Момент слабости

Тесно и жарко. В синей тюрьме комнаты не отличались роскошью и размером, к чему, казалось бы, все уже давно привыкли. А как выключаешь свет — становится в разы теснее. Темнота сгущалась в углах и под потолком спальни, рисуя с помощью всё ещё возбуждённого воображения отголоски прошедшего матча, походящие на сизый туман. Он стягивался в знакомые фигуры и громкие голоса, вбиваясь в самую подкорку сознания и заставляя снова и снова переосмыслять каждую проведённую на поле секунду. Исаги к этому привык настолько, что иногда даже страшно было вглядываться в эту темноту. Она поглощала собой полностью, гипнотизируя всё новыми мыслями и идеями. Так утомительно постоянно думать, находясь в полном одиночестве. Поэтому Исаги подаётся назад, плечом вжимаясь в чужое. Он знает — Рин ненавидит прикосновения, готовый обратиться колючим ежом и как всегда отстраниться от любого направленного к нему действия. Только в этот раз почему-то не отталкивает. Исаги чудится, словно он может ощутить чужое нутро сквозь это незначительное прикосновение их тел, и косит взглядом в его сторону. Итоши как всегда отстранён и холоден, недоступен для любого, кто находится в его окружении. Для Исаги он был далёкой, но такой яркой звездой, ставшей его целью. Догнать и поглотить. Залезть в самую душу и вывернуть её наизнанку, выуживая свою победу и своё превосходство.  Исаги верил, что он сможет этого достичь, поэтому совершенно бесстыдно и бесстрашно наваливается уже грудью на расслабленную спину Рина, лбом упираясь аккурат в затылок. Итоши очень горячий. Распаренный после душа и уставший после матча. Такой, что Исаги до побелевших костяшек сжатых кулаков хочется прижаться к нему настолько близко, насколько только это возможно. И хочется невероятно коснуться холодного фасада Рина, своими руками забираясь под самую кожу, чтобы понять его. Увидеть мысли, переполняющие черепную коробку, услышать самые сокровенные желания и секреты, подчинить себе и превзойти его мастерство.  И почему-то Рин совсем не отталкивает его, не вскакивает с недовольными криками, хватая за грудки и испепеляя жгучим морозом на дне сузившихся зрачков. Он замирает. Размеренно дышит и совсем на Исаги не смотрит, будто делает вид, что не замечает вовсе. Йоичи бы поверил, если бы не знал истинной реакции Рина на подобные выходки. И игнорирование очевидных объятий от своего соперника — не в его характере.  Исаги сглатывает вязкую слюну, шумно и горячо выдыхая через рот, из-за чего Рин слабо напрягается. Не такой уж он и недосягаемый. Йоичи уже давно понял, что за этой напускной холодностью прячется что-то до отвратительного чувствительное и ранимое, обросшее панцирем, чтобы не задели вновь. И с какой-то садистской жестокостью хотелось эту его возведённую защиту сломать, обнажая все чувства, чтобы незамедлительно прикоснуться и изучить, жадно рассматривая и вместе с тем поглощая каждый искренний взгляд.  Итоши напрягает плечи, опуская голову ниже. Ему не нравится эта настырная заинтересованность его персоной. Как и не нравится ощущать жар чужого тела, прижатого к его спине без единой капли стыда. И хочется надоедливого Исаги послать так далеко и надолго, чтобы ни секунды больше не видеть. Никаких обещаний и соперничества, никаких горящих от предвкушения и азарта глаз, никакого пронизывающего и выворачивающего всю душу наизнанку взгляда. Рин хочет — хотел — уничтожить его и втоптать в грязь, но в последнее время чувствует лишь давящее бессилие, когда как Исаги растёт и меняется на глазах. Восхищение или зависть — ничего из этого не описывало в полной мере тех чувств, что вызывал в нём этот бездарный мальчишка, решивший прыгнуть выше головы. И всё равно под рёбрами что-то нещадно ломалось и крошилось, осколками впиваясь в ткани и отравляя закалённое сознание.  