеркласс не состоится... — Без него собрались в школу? Если да, то это странненько... когда нас приглашали на разговор с директором за плохое поведение, шли не только родители, но и мы, — призадумавшись, Леа шмыгает и неожиданно для Лары хочет встать, но нечаянное давление на руку вызывает болезненное "ай". Жестом она говорит, что все в порядке. — Поиграем в детективов? Твёрдо и несколько раз кивая, Лара спешит за сестрой, которая быстрая даже в таком состоянии. Играют они все реже в эти непростые времена, но чтобы понимать суть конфликта и не на то можно пойти. Леа резко останавливается и в неё врезается сзади Лара. Затыкая ей рот, Леа кивает головой на маму, входящую в комнату Осаму. Им отлично все видно и должно быть слышно. Подстать их расследованию комната Осаму прямо напротив. Вальяжно и кротко опустившись на кровать Осаму, когда тот сидит спиной к ней за своим рабочим столом и читает книгу, Мисора подступается к нему без вражды: — Мы едем в твою школу забирать документы... Я уговорила отца тебя взять с собой, чтобы ты со всеми смог попрощаться. Сделанное одолжение отца наверняка злит Осаму. Мисора понимает. И, скорее всего, кроме посылания его на несколько вульгарных букв другое не прозвучит. — Осаму? — Я никуда не поеду с вами. Позориться ещё, ага, щас, — думает о Чуе Осаму и про то, как он на него взглянет, если встретятся. Ему ужасно стыдно за себя и свою семью. — Какие-то дополнительные вопросы? Нет, так можно уйти из комнаты? Слишком рано, слишком больно и слишком жестоко. Никто сразу же не сможет сказать, возможно ли простить за отнимание чего-то дорогого для тебя. Мисора очень хочет исполнить простой жест: погладить Осаму по плечу. Но даже правильность этого ставится под вопрос. Теперь Мисора совсем и ни в чем не уверена по отношению к Осаму. Ранила она его и отец преступно глубоко. Права, кажется, у неё не осталось ни на что. Девочки, сломя голову, скрываются в своей комнате, чтобы их, подслушивающих, не раскрыли, так как Мисора выходит из комнаты и оглядывается на пороге. — Мы любим тебя. Я люблю тебя, — произносит Мисора в ожидании того, что Осаму хотя бы обернётся. Не надеясь, что он скажет то же, но обернётся. Предполагая, что Мисора стоит непомерно долго, как действительно одержимая, она, смахивая слезу, спускается вниз. Осаму в будущем изрядно пожалеет, что крайний раз не посмотрел на маму. Сидя за своей дверью, девочки переглядываются с равнозначным замешательством. Леа после переключается на поделку Чуи, покоящейся на кровати. — Может быть... Осаму порадуется, если ему сделать открытку, схожую, что сделал Чуя мне и сказать, что она от него? Тогда и с нами со всеми у него связь наладится... какая-нибудь, — в отчаянии предлагает Леа Ларе, начиная незапланированно ненавидеть Чую. Ведь если бы его не было, не случился бы такой погром в их семье. Так? — Мы обе знаем, что это глупо, — отвечает Лара и обнимает Лею. На этом моменте они обе чувствуют ранний скачок в их взрослении. И не зря. Игры официально для них окончены.

