Единственная Планета

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Труди В очередной день, когда я отправился в отпуск, а Илма стал уже довольно большим — ему оставалось всего два года до выпуска, — я вновь появился рядом со своим любимым мюклевым деревом и влез на него, чтобы по привычке проверить обстановку. Стояла осень, и она выдалась самой красивой и теплой изо всех виденных мною за свой срок пребывания на Планете. Шел мягкий моросящий ласковый дождь. Однако я, очень чуткий к мыслеполю, мгновенно заподозрил неладное, происходящее в доме. Там был кто-то чужой. И только потом я увидел в комнате, открывшейся перед моими глазами, непонятный сверток, появившийся в комнате Илмы у двери. Он подозрительным образом напоминал…. бигритскую нору. Все, что и так на ниточке держалось у меня в моих смутных мечтах, так и оборвалось. Мой планетянин завел себе своего собственного бигрита. Не меня. Надо сказать, у бигритов проявилась, в ходе переселения на Планету, одна особенность. Они стали привязываться только к одному планетянину, который их и выбирал для жизни в своем доме. Исключения были редки. Например, моей хозяйкой однозначно стала Ракита,а Гир в моем сознании просто относился к ней, но никак не ко мне. Я воспринимал его через ее видение. Редко бигриты могут осознавать двух хозяев в равной степени, но оказалось, со мной произошел особый случай, судьба сыграла очередную шутку. Моей хозяйкой, конечно же, была Ракита, но с того момента, как я увидел Илму и он прислушался ко мне, я стал всеми силами желать отправиться жить именно в его дом. Начать с того, что странно бигриту самому выбирать, у какого планетянина жить, мои соплеменники всецело подстраиваются под проявившего к ним внимание, и только. Но у меня в голове все оказалось не так устроено, и я стремился к Илме, и у меня были на него планы, что самое абсурдное, хотя при том я постоянно ощущал, что предаю свою хозяйку. Я катился вниз, — но ничего не мог с этим поделать. Эта ситуация мучила меня. Больше таких случаев среди своего племени я не знал. Были, конечно, у бигритов какие-то еще любимые планетяне, кроме непосредственных хозяев, к примеру приходившие в дом гости, соседи, которые с ними играли, гладили, но это не имело никакого продолжения, и память о них бигриты не хранили. Илма же у меня был в голове записан как совершенно особенный, значительный планетянин. Сам того не ведая, он поработил мой мозг всем, и об этом он даже не догадывался. Он не подозревал моей одержимости им, — и главное, моей идеей, в которой мне необходим был более продвинутый единомышленник. Он не мог подозревать такой ядреной смеси обожания и коварства, за реальность которой я был готов на очень, очень многое. Я понимал своим тайным чутьем начинающего телепата, что из всех, кого я видел, только он может всерьез заняться нашей проблемой. Что-то во мне говорило об этом. Он рос интеллектуальным, устремленным, и я чуял, что в нем есть желание заинтересоваться серьезными проблемами, даже относившимися к моему племени пришлых чужаков. Возможно я себе льстил. Но вот, — я наконец и дождался, и то место, место, на которое я подсознательно метил, которое должно быть моим, — я так думал, спрашивается, почему? Оно было занято. Я как держался лапами за мюкль, так и сполз по коре, на мокрую траву и то, что называется, — заплакал… Да, бигриты умеют плакать, это бывает очень редко. Из глаз течет какая-то солоноватая вода, нос морщится, в нем защипало, во рту появилась слюна, — это отчаяние. Внезапно я посмотрел на себя со стороны, — жалкое, вполне сумасшедшее, уродливое, неказистое существо, которое рыдает под непонятно чьим окном, непонятно где, вдали от дома, бигрит, который не может даже обозначиться в том, что он существует. Какой-то заморыш, который возомнил себе невесть что, нафантазировал призрачных замков, надеялся, старался, и теперь наступила полная картина, — он разбит, он унижен, хотя никто так и не узнал, что он такой есть. И теперь он сожалеет. Крайняя степень сумасшествия. В меня прямо с неба падали мокрые листья, и я не отодвигал их лапами. Я был так слаб, что ощущал эти листья сильнее самого себя, будто они меня подкосили, — и это было совершенно реальным ощущением. И от полной своей  безнадежности — я понял одну вещь — я