Bite

Егор улавливает тихий шелест в кустах, оборачивается, но никого не видит. Линч вздыхает и наконец включает запись. Раз, два, три, начали. — День-ночь, друзья! Сегодня меня и Джона занесло в небольшой заброшеный городок, — Эванс машет рукой, чуть приулыбаясь, делая это только ради видео. — Узнать довелось только то, что здесь живёт некий «зверь-каннибал». Так его назвал мой подписчик. Сейчас расскажу почему. В общем, картина такая: он вышел прогуляться по этой разрухе, когда увидел странную собаку, которая убивала другую, а потом ела, пока остальные псы просто смотрели, будто загипнотизированные. Жутковато, но я сначала не увидел ничего такого — съели и съели. Только позже, после более подробного расспроса, до меня начали доходить детали. Если убитая собака была больной, то логично её умертвить, чтобы она не мучилась. Но тогда зачем её поедать? Версия отпадает. Нехватка еды тоже не вариант: кругом полно всякой живности вроде крыс. Сомневаюсь, что такая свора не смогла бы поймать хоть одну. Да и, в конце-концов, почему ела только одна собака, а они не делили пищу на всех? Убитой бы хватило, подписчик описывал её как достаточно крупную и упитанную псину, несмотря на то, что это была бродяга, — Егор оборачивается на недовольно кашлянувшего Джона, который как-бы намекает, что время у них не бесконечное, — Ладно-ладно, что-то я совсем разговорился. Если что, на монтаже вырежу половину. Итог такой: мы толком ничего не знаем о том, кого ищем, поэтому следует быть осторожнее. Они внегласно решаю не разделяться — идут, держась рядом. Машина остаётся за спиной, а Линч бросает на неё последний взгляд, вскоре полностью погружаясь исключительно в исследование этого места. Эванс отходит к порогу одного из домов, кивая Егору головой, как бы говоря, чтобы журналист обошёл здание. Он не отвечает, только заходит за угол домика. Немые шаги по давно пожелтевшей траве отдаются тихими шелестами, похрустыванием стебельков и старых листьев. Но Линч вдруг замирает, а внутри у него что-то вздрагивает. Он слышит чавканье, стук зубов друг об дружку. В груди холодеет, а журналист замирает. Рука тянется к карману, готовясь выхватить складной нож, потому что становится страшно, потому что ты не знаешь, что будет за углом. Егор делает шаг. Ещё один. Ещё и остаётся только выглянуть. Изо рта вылетает дрожащий выдох, а журналист берёт себя в руки и выходит. Но видит Джона. «Эванс, какого хуя?» — едва не вскрикивает Линч, чуть не роняя камеру из рук. Тихо чертыхаясь, он спрашивает: — Джон? — А ты кого увидеть ожидал? Монстра? — ехидно спрашивает писатель. — Если честно, то да, — с неохотой признаётся Егор. Надо же было так струсить! Хотя и Джон тоже хорош, кто ещё смог бы беспечно жевать какую-нибудь конфету, затерявшуюся в карманах куртки, прямо во время съёмок? — Ты же зашёл в дом, почему ты здесь? — Пфф, вышел через заднюю дверь, вот и всё. Джон выглядит странновато: чересчур чётко видимые серые мешки под впавшими глазами, непривычная, совершенно несерьёзная миловидная улыбка, запёкшиеся и слабо-видные маленькие пятна чего-то тёмно-красного, а губы, которые Эванс сейчас облизывает и кусает чаще, чем обычно, неестественно красноватые. Но Линч будто бы забывает обо всей осторожности, облегчённо выдыхая, когда видит, что перед ним его друг, а не неизвестное жуткое существо. Они мирно идут по заднему двору под слащавое сетование Джона на пугливость журналиста. Егору все ещё немного страшно, но он не подаëт виду, отмалчивается. Оба синхронно сворачивают в какой-то кирпичный переулок — молча, не говоря ни слова. Он грязный, вокруг куча мусора и стоит ужасная