***

Мистер Уорнер сбивается со счету, сколько уже школьников, все как на иголках из-за предстоящего спектакля, столкнулись с ним и извинились в коридоре (а какие-то и нет). В его воспоминаниях здесь было менее пестро и живо, когда он навещал своих друзей (сам же учился в другой школе Монтгомери). К ним мужчина припоминает детские проделки, что они исполняли в адрес учителей. Ему думается, что в сравнении с ним в его молодости, Осаму правильный до мозга костей. Досадно, что это дошло лишь оказавшись в области прошлого. Но сделанного не поменяешь. Мистер Уорнер уверен, что делает для своего ребёнка все же правильные вещи. — Нам сюда, дорогой, — подгоняет Мисора и устремляется в сторону кабинета директора. — Нужно со всем закончить побыстрее, чтобы никому не мешать. — Да, да... — отзывается в прострации мужчина, спасаясь от жары обыкновенной салфеткой. — Кстати, а Осаму не собирался участвовать в этом... спектакле? Смягченность супруга Мисору остепеняет. Она оборачивается и завороженно, с грациозной осанкой, произносит: — Он мне не говорил. Только когда-то что-то про Чу... — в очередной раз замолкает Мисора, задумчиво устремляя взгляд в сторону. Она продолжает идти по направлению. — К чему ты спрашиваешь? — Не знаю. У него спрашивать такие вещи мне редко удаётся, — признается мужчина в том, что Мисора и так знает. — Долгое время мы ничего не сможем у него спросить. В доказательство этому оглушается слух Уорнеров. На всю школу проходятся громовые выстрелы, из-за чего те инстинктивно пригинаются, закрывая уши. Рука обмеревшей Мисоры тянется за мужем, и она затаскивается в ближайший кабинет. Иронично: кабинет директора. Но его самого нет на месте. Возвращение трезвости даёт шанс Мисоре на рассуждения: — Погоди, вдруг это что-то связанное со спектаклем? Репетиция... или это просто громкий звук чего-то? — Какой ещё громкий звук? — мужчина между словами молитвы аккуратно, полусогнуто, подходит к шкафу и натужно двигает его к двери, чтобы подпереть. — Я распознаю звук ружья от другого! Спасибо отцу за охоту в детстве. Дверь подпирается одним шкафом, за которым должен был последовать ещё и стол во благо безопасности, но происходит два оглушающих выстрела подряд. Уорнеры тесно прислоняются к стене, сидя на полу, и сквозь их затрудненное дыхание в унисон кричит радостный и зазывающий голос: — Где же ты, мой дорогой братец?! Трое уже готовые лежат, а ты не хочешь посмотреть?! Это даже веселее, чем просто воровать, оценишь, клянусь!

***

Мало-помалу человек учится стоять на ногах, затем ходить и затем бегать. Но не каждому дано знать, что такое реальная угроза и рана, которая не затянулась и укоренила внутри установку: не попадайся в следующий раз. Эти обделенные в первых рядах заполучают индивидуальный опыт, несопоставимый с более безобидным. И дети, и взрослые подвержены жестокому обращению в уплату за непредусмотрительность. Выживают не умные, а приспособленные. И это чистая правда, применяемая не только к животным, но и к человеку — тому самому венцу природы. Он даже может находится в куда плачевном положении, если хорошо подумать. Поражение, отчаяние — одно из ужасных чувств — осознается, в то время как у каких-то животных навряд ли. До кровавых ручьев, что оставят о себе память в этот день навеки, до почуянного страха, наводящего на прячущихся школьников, до эгоистичных подстав ради выживания, до безумия и истерии и до главной потери без возврата, Чуя сейчас метает кем-то забытые дротики в рядовом кабинете. Нужен ли ему спектакль по случаю окончания всей учёбы в школе? Без Осаму нет. Выпускной? Тоже нет. Он замышляет, взращивает в себе идейку свалить без стыда и совести, оставляя прежние амбиции и