попробую что-то предпринять. И как я внезапно начал плакать, так и прекратил. Это может у нашего племени в крови, а может произошла определенная оздоровительная реакция, но внезапно ход моих мыслей очистился. Довольно! Я залез на мюкль снова, — как же я мог так распуститься? Вот что означает оказаться вдали от дома. Ясное, без сомнений, сознание вернулось ко мне. Настолько позорные вещи с тех пор больше со мной не случались, за исключением, может, только одного раза. Я теперь увидел несколько иную картину в комнате, — Илма сидел за столом, а в норе кто-то был, я чувствовал эти свежие, новые для этой картины ментального поля, мысли. Но еще неоформленные. Дело шло уже к глубокой ночи. Я наблюдал. Тут нора зашевелилась, и Илма повернулся к ней. Из норы вылезло на свет самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел в мире. Это была девочка, маленькая бигрит. Шкурка у нее была светло-серая, искристая, лапки маленькие, глаза — проницательные, блестящие, ушки, — торчком. Я растаял при виде столь прекрасного представителя своего рода. У меня возникло самое обычное желание — познакомиться с этим существом, и я даже на мгновение забыл про Илму и свои планы. Мне так понравилась бигрита, — то, чего я совершенно не ожидал от себя. Я был ошарашен — два таких перепада в жизни буквально за несколько минут! Я думаю, что это было, конечно, связано — я потерял все, и потом — снова все обрел. И даже, — гораздо большее. Бигрит чувствует бигрита на маленьком расстоянии, я не мог идти в дом, она бы почувствовала это. Она и сейчас могла меня засечь, но была слишком мала и неопытна. Я решил дождаться дня и идти знакомиться. Я до такой степени заинтересовался ей, что мне стало легче на душе. Поэтому я зарылся под кадкой где-то в саду, которая защищала меня от дождя, и преспокойно уснул. Наутро дождь не прекратился. Я тихонько вылез, легкая морось приятно освежила меня после ночи, проведенной под кадкой, поел вдоволь спелых, с надрывом, сладких мюклей и снова засел под кадку, где повторял стихи. Ну и каникулы у меня, — подумывал я уже весело. К вечеру наконец дождь стих. Стемнело, я влез на дерево, и увидел крошку, которая что-то ела из миски. Я даже мало смотрел на Илму. Она была такая грациозная, аккуратная, тихая, и меня уже задевало, что Илма мало обращает на нее внимания. Она поела и видимо пошла гулять, а я насторожился. Дверь скрипнула и Труди вышла. Да, ее звали Труди. Я познакомился с ней в саду. Она оказалась спасенной с Раттука, это произошло совсем недавно, и мы прекрасно поладили. Сперва она немного меня испугалась, потому что в окрестностях не было никаких бигритов, я был первый. Но, объяснив свое появление в этих местах страстью к путешествиям и каникулами, я быстро расположил Труди к себе. А потом я стал ей рассказывать про свое житье-бытье, потом про то, как я научился языку планетян. Но я совсем немного ей рассказал для первого раза, чтобы не напугать, и договорился встретиться завтра. Труди оказалась вся целиком такой же хорошей, как и выглядела, все же моя теория подтверждалась, я считаю, что внешность и есть внутреннее содержание существа, но нужно только правильно ее прочесть. Ночью мне не спалось, и я все думал про межзвездные перемещения, про законы, и с этим всем в голове как-никак, — уснул. На второй день погода была лучше. Труди вышла в сад радостная, и внутри у меня то и дело что-то предательски екало. Мы отправились гулять ближе к горам, и провели день довольно глупо, но вполне счастливо, ели поздние ягоды, которые Труди пробовала впервые, катались в листьях, и сама природа к нам благоволила. Как пахли желтокоричневые листья у нас под ногами, как звенела и голубела высь, и наконец, наше новое двойное светило пошло к закату. Вечером мы заявились к дому, и Труди с некоторой опаской увидела на пороге стоящего и озирающегося во все стороны Илму. — Пойдем, — сказала она мне. — Надо идти вместе, — сказала она почему-то. Я на ватных лапах, буквально вспомнив всю свою историю за мгновение, понял, что сейчас решается моя судьба. Я ни слова не спросил у Труди про Илму, надо сказать честно — я боялся. И судьба решилась удивительно просто и быстро, как точный хирургический надрез. — Ага, у тебя появился друг, Труди! Это первый бигрит… бигрит… о! так это же тот