И Рин понимает, что не может так просто позволять ему подобное своеволие. И хочет замахнуться посильнее, чтобы впечататься локтем куда-нибудь в нос или центр груди, наказывая за такую непозволительную наглость, но прежде чем он успевает эти мысли обдумать как следует, Исаги обвивает одной рукой его торс, не давая сдвинуться. — Сиди, — не просит, а явно приказывает Йоичи своим низким полушёпотом. И Рин послушно замирает, а его дыхание сбивается. Командовать кем-то — прерогатива самого Итоши, но сейчас он не может ничего противопоставить, скованный чужими тёплыми руками и одним лишь словом, брошенным скорее случайно, чем обдуманно. В животе что-то сильно тянет, заставляя сжать челюсти, чтобы перевести внимание на что-то другое.  Не получается. Исаги умело пробирается к нему всё ближе, беззастенчиво используя не только игру на поле, где их главная цель — присвоить себе футбольный мяч и без проблем провести в прямоугольник ворот. Сейчас ни у кого из них нет чётко очерченной цели, как и нет плана действий. Слепые движения и изучение чужих бесконечных мыслей путём проб и ошибок. Рину это не нравится. Ему в принципе вся эта спонтанная игра не нравится. Заставить Итоши подчиниться — всё равно, что сыграть в ничью, будучи на поле одним против одиннадцати, но Исаги почему-то без проблем усмиряет его вспыльчивость и отстранённость одними своими тёплыми ладонями.  И Рин хотел бы повернуться к нему и заставить почувствовать неловкость и стыд, но он не может. И не потому, что боится взглянуть в эти бесконечно глубокие синие глаза, напоминающие чистейшее ночное небо или бескрайнее море. И вовсе не потому, что ему страшно признавать эти нежные касания приятными, совсем нет. Рин боится убедиться в том, что Исаги и правда близок к тому, чтобы поглотить его всего вместе с взращенным с помощью бесконечных тренировок и закалок мастерством. Его глаза способны проломить нынешнюю ослабшую защиту Рина, вытягивая наружу каждую подавленную эмоцию и чистую, яркую искренность. Она ведь и правда есть, только вот делиться ею Рин не хочет. Даже если для этого придётся поступиться своей непомерно возведенной гордостью.  Темнота в углах комнаты сгущается, не позволяя видеть что-либо, кроме сидящего прямо перед лицом Рина. Исаги перестаёт думать, и образы прошедшего матча стираются, рассеиваясь еле заметными струйками. Он обращается весь во внимание к чужой реакции, щурясь от недостатка света. Благо, из-под дверной щели в комнату проникает тёплый тусклый свет, немного разбавляя густую темень и помогая Исаги всмотреться в чужой затылок. В голове разом возникает невероятно наглая мысль, но отказываться от неё сейчас слишком поздно, ведь делать два шага назад, когда один вперёд уже сделан, — не в стиле Исаги. В голове отсчитываются характерным стуком часов растянувшееся в бесконечность время, и Исаги без раздумий ведёт кончиком носа по затылку Рина, останавливаясь прямо у линии роста волос. От него приятно пахнет гелем и шампунем, а ещё чем-то другим — его собственный запах. Исаги конкретно ведёт, поэтому он полной грудью вдыхает, а затем опаляет горячим дыханием обнажённую кожу. И чувствительную, ведь Рин сразу же вздрагивает, роняя приглушенный выдох сквозь сомкнутые зубы. В груди что-то тянет, и Исаги это почему-то нравится. А именно — такой вот уязвимый и чувствительный