вонь, которая усиливается, стоит только парням начать подходить к мусорным баками, стоящим у его конца. Уровень странности (и страха, хоть в этом Линч и не признается) возрастает, а Егор мысленно накидывает на него плюс пять очков. Журналист постоянно настороженно оглядывается, а Джон беспечно идëт рядом, вызывая удивление и непонимание одновременно — с ним определëнно творится что-то странное. — Мы с Джоном зашли в тупик. В прямом смысле, впереди только стена. Здесь стоит ужасная вонь, я впервые рад, что камера не может передавать запах, — говорит Линч, показывая место вокруг себя и идущего рядом друга. Так они доходят до конечной точки этой коробки. Тошнотворная вонь только усилилась, противно въедаясь, кажется, в самый мозг. Егор хмурится и закрывает нос рукавом куртки. Руку, в которой он не держит камеру, парень приближает к рассаднику запаха. — Ладно, лишь бы... Лишь бы там не было трупа, верно? — неуверенно рассуждает он откидывая крышку контейнера наверх. Ничего. Линч облегчённо выдыхает. Но откуда тогда запах? Интерес берëт своë и журналист поднимает следующую крышку, видя там кусок от какой-то плюшевый пушистой игрушки, прикрытый пакетом. Несмотря на все своë нежелание лазать пл мусоркам, он откидывает полиэтилен и видит собаку. Неживую. Не игрушку. Она выпотрошена, заляпана в, судя по всему, собственной крови. Никаких органов у неё нет, а на шкуре следы зубов и чьих-то длинных когтей, шерсть клочьями лежит около мертвого тела. Джон молчит, а у Линча впо спине пробегаются мурашки и он в нерешительности замирает. Руки подрагивают, голова начинает кружиться. С ним не Джон. Настоящий Эванс бы не стоял, спокойно глядя на выпотрошенное животное. Журналист осторожно, медленно поворачивает голову, чувствуя, как в животе что-то тревожно тянет вниз. Мозг и сердце в унисон, набатом стучат о том, что надо бежать, уносить ноги и спасаться, но Егор не может. Тело ни какую не слушается. Боковым зрением он видит, как Джон подходит к нему. Беги, беги, беги, беги, беги, СПАСАЙСЯ!!! Эванс, а точнее то, что его пародирует, пытается быть похожим на настоящего Джона, крепко вцепляется в руку Егора. Линч пытается кричать, но ему закрывают рот рукой. Силуэт перед глазами медленно плывëт, приобретая всё более и более нечеловеческие черты, а потом резко впивается в губы журналиста. Оно не целует, а жадно прокусывает до крови. Егор трясущимися руками, стараясь не обращать внимания на резкую жгучую боль, выуживает из кармана штанов складной нож. Мнëтся он с пару миллисекунд, а потом всаждает, хоть и не совсем эффективное, но таки оружие, подобию своего лучшего друга между рëбер. Существо отстраняется, шипя от неприятности ощущений. Раз уж это причиняет ему боль, то от пуль оно и подавно умрёт. Линч отрывается от стены, вынимая нож из раны на чужом теле, чтобы было больше крови, чтобы болело сильнее, чтобы это отродье мучилось дольше, чтобы не могло его догнать. Он не садист, просто испугался и, в кои-то веки, вспомнил то, что собственная жизнь сейчас важнее. Его губы теперь тоже блестят алым красным, замараны в собственной крови. Он спешно, на бегу, вытирает их рукавом куртки, прибавляет скорости и слышит, как что-то начинает бежать за ним — убого лая, рыча, гавкая, гладкими когтями царапая асфальт. Егор оглядываеося, но врезается прямо в Джона, который стоит у угла всамом начале тупика. Эванс непонимающе хмурится, явно не понимая, что здесь происходит. — Эй, ты ушёл и я не мог найти тебя, что про— — СТРЕЛЯЙ В ПСИНУ! — прерывает речь писателя Линч, громко крича и отходя, чтобы друг мог выстрелить в несущуюся на них собаку, — БЫСТРЕЕ, НИЧЕГО НЕ СПРАШИВАЙ. Эвансу остаётся только спешно достать револьвер, поглядывая на своего товарища и выпуская в странное животное пулю. Собака падает замертво. Патрон попадает прямо в голову. Оба с минуту стоят молча, пока Егор не решается подойти к животному. Не дышит. Не двигается. Линч, отдаëт камеру Джону и садится на корточки рядом с мертвым телом. По-прежнему дрожащими руками он касается этого существа. Шерсть обычная, чуть жестковатая, нос влажный, подушечки лап тоже обыкновенные. Егор запоминает каждую деталь, а потом натыкается на рану, которую сам же и нанёс. Линч стискивает зубы и под нарастающий голос Эванса, который пытается достучаться до друга, всаждает нож прямо в умерщвлëнное тело. Плоть, на удивление, хорошо поддаётся небольшому ножу. Наверное, это главное отличие этого монстра от нормальной собаки. Откинув отвращение, журналист приподнимает плоть и тихо подзывает друга ближе. У собаки почти нет никаких внутренностей, только кости (или их подобия? Мозг совсем перестаëт соображать, уже не вникая в увиденное), а ещё розовато-красный орган, похожий на кожаный мешок, который урчит, пульсирует, подрагивает. Это желудок? Егор касается его кончиком ножа, но неизвестная часть организма разлетается, будто бомба, обдавая брызгами крови и самого Линча, и Джона. Внутри неизвестная каша из пережëванной кожи и внутренних органов животных, которых это существо, судя по-всему и съело. Всё это, благо, остаётся внутри, потому что журналист едва не завалился назад, убрав руку, стоило только металлическому кончику коснуться внутренности. Джона едва не тошнит, о чём говорит кашель и судорожный вздох, а Линч вздрагивает, вытирая капли крови с лица. За то теперь он понимает: никакой этот монстр не каннибал, просто неизвестное, мерзкое и прожорливое создание. — Мы его убили, идëм, — тихо роняет журналист, поднимаясь с земли. Эванс не то чтобы против, только за. Вместе они идут обратно к машине, молча. Линч бесчувственно смотрит на потрескавшийся асфальт, а Джон держит камеру, шагая рядом. Никто не знает о чём говорить. Егор не хочет ничего рассказывать с самого начала, боится, потому что существово нагло провело его, обмануло, а потом кусало и касалось своими грязными, в том обличии ещё руками. Оно хотелось его сожрать так же как и собаку, также как и всех тех, кто уже был съеден. Линч просит Джона открыть багажник машины. Журналист достаёт оттуда старую тряпку и вытирает руки от чужой крови. Пусть это и мало помогает: рукава и колени всë равно остаются запачкаными, становится чуть спокойнее. — Линч, — тихо обращается к другу Джон, — Может, я поведу? Выглядишь не очень, к тому же после такого... Эванс не придумывает продолжения, но получает одобрительный кивок и ключи. Оба садятся внутрь. Джон передаëт камеру Линчу, а сам заводит машину, начиная путь обратно. Егор остаëтся наедине с самим собой, неловко пересматривая получившуюся запись. Момент встречи с уже мëртвым существом отдаётся неприятным жжением в груди, вынуждает прикусить губу и тут же зашипеть от боли, ловя на себе взгляд писателя. — Егор, — твëрдо, решительно начинает он, не отводя глаз от дороги, — Что вообще произошло? Линч догадывается, что это будет долгий рассказ, поэтому тихо вздыхает и старается ни секунду не глядеть на друга, чтобы не было так страшно начинать. Язык заплетается, но журналист начинает, едва не прекращая сразу же после того, как слышит собственный голос — подрагивающий, местами срывающийся, едва не прекращает, на секунду заглянув в глаза Джона. Он будто бы боится снова увидеть в них хищный, злобный, пылающий желанием разодрать Линча на части огонëк. Но не находит.