самый говорящий бигрит с белым пятнышком! Я тебя помню, — сказал он, и зовут тебя … (он переворишил в памяти несколько лет) — и тебя зовут — Чейз! У тебя хорошие друзья, Труди! Я обмер на своих лапах, но сделал вид, что да, все само собой так и вышло, и естественно, я гулял-гулял вдоль горы, и пришел сюда совершенно случайно, и да, меня зовут Чейз и я тот самый бигрит. И встретил Труди, все именно так и было. Нет, не я следил за ним долгими осенними вечерами и не прятался в его куртке в шкафу, не знал его голоса и почти всех подробностей его жизни, я попросту с неба свалился. Я подумал тогда, что недаром у меня есть белое пятнышко, про которое я забыл и сам. И если что, то был у меня резон: почему бы второй раз не посетить те же самые места, где мы встретились впервые? Это вполне логичный вариант. Ощутив огромное отпущение, я посмотрел на Труди, — она была очень радостна. — Пойдемте, насыплю вам еды, наверное, надоело питаться подножным кормом, — сказал Илма, и мы с радостью зашли на веранду. Солнце было повсюду, и солнце расцвело в моем сердце. Оно превратилось в воск. Труди, как я узнал, попала к в дом к Илме после его выбора, не вслепую, он заказал девочку, новорожденную, и прямо с Раттука. И он летал за ней на Раттук. — А как поживает ваша ученость, — поинтересовался он у меня. Я же в избытке чувства запрыгнул на стол. Там стоял компьютер. Я мог прямо с места начать выкладывать помногу все, чего я достиг, но все же я не решился. Потому что Труди могла подумать обо мне какие-то непонятные и нелестные вещи. Я медлил, а маленькая Труди смотрела на меня снизу и не вполне понимала, что же я хочу. Я поборол себя, учености выказывать не стал, и спрыгнул со стола к ней, и мы пошли есть вкусную смесь. Потом немного пошарились в норе, и к ночи настала пора мне выписываться из гостей. Нет, я бы конечно остался, вопроса нет, — но дело немного запутывалось. Это дом Труди, Илма ее хозяин, — а я друг Труди, а значит, Илма должен думать про меня все самое лучшее. Я попрощался с Труди, а ее на руки взял сам Илма, сам верховный бог, и с нею на руках затворил за мной дверь. Вот в каком святилище жила моя дорогая подруга! Знал бы я тогда! А Труди смотрела на меня, и я думал, как же им повезло, настоящее счастье. А что же делать теперь мне? Яне имел ни малейшего понятия. Хотя, безо всякого сомнения, мне тоже исключительно повезло. — Возвращайся! — сказала она мне на прощание. — Обязательно! — ответил я. А между тем, я направлялся домой с выгула в полном смятении. Я даже пропустил свою высадку, пришлось ловить другой ксорг для того, чтобы попасть в мой дом. С одной стороны, мои внутренние противоречия могли счастливо разрешиться, и причина волнения, неспокойствия, внутреннего разлада теперь была только во мне, но она усугублялась, вместо того, чтобы дать фундамент и предмет для гордости. Всем понятно, что я мог делать теперь, — спокойно учиться, проводить полгода, потом опять идти дружить с Труди, посмотреть, как пойдет дело, заручиться ее словом, стать своим в доме Илмы, и потом все пойдет как в сказке. И потихоньку начать атаку на его мозги. Вот — коварен был мой план. Нужно было только продолжать быть целеустремленным, спокойным, терпеливым, и вся жизнь моя наладится в наилучшем русле, о котором можно только мечтать. Я посвятил Рёки во все эти детали, и он нашел, что удача, наконец, повернулась ко мне лицом. Мы не ведали, что удача сперва показывает свое лицо, но потом может отвернуться, будто тебя никогда и не знала, и держаться следует только за свои собственные лапы. Но мои ожидания пострадали. Я не мыслил себя без развития, и сценарий, который явно замаячил в голове, и был очевиден, казался мне невыполнимым. Слишком уж все просто выходило. Я будто искал трудностей на свою голову, и, как покажет дальнейшее, я их дождался. Возможно, мне не было судьбы, или, так бывает, — когда в один период сильно везет, за ним начинается полоса невезений, — но продолжаю рассказ. Я вернулся и Ракита отметила, что я стал немного иным. В самом деле, я теперь часто просил, чтобы она почесала меня, но и сам чистил лапы, смотрелся в зеркало, и ел всякую разную еду — про витамины я смотрел лекции, и шерсть моя, немного свалянная, теперьулучшилась. Я так же стал играть в подвижные игры с другими