ответственность за свое будущее, и предавая обещание родителей всегда стремится к успеху. Свалить не домой, не, боже упаси, к мисс Бэннет с её зорким глазом, а повторно к Осаму. Маловероятно, что он украдёт его и уволочет в далёкий отсюда штат, но хотя бы не будет бездействовать и утопать в горе. — К дартсу бы не помешала фотография отца Осаму... — изъявляет грубо Чуя желание и метает мимо белого листка в доску, посему дротик звонко падает на пол. Матеря все и вся, в том числе и неблагодарную подработку, которую в эти дни собирается снести из своей жизни, Чуя заметает все следы своего местонахождения в кабинете. Складывая все в одну кучу в самом непримечательном месте, он после с воодушевлением рвётся к выходу. — Что-то я... — похлопывает себя застопорившийся Чуя в поисках утерянного, не понимая, что не так. — Ну да, конечно... Только захотев вернуться за забытым бомбером (как он посмел?), до Чуи доносятся странные выхлопы. Вмиг реагируя, как на вторичный скример в фильмах ужасов, он возвращает себе бомбер и зашуганно пятится назад от двери. В Чуе тотчас же срабатывает механизм "беги или умри". Сны и навязчивые мысли о моменте убийства родителей знают толк в нем. — Возможно послышалось, было же раньше похожее... только сейчас больно натурально и громко, — отсмеивается нервно Чуя, делает ровный выдох и идёт к выходу в коридор. Два следующих выстрела подряд и крики заставляют его отшатнуться назад, просверливая дверь охваченным испугом взглядом. Не может же оно быть на самом деле? Происходить именно с ним?.. — Где же ты, мой дорогой братец?! Трое уже готовые лежат, а ты не хочешь посмотреть?! Это даже веселее, чем просто воровать, оценишь, клянусь! — придурковатым тоном кричит голос снаружи, из-за чего Чуя теряет связь с пространством и временем. При всем желании скинуть все на лишение ума не получится. Это просто. А Чуя не прост. Если бы он реально стал сумасшедшим, то не отдавал бы себе отчёт в этом. Чуя чувствует себя мухой в янтаре — беззащитным, брошенным, с затяжной и ледянящей тревогой, против которой уже не выступить. Но ему хватает чувства самосохранения, чтобы по своей глупости не выйти и не попытаться сбежать. Подобные действия на эмоциях только губят. А у Чуи преобладает отстраненность от них, лишь... назло всплывают родительские фигуры. На них всегда хочется опереться при трудностях такого масштаба. Но Чуя уже не маленький звать их на помощь. Какой братец, воровство? Обращение не может принадлежать Чуе, он не верит. — Этот выблядок должен держаться от меня подальше... должен же... — поскуливает жалобно Чуя, сжимая волосы и в полувыдохе сжимаясь в самого себя, прикрывая глаза. Почему должен? Чуя не знает, какой бред он говорит. Просто из всех бед, что с ним вообще было, смерти родителей, казалось, что хуже быть не должно. Не должно! — Соберись. Тревога так поразила Чую, что он не слышит продолжающиеся выстрелы и панику снаружи. Всё случается внезапно. Внезапностью может и закончится. Что же делать? — Брат-и-ик, если ты не вылезешь из своего укрытия, погибнет ещё больше людей! Я насчитал уже шестерых! — паясничает стрелок и сразу убивает очередную жертву с призывом о помощи, режущим слух. — Семерых. Или ты хочешь выйти только тогда, когда я назову тебя по имени?! Даю время подумать до смерти других трех жертв! Преследующая вина за родителей, вина за свою проживающую жизнь... кверху этому не достаёт вины за жертвы ненасытного психопата?! Изливаясь потом, Чуя думает, что он боится смерти не из-за банальной неизвестности, когда тебя нет, не из-за боязни потерять дорогое и больше не увидеть, а из-за тех же родителей. Они бы не хотели его смерти. Тем более похожей. Но это не описать словами, какого это