Итоши, обычно задирающий свой нос и бросающий в сторону «неудачников» презрительные взгляды. Вот он какой, под своей холодной бронёй. Йоичи останавливаться на этом не собирается, желая узнать и увидеть ещё немного больше. Жадность расплывается внутри горячей патокой, заставляя протянуть руки к крепкому телу. Пальцы ложатся на центр груди — Исаги закусывает щёку изнутри, ощущая вибрацию от бьющегося в ускоренном темпе сердца. Оно у Рина большое, вопреки его внешней строгости, и сильное, ведь поддерживать такого монстра, раздирающего на футбольном поле всех и каждого, способно лишь такое. Исаги прижимается так близко, как только может, и не выдерживает — прикасается губами к открытому затылку, манящему его весь этот беспокойный вечер.  Рин жмурится до взрывающихся перед глазами точек и кусает себя за язык, пытаясь вернуть самообладание. Исаги не только ужасный эгоист и неудачник, он просто безбашенный самоубийца, ведь не может не понимать, что Итоши так просто не простит ему эти выходящие за край здравого смысла выходки. И прощать он, безусловно, не собирается.  — Исаги, — раздражённо шепчет Рин, сглатывая прилипшее к стенкам горла волнение и что-то ещё, чему найти определение довольно сложно. Только Исаги вопросительно мычит и оставляет на шее настоящий поцелуй, жарко выдыхая на оставшийся влажный след. Рина берёт неконтролируемая дрожь, и он весь сжимается, спиной упираясь в чужую грудь. Не так должно было быть, но Йоичи заботливо обнимает его, обхватывает своими тёплыми ладонями, позволяя на себя облокотиться. Итоши почти тошнит. У него внутри всё в один комок смешивается — противный и слишком хаотичный, беспокойный, чтобы зацепиться хоть за одну мельтешащую мысль. Хотя более-менее здравых уже и не осталось. У Рина вместо них — фокус на горячих ладонях Исаги, его до одури твердой груди, куда упираются лопатки, и беспорядочных томных поцелуях, расцветающих влажными следами на шее и чуть ниже, где явно видно выпирающий позвонок.  — Исаги.., — полузадушенно шепчет Рин, надламывая брови и прикусывая губу, чтобы остановить себя от необдуманных слов. Но Йоичи, кажется, умеет читать мысли — или же реакции, — утвердительно мычит и опускает одну руку на бедро. Ещё тогда, в тренажёрном зале, он обратил внимание на то, какие сильные у Итоши ноги и как завораживающе перекатываются и напрягаются мышцы. И сейчас ничего не мешало ему наконец отпустить себя, пальцами сжимая упругую кожу под тканью штанов. Ему бы ужасно хотелось увидеть оголённую кожу, покрытую следами его пальцев, но сейчас ему хватает и этого.  Рин тихо, почти неслышно хныкнул, стараясь скрыть этот звук за ребром ладони, но Исаги успел уловить. Его бросило в жар осознание, что Итоши прямо сейчас в его руках — уязвимый и открытый, настоящий. Йоичи почувствовал легкое головокружение и прикрыл глаза, упираясь губами в чужое плечо. Пальцы сами собой провели вверх по бедру, касаясь края верхней одежды. Невообразимо хотелось большего, но Исаги медлил, ощущая скрытую угрозу.  Его могли оттолкнуть и больше никогда не подпустить настолько близко, и это осознание вдруг задушило липким страхом. Исаги нуждался в этой близости. В этой честности и уязвимости. Он не был готов так просто отпускать Рина, когда смог тронуть его живые, бьющиеся под ладонью чувства. И всё же не мог так эгоистично продолжать без чужого согласия или участия.  — Исаги, — шёпотом зовёт его Рин, из-за чего плечи напрягаются, а брови хмуро сводятся к переносице. — Я не знаю, что на меня нашло, — обречённо и виновато отвечает Йоичи, ощущая под пальцами гладкую горячую кожу и сдерживаясь от того, чтобы не проскользнуть касанием под одежду. Рин глубоко дышит, старается восстановить самообладание, но взглядом тянется к чужим ладоням, которые греют его тело сводящим с ума жаром. Что-то в голове точно переворачивается вверх дном, и Итоши до боли кусает губу, отрывисто выдыхая. Катилось бы всё к чертям, но отрицать это взорвавшееся в нём яркой вспышкой желание было уже невозможно.  — Струсил? — конечно, он не мог сказать ничего другого. Никаких «хочу» или «пожалуйста», только подстёгивание к действиям, которые стали такими же желанными. И Исаги медлит лишь секунду, задаваясь вопросом, в своем ли Рин уме, но затем понимает: было бы это не так — Йоичи давно бы схватился за разбитый нос или губу. Короткий смешок вырывается с горячим выдохом, и Исаги прижимает его к себе ближе, словно желая запрятать в капкан из своих рук. Пальцы наконец скользят под одежду, касаясь гладкой бархатной кожи и надавливая на упругие мышцы, и Исаги ощущает себя грёбаным извращенцем, потому что ему это нравится. Чистое безумие. Рин старается казаться хладнокровным, но под этими дразнящими прикосновениями, которые только сильнее распаляют, начинает слабо подрагивать. Никогда прежде такое желание не завладевало всем его существом, никогда прежде не хотелось так скоро поддаться ему и прикоснуться к себе, но он этого не делает. Сможет вытерпеть всё, что с ним творит Исаги, чтобы тот не зазнавался. Нет, обрести контроль над Рином не так уж и легко. Дыхание сбивается, срываясь с губ хаотичными шумными выдохами, и Исаги не может не ухмыльнуться тому, как Итоши пытается сдерживать себя. Это только распаляет, и Йоичи с удовольствием себя отпускает. Губы ложатся на основание шеи, а ладони полностью забираются под одежду. Грудь Рина вздымается от дыхания, а сердце ощутимо ускоренно бьется под уверенным прикосновением. Исаги смотрит на чужой профиль из-под полуопущенных ресниц и словно правда ощущает, как его зрачки растекаются на всю радужку. Такой до дрожи горячий вид, что хочется выпустить клыки и заявить на него своё неоспоримое право. Сдерживает лишь то, что Рин его прикончит за это, поэтому Исаги действует иначе.  Их взгляды встречаются в ощутимом напряжении, казалось, воздух трещит от искр, и Йоичи больше не медлит. Его язык давит туда, где начинается ключица, соскальзывая во впадину, а пальцы наконец достигают самой чувствительной сейчас точки. Рин расширяет глаза и сразу же напрягает мышцы спины, грудью взмывая вверх в раскрытую ладонь, которая не позволяет ему отодвинуться. Он чувствует горячий, обжигающий стыд, поэтому сразу же отворачивается, до боли жмурясь и тыльной стороной ладони прикрывая поджатые губы. Великолепно. Исаги смотрит с восхищением и настоящим обожанием. Такого Рина он видит впервые, но готов был отдать всё, чтобы видеть это намного, намного, чаще. Его пальцы сжимаются, проводят по чувствительной коже, дразнят, и Рин в его объятиях словно сходит с ума. Напрягается, чтобы не сделать лишнего, кусает губы и пальцы, но звуков не издаёт, из-за чего Исаги начинает раздражаться. Слишком многое уже позволено, чтобы сдерживаться. Хотелось услышать и увидеть всё.  