бигритами, бегать, прыгать, и через несколько месяцев таких занятий Ракита отметила вновь, что со мной «что-то не так, уж больно красивым я стал». Я достиг успехов не только в пресловутой игре в застежку (это когда надо было замыкать фишки вокруг одной по определенным правилам), но и в ненавистной мне вытолкни-натолкни, и в вытолкни- натолкни с шарами. Вытолкни-натолкни — это культовая игра от диких бигритов, и когда на Планете собралось достаточное количество особей и они встретились, то мы смогли познакомить и планетян с этим нехитрым, но весьма ободряющим массы занятием. На мой вкус, это было довольно-таки безобразное зрелище, к тому же — бесполезное, но оно гарантировало бездумный отдых и была в нем какая-то безудержность, лихость, которую мы все вывезли из раттуканских скал и пустыней. В этой игре важна масса и сила — вот почти и все. Бигриты делятся на две ровных команды, по полю проводится прямая черта, — по диагонали. Команды становятся вдоль черты и начинают по определенным правилам, сцепившись, выталкивать соперника, чтобы занять его кусок поля. Для этой игры нужна сила, и умение выдержать силу долгое время, а так же применить силу вовремя. Еще бывает вариант, в котором в игре участвует мяч. Если завладеть мячом, не нарушая строй, то он дает массу преимуществ, но это очень трудно. Это и стало получаться у меня лучше всего. Давались успехи в игре мне с трудностями, но я упрямо занимался силой и красотой, параллельно мне надо было учиться, и я к тому же похудел, и так будучи от природы довольно тощим. Теперь у меня просто не было свободной минутки, и меня редко видели дома. Ракита, понимая, что она рано или поздно увидит меня на матче во всем натираемом подготовкой блеске, и к ней будет проявлено большое внимание, как к приближенному лицу такого чуда, как я, разрешала мне просто все; я мог днем спать в ее кровати и Гира, — я купался в хозяйской ванной, и ел с хозяевами со своей тарелки со стола. Убогие миски на полу были забыты, я вполне мог есть наравне со всеми, сидя целиком на столе. И я пользовался вовсю этими привилегиями, не узнавая себя прежнего. Неожиданно мое продвижение в коренном бигритском и, признаться, довольно стыдном, как по мне, игровом идиотизме стало приносить мне все большую популярность, все гости Ракиты смотрели на меня, как на очень уважаемого жителя Планеты, я, не побоюсь этого слова, стал знаменитым. Гир носил меня к своим друзьям, и они все живо интересовались мной, но! При этом подступиться к компьютеру или попробовать что-то им сказать не представлялось ни малейшей возможности, так как планетяне, общаясь со мной, напротив отодвигали все сложные устройства от себя и переходили на буквально животный уровень общения. Остальные бигриты мгновенно поделились в отношении ко мне на два разряда — я дружил со всеми незлобными и из моей команды, с Рёки, да и много с кем, друзей вмиг появилось великое множество, — однако был ряд неумных, а может, я так все-таки думаю, — даже завистливых бигритов, запустивших про меня слухи, что меня модифицировали, что я теперь робот, что мной управляют извне, что все это — плод разработок планетян и я давно уже не я, а страшный киборг, а от того старого доброго Чейзи осталась только шкура, да и та везде подшита. Надо сказать, бигриты гораздо изощреннее и недоверчивее в помыслах относительно планетян, которые веками изживали чувство мстительности и подозрительности. Планетяне к нам доверчивы, как бабочки. А не доверять чужакам, — это в нашей породе естество. Бигриты, хотя и потенциально понимают мысли друг друга, и не только своей породы, однако свои способности к телепатии развивают редко, иначе они точно могли бы узнать, что у кого на уме. Вот и выходило, что они предпочитали быть грязными сплетниками относительносвоих хозяев, полностью оправдывая свое место как низшего вида. Несмотря на наветы клеветников, я процветал внешне и общественно, а внутри во мне порой разверзалась бездна. Как там Труди? За Илму я был более менее спокоен, я верил в его рассудок, а Труди растет, как они там, что происходит в их мире? Это было смешанноечувство двойной ревности и двойной любви, которое способно свести с ума кого угодно. Я ничего не мог поделать с собой, утешаясь тем, что это два самых прекрасных для меня существа, хотя