ощущать бремя колосальной ответственности за ни в чем невиновных людей, таких же ровесников, как он, и их родителей. Другой бы на месте Чуи, возможно, сказал: "Мне было плохо, пусть и другие поймут какого мне". Этот Чуя из иной крови. Однако согнуть свои пальцы руки и опустить ручку двери пока что невыносимо трудно. — Я просто хочу с тобой встретиться! — от психопата слышится, как он перезарежает оружие. — Мы же родня, я соскучился! А ты, кстати, не боишься, что я мог убить твоего того друга, с которым ты гулял на башне?! Или он с тобой?! Или на втором этаже?! Пойду гляну туда! "Он сегодня не пришёл, не пришёл, не пришёл", — Чуя не теряет бдительность из-за Осаму, который может пошатнуть, и дожидается, когда этот чокнутый убийца издаст намеки на поднятие по лестнице. Нужно выйти. Обязательно. Только не надурят ли Чую? Столько ловушек могут убить его! Но и другие продолжат умирать. Чуя полагается уже на тупое везение и тихо открывает дверь. Его взгляд притягивают лужы крови, размазанные по полу и стенам, многочисленные ошметки, отчего у Чуи образуется ощущение того, что его глаза сами наливаются кровью и скоро полопаются. В нос также ударяет мерзотно-сладкий запах, от которого выворачивает, но Чуя, прикрывая рукавом нос, аккуратно бежит к лестнице на второй этаж, смотря под ноги и периодически оборачиваясь. Что он сделает этому психопату совсем не оборонившись? Чуя и на ногах то плохо стоит, вот-вот подскальзнется, не увидя крови, и грохнется с бахом на всю школу. Чем оборониться от огнестрела Чуя не найдёт, но чем напасть возможно. — Подкрасться не выйдет, поэтому огнетушитель нет смысла брать... ещё и опасно, — дрожащим шёпотом говорит Чуя, отходя от устройства. — В кладовой должно же быть что-то. Блять, закрыто... Стрельба возобновляется наверху, и Чуя рефлекторно пригинается, закрывая уши. — Двое, мой любимый братец! А ты зашёл уже в актовый зал, если ты внизу?! Забыл добавить ещё восьмерых к семерым снаружи! Как я мог не договорить! Знаешь, по какому принципу я в них палю?! — делает театральную паузу стреляющий, как какой-нибудь комик на выступлении. — Сначала дети, а потом их родители. При охоте лучше поступать так, ведь дети не смогут выжить без родителей, так какой толк?! Он специально подбивает Чую словесно, чтобы сломить и победить. Но зачем? Какие у него цели? — Я тебе не братец, больной ты ублюдок... — нехотя и слабо произносит Чуя, в то время как хочет закричать. Не успели рассесться родители в кресла для просмотра спектакля, поставленного их детьми, как тут же их перестреляли... и детей, а может и учителей. Кто действительно остался жив, Чуя абсолютно не знает и не хочет гадать. Поблизости ничего не находится из потенциально оборонительной вещи, следовательно Чуе приходится смириться. На лестничном пролете он замирает и пугаясь, делает два шага назад. Чуя не хочет быть видимым со второго этажа. Он вообще ничего этого не хочет! Он не хочет умирать! Но если не покажется... стоп. В Чуе рождается мысль: а если его появление — не гарантия прекращения пальбы по другим? Вдруг все бессмысленно?! Умрёт он и все остальные. Чуя не герой. Не супергерой. У него нет суперсил, которые бы защитили его и помогли другим, он просто... мальчик, которого когда-то оставили одного выживать в этом мире, который на самом деле ранимый и содержит в себе одни губительные черты. Что он может? Чувство никчемности как никогда не кстати. Трусливые слезы наконец-то проявляются от понимания происходящего. Тем не менее. Смог бы кто-то другой хотя бы шевельнуться с места при такой ситуации? Лишний раз вздохнуть из-за глубокого страха? Чуя смог. Он и может пойти дальше, только нужен толчок. А вот какой... сильнее ужасает.