Рука, покоящаяся на груди, скользнула по торсу вниз, очерчивая подушечками пальцев крепкое тело, ощутимый пресс, а затем без предупреждения и какого-либо ожидания хватается за чужое запястье, отодвигая от лица. Рин задыхается от удивления и тех ощущений, что вызывают ловкие пальцы Исаги, и роняет голову на его плечо, шумно и быстро дыша. — Стой, стой.., — бессвязно шепчет он, чувствуя себя в удушающей клетке, горячий воздух липнет к вспотевшей коже, и хочется из этих ощущений вырваться. Исаги останавливается, но рук не убирает. Смотрит с нетерпением, облизывая высохшие губы, и с мягким сочувствием глядит на то, как Рина сводит это всё с ума. Он уверен, что младший Итоши в жизни никого так близко не подпускал. Даже трогать себя не позволял, а тут Йоичи со своим жадным взглядом и желанием извести его до трясущихся ног и тяжелой усталости. Это было невероятно и сводило с ума так, что могло и вовсе вышибить мозги.  — Чёртов Исаги, — зло шепчет Рин, отдышавшись, а затем хватается длинными пальцами за ворот чужой пижамы и поворачивает голову так, чтобы врезаться в губы.  Исаги прошибает током, заставляя стушеваться под кусачим поцелуем Итоши и постараться поспеть за заданным ритмом. А целоваться-то Рин не умеет. У Йоичи от этого осознания мурашки по коже и злорадная ухмылка прямо в чужие губы. Итоши от этого очевидно бесится, зубами хватаясь за его нижнюю губу и больно прикусывая. Исаги сходит с ума, возобновляя движение пальцами и ладонью. Рин в его руках горячий, пылкий, сходящий с ума от удовольствия. — Исаги, — раздраженно шипит Рин, а затем, не успевая поджать губы, стонет в чужой открытый рот.  Йоичи радостно улыбается, пожирая взглядом побеждённого в этой маленькой битве Рина и запоминая это выражение лица, когда все маски сняты, а стены разрушены. Честность. Но, очевидно, Итоши сдаваться так просто намерен не был, поэтому снова прижимается к чужим губам, втискиваясь в рот своим горячим длинным языком. Он не целует — лижет, кусает, водит губами по губам в голодном желании, но не целует. У Исаги проскальзывает мысль, что он ещё поучит этого неумёху, но потом.  В порыве раздражённого поцелуя — скорее соперничества за ведущую в нём роль — Рин оказывается к Исаги полубоком, наконец отпуская себя. Его пальцы цепляются за чужие плечи и одежду в непонятном желании то ли сжать побольнее, то ли притянуть посильнее, но ничего в итоге не выходит. Йоичи ловит каждый звук, каждый вдох и стон своим ртом, не замедляя движений влажных пальцев, и не зря. В какой-то момент Рина прошибает словно током, и он, задыхаясь не сорвавшимся с губ стоном и не показывая лица, опускает голову, лбом вжимаясь в подставленное плечо.  Исаги такое положение дел вовсе не устраивает — он не смог увидеть лица Рина, хотя так безумно желал этого. В порыве раздражения и нежелания заканчивать все так просто, он свободной рукой хватается за подбородок Рина и поднимает его голову к себе. Йоичи даже замирает на секунду: у Итоши в уголках глаз застыли жемчужные слёзы, а брови изломлены в отчаянной просьбе прекратить. Он весь уставший, растрёпанный, с обнажёнными чувствами, и Исаги перестаёт на время дышать.  Рин ведёт головой, чтобы уйти от касания, но так слабо, что ничего и не выходит — скорее лишь показывает характер. Исаги всё равно отпускает, не будет его удерживать против воли, но губами всё равно тычется в чужие. В этот раз по-другому: нежно и медленно целует, только затем касается языком. Рин даже не сопротивляется — слишком устал, и позволяет брать верх. Исаги всё-таки очень осторожный, заботливый, и из-за этого Рина снова захлёстывает тошнота и отторжение. Они не любовники, не друзья, даже не товарищи, так почему этот чёртов Исаги всегда так добр к нему?  Йоичи замечает, что отвечают ему неохотно, поэтому отстраняется. Хотелось ещё немного тепла и взаимности, но, очевидно, больше ему не положено. Остаётся лишь надеяться, что Рин когда-нибудь вновь позволит подобраться к себе ближе. Хотя бы ещё один раз.