одно было моего племени, а другое — совсем не похожего, и они — вместе. Наконец, после особенно долгой зимы, как мне показалось, наступила все же весна. Она наступила нехотя, грязно, серо, и даже небо было часто в облаках, а море было днями сизым, неспокойным и пару раз даже падал снег; такое случилось впервые на моей памяти на Планете. Пейзажи часто оказывались грустными, и я вспоминал Раттук, и грустил. Нет, это была не депрессия, — а скорее, томление. Я изменился, как все и говорили, я не мог не измениться, я стал сильным худым, мускулистым, вместо того довольно дряблого комочка, для симпатичности прикрытого молодой шерстью. Теперь шерсть стала короче, но она на мне вся блестела, на лапах появилось несколько шрамов, морда стала со стороны неприступная и малоприветливая, а белое пятно подчеркивало блеск глаз, которого можно было и испугаться, — сказывались еженедельные постоянные битвы в вытолкни-натолкни, от которых мне делалось противно, но я прямо-таки зверел, даже не понять от чего, — от борьбы или же от презрения к ней, и, к сожалению, это отражалось на внешности. Но, сжавзубы, я дожил до весны. Некоторые бигриты уже похаживали в отпуска, а мне было страшно. Как было видно, Ракита ожидала этого момента, но так как я не ушел сразу в сезон, как делал много лет подряд, она думала, что возможно, я пропущу выгул, учитывая, чтомои интересы так изменились. А я все не решался. Как и всегда, наступил тот момент, когда тянуть далее смысла нет, и в один прекрасный день я сел у двери с определенным выражением, которое Ракита хорошо изучила. Она шла на кухню и с большим удивлением обнаружила меня на старте. — Собрался-таки! Каким ты стал взрослым, Чейзи, прошу, будь аккуратнее в этот раз. Раньше я за тебя не боялась, но почему-то в этот раз… Я подошел к ней, потому что каким-то восьмым чувством она меня хорошо понимала, — подошел и потерся о ноги. — Не рискуй понапрасну, хотя ты стал таким статным и быстрым, но именно в этом и таится опасность, — пробовать то, что раньше не пробовал, полагаться на внезапные силы, будь благоразумным, какой ты и есть. Я был очень благодарен Раките за такие прекрасные слова. Она со вздохом достала мой выгульный браслет, надела его на лапу, посмотрела на меня особенно, я ткнулся в нее носом и был таков за дверью. Вокруг разливалась весна, она била мне в голову, наполняла свежим подтаявшим воздухом, который скатывался по моей еще теплой, зимней шкуре, и я снова налегке отправился в путь. Правда была в том, что я больше любил осенние каникулы, но эти весенние должны были привнести в мою жизнь так много нового, что я видел это время как впервые. Каждая новая весна дарит надежду в юности, и со мной происходило то же самое, — весна прорастала и во мне самом.. Дороги понемногу погружались в становившиеся уже длинными сумерки. Готовилась прорастать трава, начинали петь первые птицы, припекало, а я шел навстречу неизведанному. Я, хотя и стал в этом году новым, взрослым, понимал, что внутри я тот же зануда Чейзи, который любит читать и думать, а не гонять по задворкам наперегонки, не участвовать в турнирах по игре в вытолкни и даже не обводить всех в застежку. И я понимал, что так же меняются Илма и Труди, и что, возможно, меня ждут перемены, с которым я столкнусь, как только достигну того маленького домика в предгорье. Я решил поэтому часть пути просто пространствовать своим ходом из Кнашнавара, и потом, если лапы будут меня подводить, прицепиться в корзине за попутным ксоргом. Так и было — три дня я потратил на путь, а потом и прицепился, и вот уже домик забелел вдали. Сложно описать мои чувства и даже то, почему я медлил, — а медлил я из простого, животного страха. Я не испытывал такого с той поры, когда я впервые второй раз пришел в дом к Илме, но — что делать? Время шло, а я шел вслед за ним. Вот и мой мюкль, который многократно спасал меня своими плодами, а теперь на его ветвях уже готовились к цветению огромные бутоны, — я так поздно никогда не посещал Илму весной. Я поздоровался с деревом, которое так хорошо знал. На мюкле меня, конечно же,было бы видно, но в нынешней ситуации, когда Илма признавал меня, да и Труди не была чужой, то, что ни увидят меня — не было страшно, а даже хорошо, может, — так скорее впустят в дом. Я забрался