***

Сам второй этаж пока что содержит в себе живых. Но раненных. Одна ученица подвернула ногу в спешке, когда пряталась в туалете. Кабинка — место небезопасное. Её быстро вычислят и убьют, если она останется в ней. Выглядывая из туалета, она слышит шорохи и шаги с противоположной стороны коридора. У неё мало времени, но она без понятия, что придумать. Как ангел, спустившийся с небес, Мисора оказывается рядом за стеклом кабинета. Тот кабинет директора, в котором укрылись Уорнеры, прямо напротив уборной. — Живо нагнись, — в полголоса трезвонит мистер Уорнер Мисоре, силой опуская к себе обратно. — Там ребёнок! Ей надо помочь! — Нам бы себе помочь! Боже... у нас свои дети, — с тревогой напоминает мужчина и обнимает Мисору. — Ну где же полиция... Повешанная трубка телефона на столе прямо показывает на себя. Мисора трясёт мужа за руку. — Позвонить. Нужно позвонить, там телефон. Отвлекающий маневр Мисоры срабатывает и мистер Уорнер, не задумываясь, подползает к трубке. На время он занят, отвернуто, скрытым набором номера полиции, а Мисора привстает и всматривается в дверь туалета, из которого выглядывала та девочка. Она считает своим долгом помочь ей. Люди есть люди, они не должны думать лишь о себе — извечная позиция Мисоры. В нужную секунду девочка вновь выглядывает из двери и видит, как ей жестами Мисора командует пригнуться. Вероятно удастся приоткрыть дверь и запустить её до того, как придёт стрелок. Но стоит поторопиться обеим. Двигать шкаф, даже на миллиметр, — тяжкий труд для хрупкой женщины, но поднатужившись, что-то начинает происходить. Без обращенного внимания неуравновешенного и боящегося мужа тоже получается. Остаётся совсем чуть-чуть, но вприсядку отдать все силы невозможно. Тщательно оглядевшись, Мисора аккуратно привстает, делая себя видимой через стекло кабинета, и быстро тянет шкаф на себя со всей силы. Такое проглядеть уже немыслимо. Мужчина оборачивается через стол на неё с приложенным к уху трубке и испытывает холодный ужас. — Мисора, не смей! Быстро пригнись! — страшась неизбежного громко лепечет он, приготовившись силком её остановить. Тут случается выстрел. Хлипкое стекло бессильно перед быстролетящей пулей. Она пробивает его, лопая всю раму и не теряя скорости, внедряется в ключицу Мисоры, безжалостно проходя наскозь. Отдача валит её на пол, стирая из памяти задачу спасти незнакомого ребёнка. Обильное кровотечение и немеющая до жгучести рука пробивает на шок, который возвращает к родным детям, что у неё есть. Чувства смешиваются в одно единое, давая расплескаться иррациональным узорам перед глазами в какой-то психоделический пляс. Муж молнией подлетает к ней, нераздумывая прижимая руками ранение. В ход идёт и его пиджак, стянутый на немой панике. — Вау, да тут чьи-то родители, братец! Мне их добить так же, как твоих приемных, или дать помучиться? — весёлой походкой приближается стрелок и облокачивается на перегородку, где раньше было стекло, оценивая на вид попавшихся взрослых. — У неё нет шансов на спасение. По всей видимости, пробита подключичная артерия. Я разбираюсь, — услужливо делает заключение он, будто являясь высококвалифицированным врачом в городе. Только где он набирался знаний, лучше не узнавать в подробностях... — Немедленно остановись, тварь!!! В предвкушении оглянувшись, Верлен встречается с убийственным взглядом своего родного брата в двадцати с лишним метрах от него. Он без всякого вооружения, чем несомненно удивляет Верлена. — Я нужен тебе?! Забирай мою жизнь и прекращай отбирать у других непричастных! Ебнутое ты существо! — пытается провоцировать Чуя, стоя на месте, несмотря на ослабленный разум, которому все не терпится отрубиться. — Чего ты ждёшь?! Убей меня, как и моих родителей! Моих родных родителей! — противится Чуя сказанному бреду психопата, неспешно двигаясь к нему. — Да нет, я этого никогда не хотел. Где же это видано, чтобы брат убивал кровного брата? — то, как блестнули лазурные глаза своего брата больше раззадоривает Верлена. — Жаль, что от тебя всю жизнь скрывали правду. Те родители, которых ты знаешь — приёмные. Служба защиты детей отняла нас у настоящих, так как они бесперебойно бухали и кололись. Потом тебя, младенца, усыновили другие люди, а я остался один... И правильно, кому нужны повзрослевшие лбы с уже миллиардами болячек? Изложенному смешно одному Верлену. — Какого... да что тебе нужно от меня?! Больная тварь! Я не имею ничего общего с тобой! — К сожалению, времени на болтовню мало, братец, — наигранно произносит Верлен, перезаряжая оружие в последний раз. — Не веришь мне, проверь... или достаточно взглянуть на свое отражение. Яблоко от яблони. Речь не идёт про внешние данные. Что сразу улавливает Чуя. На его лице пропадает лицо. Безумие с прогрессией переворачивает его восприятие. — И да: я убил приемных просто потому, что нас разлучили. Ну и так гораздо веселее жить, не правда ли? — финально нацеливаясь на свой подбородок, Верлен улыбается Чуе, которому суждено лицезреть самоубийство. — Горжусь тобой, Чуя. Финальным аккордом становится смерть маэстро всего "представления", потрясая Чую. Концовка выводит на тупик, а не на конкретный путь. Ради чего все это было затеяно? Какой смысл было убивать столько людей? Чтобы просто сказать несусветную чушь?! Чуя не понимает, хотя сравнения себя и этого психопата рождают мысли: почему ты не понимаешь бессмысленность, когда сам занимаешься преступлениями? Ведь так же можно не воровать и жить спокойно. Умерший не равно полностью исчезнувшему. Чуя чувствует, как тот внедряется в его мозг и истезает своей античеловеческой идеей об убийствах. Раз они родные, то могут и быть одинаковыми. Одинаково больными. Весь выстроенный пазл валит Чую на колени от душевного истощения, а слёзы неистово проливаются. Ему не положено знать другой жизни. Той самой нормальной жизни. Так было, есть и будет. На нем висит проклятье. Противиться нет толку. Только эта слабость тускнеет, как до Чуи доносится плачь хлеще его. Возможно кто-то жив и нужно помочь. Чуя ещё способен на подвиги, если он так мыслит. Приходит даже что-то похожее на вдохновение при рисовании: ты можешь внести коррективы, сделав картину правильнее и ровнее. Чуя мгновенно встаёт, закрывает глаза и вдоль стены тяжко проходит мимо трупа психопата. Он не определил до этого, откуда именно исходил плачь, но довольно быстро обнаруживает для себя тех людей, которых больше всех не хотелось видеть в этой кровавой бане. Лишь со второго взгляда Чуя понимает, что в мёртвой позе лежит не Осаму, а его мама. Либо они настолько все-таки похожи, либо рассудок Чуи вовсе сгнил. Мистер Уорнер прижимает её к себе, проговаривая: вернись. За километры можно ощутить все силы, что он вложил для спасения жены, но... все случилось почти моментально. Целый мир для мистера Уорнера словно превратился в пепел и его нет. Он не поднимает и головы, сильнее прижимаясь к мягкому и бестрасстному телу Мисоры, не чувствуя Чуи рядом. Его имя было услышано изо рта психопата, чего достаточно. Чуя отступает назад с мыслью, что он своими руками и удовольствием убил здесь всех и резко срывается на бег. Его беспамятно несёт вниз на этаж так, что ему почти удаётся навернуться о лужу крови; Чуе кажется, что он уже чуть ли не стал кровью — так она впиталась в всего него. Завывают приближающиеся сирены. Полиция на подходе. Чуе сейчас крайне не до неё, однако он по сути главный... свидетель, сообщник? Преступник? Кто он?! Нужно укрыться, если выйдет. Через заднюю дверь может повести выйти и сбежать в противоположную сторону при условии, если здание ещё не успели окружить. "Оставьте меня все одного", — витает одно одинокое желание в голове Чуи. На воле предстают пустые просторы из-за спрятавшихся людей во главе страха. С минуты на минуту прибудут люди в