на свой любимый дозорный сук, из которого открывался вид на комнату Илмы, с него она просматривалась до конца. В комнате, несмотря на ранние сумерки, уже горел свет. Я вгляделся, и вот что увидел, — Илма стоит у окна, он тоже стал взрослым, — ни в один год он так не вырастал, как в этот, в своем неизменном выцветшем пепельно-голубом костюме, и он знаком мне, как и прежде, и волна радости накатила на меня, но что-то было не так, я мгновенно понял это, — на его руках был сверток, сверток, и он кормил кого-то в нем из бутылочки, — да! Но было плохо видно, потому что голова его была наклонена, — но кто там? Я понимал, что в его комнате Труди по мыслеволнам, но в норе или в свертке, — я не понимал. Тогда мои телепатические способности были гораздо меньшими, чем сейчас. Бигритская нора была на месте, но Труди я не видел. Я влез дальше, так, что ветка едва выдерживала меня, и закачалась подо мной. Кто был в свертке, я так и не увидел. Я потерял терпение, потом баланс, в результате чего упал и немного врезался в окно. Тут Илма заметил это, увидев меня, кажется, прямо в процессе падения. У него было измученное и отрешенное лицо. Однако, заметив меня, он сразу пошел открывать дверь, а я стремглав бросился к ней. Дверь издала мелодичный звук, и я увидел Илму снизу вверх, и первое что я почувствовал — это Труди, она была тут, но еще какой-то неизвестный запах, и другие чуждые вещи, и ощущение, будто в доме царила тишина. Нарушение всего уюта, пришествие чего-то недоброго и незнакомого. — Заходи, Чейз, — сказал он. — По-моему, ты как нельзя кстати. Труди очень больна, я не знаю, что делать, она очень плоха. Я примерно такого поворота и ожидал. Илма присел у норы, и я увидел кончик носа, такой до боли знакомый, но увидел и дикие, бессмысленные, полузакрытые глаза, поникшие уши и нос шелушился и облезал, и по всему видно было, что кошмар длился уже порядочно. Труди лихорадочно дышала. Повсюду в комнате были какие-то устройства и препараты, это были больничные запахи, словом, атмосфера была совсем печальной. — По-моему, — сказал Илма, напрямую обращаясь ко мне, — ей больно все. Она уже вторые сутки ест крохи, только пьет питательные составы. Наверное, я во всем виноват, плохо за ней смотрел. Но она не ела ничего, кроме домашнего, не выходила далеко из дома. Инфекции нет. Это не инфекционная болезнь, чтобы мне не говорили врачи. Что мне делать, что мне делать, Чейзи! Я все сделаю, чтобы она поправилась. И он смотрел на меня, будто от меня зависела ее жизнь. Самое страшное в таких моментах, — это не потерять голову напрочь. Как это бывает со мной, внезапно эмоции отошли на второй план; был только больной бигрит, и был отрешенный от себя некто Чейз. Я стремительно прыгнул на стол и стал стучать лапой по компьютеру Илмы. Он бережно переложил Труди на одну руку и открыл крышку. — Я сейчас должен посмотреть на нее и подумать, положи ее удобно на столе, и еще я должен посмотреть кровь, — лихорадочно набирал я. Так как я учился и биологии, я немного мог связать концы с концами, сравнивая планетянские медицинские знания с теми болезнями, которые бытовали на Раттуке. Все это сейчас нужно было немедленно вспоминать. Илма выложил мне на экране состав крови и реакции.Кровь на вид анализа была абсолютно нормальна, за исключением одного, самого важного показателя, бактериальной активности типа пять д. Бигриты в основном не болеют, чаще они погибают, если не могут найти еду, или просто чахнут. Дети бигриты болеют, но легко и около 2—3 дней. Это вирусы, и с ними мы справляемся легко. И совсем пожилые бигриты тоже чахнут. Раны, полученные от природы и хищников, мы отбросим, это не болезни, а переломы и укусы, полученные в ходе борьбы с самой природой за свою. Затем, нам угрожают отравления, — самых различных степеней тяжести, — и несколько загадочных якобы наследственных хворей, преследующих род наш издавна, — заминистия и нокра, последняя бывает двух видов, — черная и серая. Различаются они так: черная нокра возникает у подрастающих бигритов, у которых есть атавический орган в кишечнике — клапан Моя, и в него попадает раздражитель, которым часто является пыльца некоторых цветкови вещество с крыльев некоторых бабочек, — впрочем, это точно не изучено. Одни сплетни. В клапане по каким-то причинам начинается производство заразы, которая отравляет организм бигрита, и есть единственное средство — выкусывать этот клапан, прогрызая шкуру, и лекари, умеющие это делать, издавна на Раттуке были на вес соли. Операция средне-болезненная, но опасная в основном только для лекаря, впрочем, они умеют выкручиваться. И если это черная нокра, инцидент в неделю оказывается исчерпанным, больной выздоравливает и остается только шрам. Что же касается серой нокры, то она коварнее, — даже после удаления клапана зараза загадочным образом все равно продолжает распространяться во все органы, и тут уже несчастного бигрита ждет финиш. Единственное средство, которое нам известно и им можно вылечить серую нокру, — это полумифический мох, — мох свиук, который произрастает в южных краях Раттука в горах, и даже и в сухом виде, как передавали из уст в уста во многих поколениях, может излечить. В моих, северных, краях серую нокру вовсе не умели лечить, потому что попасть на другой конец Раттука мы не могли, следовательно, все, кто заболевал серой нокрой, были обречены. Вероятно, что разница между ними была в возбудителе заболевания, от которого начинала развиваться болезнь, — таково было мнение прогрессивных врачей. Вот примерно это я выкладывал Илме, который стоял за моей спиной у компьютера, и я не смотрел на его реакцию, так я спешил. Ситуация была крайне опасной. — Я не буду говорить, что я сейчас испытываю, — сказал он. — Ты же понимаешь все, что я говорю? — Да, — писал я. — Я понимаю все и даже немного понимаю мысли. Вернее, я понимаю слова до слов, и абсолютно все слова, — прибавил я. — Я учился каждый год со дня нашей встречи, и прошу верить мне, Илма, — писал я двумя лапами, с массой ошибок от того, что лапы мои порой не попадали туда, куда нужно, но он понимал и молча кивал головой. Он никак не мог привыкнуть к такому странному общению. — Я думаю, что у нее нокра, а вот какого вида — непонятно, — напечатал я. — Если ты не веришь мне, то почитай вот тут, — конечно, в этом планетянском исследовании о наших болезнях нет слова нокра, — но описание этого недуга верное, а название дела не меняет. Я оторвался от науки и посмотрел на несчастное маленькое тельце в сваленной шерсти — вот чем была сейчас моя самая дорогая бигрит на Планете — да что там на Планете! На всех вместе взятых планетах вселенной, — она одна. Она меня не узнавала. Ей было все равно, и я это понимал, однако снова стал профессиональным безучастным лекарем. Я посмотрел ее живот, и нашел ухом пульсирующую точку. Она грелась огнем сквозь шкуру и явно говорила мне, что именно там таится эта злая, жестокая нокра, которая встречается так редко, а попала мне в самое сердце. У меня из знакомых и родных никто и близко не болел этой дрянью. — Есть ли внутренний снимок? — спросил я. Илма подошел к столу и показал просвечивающие листы. На них я показал ему Клапан Моя, и он сказал, что согласен со мной. Это было похоже по описанию. А дальше он задал правильный вопрос: — А сколько дней у нас есть, если это серая нокра? — Я думаю, никто не скажет точно. Бывало, после первой операции наступало облегчение, затем проходила неделя, все было нормально, — и — внезапно случалась катастрофа, порой проходило четыре дня в относительном здравии, а бывало — и день. Видимо, все зависело от различных и неточных факторов. Серая нокра, — штука очень коварная. — Лететь на Раттук два с половиной дня. Если мы положим на поиски два дня, — ладно, день, и еще надо прибавить два дня пути назад. Пять дней минимально, но за Труди нужен уход, я знаю, она меня чувствует, и — Илма замялся, — а я понимал его вполне, — именно меня. Бигриты чувствуют тепло человека, душевное его тепло. Недаром у нас появился этот странный симбиоз. Я же чувствовал что-то и к Раките, и к нему, как бы странно это не звучало. Может, это так действует энергетическое поле разума (пока еще я не закончил моебольшое исследование на эту тему, но данной проблемой я занимаюсь и по сей день). Факт остается фактом, — бросить Труди даже после первой операции нельзя, это может привести к гибели, это неоправданный риск. Я понятия не имел раньше, есть ли клиники для бигритов на Планете. Илма, как я понял, сразу нашел лечебницу, — но она была расположена далеко, на другом конце мира, и туда