погонах целыми отрядами. Через буйный, оглушающий ветер, Чуя убегает. Да с такой скоростью, что любой олимпийский чемпион-легкоатлет изойдет в зависти. Ведь ничего нам так не прибавляет мощи как отрицательные эмоции. На половине пройденного пути Чуя улавливает неприятность, следовавшую весь его бег — следы крови от его кроссовок. Он панически снимает их в отвращении и добегает до переулка, за которым укрывается. В самом деле, почему Чуя яростно стремится избежать полицию? Да и всех вокруг. Теперь он воспринимает себя не иначе, как виновного. Не будь его, столько людей бы не погибло за просто так. В нем наверняка кричит эта психопатическая зараза... — Я не вернусь сюда, — сломленно утверждает Чуя, агрессивно вертя головой и захлебываясь в толще слез. — Нет, нет, нет, больше никогда... домой тоже не хочу. Нет, ни в коем случае. За Чую никто не выбирал. Он мог бы остаться и смиренно растолковать суть вещей полиции. И никто бы его не осудил и не посадил. Лишние мороки с разбирательствами бы были и ненависть обычных граждан, которые потеряли своих родственников в этом кровопролитии, однако правда в его невиновности была бы сильнее. Чуя же идет наперекор прямому плану действий. Он больше не в состоянии принимать унижения и ненависть к себе за банальное существование. Он попросту не вынесет ещё одну волну. Бомбер от тревожно сминающих пальцев перепачкивается бледноватыми полосками крови. Осаму. Ловя ртом пропитанный трупами воздух, которых ощущает своим сознанием, Чуя усиленно пытается выбросить его из своего головы. Навязчивые представления о том, как Осаму желает уничтожить его из всех термоядерных оружий, доводят Чую до натуральной безысходности и мыслей уже самоубийца. Он убил его маму... Да он и не смеет подходить к нему больше, смотреть ему в глаза, да и вспоминать их отношения... Они должны умереть друг для друга. Как и прежний Чуя должен умереть. И возродиться новый — более совершенный.

***

Когда-нибудь создадут стенд памяти всем ушедшим в несправедливом массовом расстреле, зарастут шрамы на сердцах близких и друзей ушедших и больше никогда не позволят повторяться подобному вновь, но пока что все проходит своим чередом. Полиция закрыла школу на неоднозначный период времени, лишая всех выпускников долгожданного праздничного выпускного; им досталось лишь ожидание другой даты сдачи экзаменов и больше ничего. Другие школы также объявили траур в знак уважения. Полиция по всем нормам мучительно и долго допрашивала учителей, родителей и учеников, жизни которых сохранились в этом массовом убийстве. Мало, кто мог проронить хотя бы звук, но нашлась одна жертва со стальным характером. И это Луиза. Она растолковала обо всем, что произошло на её глазах и в частности о Чуе. На него сразу обратили внимание, так как многие были свидетелями того, как убийца-психопат назвал его имя. Это был один раз, но он был громогласным и нарочито подставным. — Чуя... закрытый, это верно. Стал таким. Бывал чересчур вспыльчивым, вступал в конфликты, но при этом отличался хорошей успеваемостью, хорошими взаимоотношениями с учителями. И друзья у него были. Я, например, — Луиза цыкнула на допрашивающего, который без очевидного доверия посматривал на нее. Похоже, что раз неформал, все ранние хорошие характеристики об окружении Чуи не считаются. — Мне ещё долго торчать у вас в участке? Я, конечно, реагирую на весь выходящий за рамки пиздец холодно на вид, но мне также тяжело внутри, как и всем. — Скоро заканчиваем, — отрезал детектив и черкнул что-то в своём блокноте. — Чуя состоял или состоит в каких-то романтических отношениях? Если вы знаете, будет здорово для расследования. Мисс Олкотт? — Какое это имеет значение? — выдала тупой вопрос Луиза, что она прекрасно понимала, дергая непрерывно ногой. — Самое что ни на есть главное. Откуда мы знаем, может быть вы встречались с Чуей и являетесь соучастниками преступления, — дежурно улыбнулся детектив и отпил содержимое кружки. — Был... момент. Мы пробовали встречаться, но ничего не вышло, — оттараторила Луиза и, пока мужчина записывал, решила "проглотить язык" на следующем. — Остальное не знаю. — Мисс Олкотт, вы врете, — без тени сомнения констатировал детектив, сщурив глаза. — Что бы там ни было, надо сказать. Луиза сама была не в курсе, почему хочет прикрыть Чую. Он же может быть вообще виновен в теракте. Луиза внедрилась чёрными глазами в детектива и чётко выдала правду: — Осаму. Он встречался с ним. Не знаю, продолжает ли после... Попытки выйти на контакт с Осаму у полиции абсолютно провалились. Отец жёстко прогонял всех, не жалея угроз: — Я найду повод с вами судиться, если продолжите доставать меня и мою семью! И я выиграю, не сомневайтесь! — Сэр, мы все понимаем и соболезнуем, но... — Какое мне дело до ваших соболезнований?! — слезно спросил мужчина, не в силах унять тряску тела ещё с того момента, когда он держал Мисору на руках. — Я вру дочерям, что мама просто лежит в больнице... а сын все знает. Он взрослый. Но даже так, вы представляете, что он сейчас чувствует?! Пошли вон! — По закону, сэр, вы... Всученные банкноты в размере пяти премий угомонила службы заниматься расследованием. Поиски Чуи также замяли. Всё обошлось без деталей преступления, ограничившись признанием дня теракта днем скорби. Всё. История о маньяке, убившем родителей Чуи и пришедшим за ним самим, повергла всю школу в шок. Мисс Бэннет, несмотря на то, что знала об этом, никак не могла и не может вразумить, куда делся Чуя. Мысли о его возможном самоубийстве разрывало ей сердце. Каждый день она продолжает следить за тем, вернётся ли Чуя. С такой необнадеживающей целью она и покинет этот мир. Перемены — компонент, встроенный в систему мира. Он бы не существовал без него, так как выступает двигателем прогресса. Или регресса. Для чего? Это просто весело.

***

Спустя четыре месяца после трагедии

— Осаму, давай сегодня поговорим о том, кем ты хочешь стать. Папа говорил мне, что долгие разговоры шли про детектива. Это достойная профессия, помогать людям — почетно, — ведёт часовой монолог психиатр, изрядно уставая, но того требует недуг. — Осаму, ты меня слушаешь? Кивни, если да. Возвращение взгляда последовало, но команда не спешит выполняться. — Я не смогу тебе помочь вновь заговорить, если ты не захочешь. Ты же хочешь снова говорить, как раньше? Осаму лениво пишет на доске "Мне все равно", на что получает груду новых слов из методички, одних и тех же, но с разной формулировкой.

***

Так же спустя четыре месяца после трагедии

— Хироцу, ты уверен насчёт Бразилии? Осознать не успеем, как окажемся у наркокартеля с кляпом во рту, — трясёт билеты Чуя перед складывающим свои вещи в драный чемодан. — Ты хочешь денег? Не центы за адский труд, а настоящих денег? Придётся попотеть своими ловкими ручонками. Ты прирождённый вор, не стесняйся статуса, — подманивает Хироцу, используя даже комплименты, которые Чуе не тешат самооценку, отнюдь. — Этими ловкими ручонками и бразильянок можно будет подцепить. Ты видел их хотя бы на картинках? Тебе понравится. Спустя долгое время открывая шкаф, где висит бомбер Осаму, Чуя берет его и убедившись, что Хироцу не видит, он прижимает его к себе и прикрывает глаза. Он уже был постиран несколько раз, но представлять, что этот оболтус рядом и обнимает — особый ритуал. Чуя себе редко разрешает вообще видеть бомбер, но сейчас крайне заиграла нужда. Потихоньку он должен забыть об Осаму... его голос, дебилоидные шутки, каштановые мягкие волосы, глупый флирт. Проснувшиеся мурашки выбешивают Чую, и он гневно закидывает бомбер обратно в шкаф и тут же закрывает его. — Зачем только мы тогда сцепились... зачем, — припоминает Чуя их никудышное и абсурдное знакомство, которое может побороться за приз "баран и ещё один баран". — Ненавижу любить тебя.