немедленно отвез ее, но лечением оттуда были только бумаги и препараты. Толку в этом было мало. Труди, вернее, то, что от нее осталось, стала как-то странно всхлипывать. Это была будто бы не она, и ощущение усиливалось. И  я понял, что времени у нас нет никакого. Я посмотрел на Илму, а он посмотрел на меня. С видом планетянина, вполне решившегося, он сказал так: — Я никогда бы не доверил никому делать того, о чем хочу просить тебя. Труди критически плоха, она умирает. Это видно. Я это чувствую. И ты это видишь. Ты должен воззвать ко всем своим инстинктам и стать лекарем, а потом, если все пройдет удачно, во что ярешительно верю, — он махнул рукой, — я забираю корабль своего приятеля Кстела, и мы летим с ней вместе на Раттук, и ищем этот несчастный мох свиук. Я думаю, мы попробуем его найти на севере, единственное что у нас сейчас хорошего на повестке — это корабльв наличии и мои умения. Я не летал ни разу, но попробую сделать все верно, и должно получиться. — Нам никто из планетян не может помочь, как ты думаешь, Илма? Вы же такие развитые? — Никто не лечил бигритов у нас, и никто не встречался с этой редкой дрянью, я просмотрел все новости, все списки, писал в открытые вопросники. На Планете из бигритов никто не заболевает настолько серьезно.. Потому непонятно, откуда Труди подхватила эту болезнь. Они заняты действительно важными вещами. Пока они будут думать, вникать, мы упустим время. — А что же ты сидел здесь с ней, а не оставил в клинике? — Мне сказали в клинике, что это болтянка, обычная, вирусная и пройдет. Такое бывало. Но я вижу, что это не она. И ты это видишь. И я забрал ее оттуда. И потом все говорили разные вещи, и только один врач честно сказала, — я не знаю. За что я ей очень благодарен. Он так говорил мне эти слова, — «ты это видишь», как будто обращался к равному себе. Даже тогда, в боли и отчаянии, я понимал, что он ко мне относился необычайно. Сказанное им было горькой правдой. Нужно было решать вопрос самим. Единственное из планетянских изобретений, что могло дать нам помощь, — так это обезболивающее, которое на Планете универсальное и качественное, и дав его Труди, я сделал разрез скальпелем, а дальше я положился, действительно, только на свой инстинкт. Я закрыл глаза и мысленно поднялся над Планетой. Я сказал себе, что я никто, что я никому не принадлежу, только природе, тому неведомому, что заставило меня дышать и видеть. Я понимаю только мысли. Пусть я забуду все, что я знаю, только заговори со мной, великая Природа. Я в таком отчаянии, что я больше ничего не чувствую. Дай мне путь, заговори со мной. И в темноте, которая обуяла меня, и в тишине, в которую я погрузился, я Услышал. Инстинкт говорит с тобой так: вот это то, что тебе нужно, и ничто иное. Это то, что есть, и ты должен кромсать именно это. Ты не имеешь права останавливаться. Мыслей нет. Цвета нет. Здоровое, — светлое, а больное — темное. Я — инстинкт, слушай меня. Поступай так, как я скажу. Я направляю тебя. Не бойся, я с тобой, уничтожай боль. Не говори ни слова. Не останавливайся. Я выше слов, я — твой инстинкт. Я — природа. Я сильнее смерти. Во мне нет боли. Иди этой дорогой — и ты придешь домой. Оторви больную часть,увидь больную часть, и уничтожь больную часть, вырви то, что болит, отринь больное место, избавь с целебной болью от смертельной язвы, отбрось ненужное! Иди за мной! Ненавидь больное! Вперед! В принципе, несложно. Я вышел из скомканного состояния сознания только через некоторое время, когда Илма уже наложил автоматические скоросшивные швы, и Труди, кажется, очнулась. Я дезинфицировал себя мощными планетарными средствами после выкусывания, но всеравно умудрился сжечь себе все слизистые, и от обезболивающего мой нос окоченел, я ничего не чувствовал. Пока я, видимо, какое-то время пребывал без сознания, в крайнем случае, — без нормального сознания, — Илма уже надел космокостюм, приготовил для нас небольшой, но более-менее удобный, бокс, положил в него Труди, которая и Труди-то почти не была, и все необходимое, и понес нас на стоявший неподалеку от дома некий странный корабль, где устроил этот бокс в маленьком отсеке рядом с креслом пилота, на которое водрузился сам. — Ну, на звезды не пеняй! — сказал он и выдернул старт. Смысл его выражения был туманен, но понятен. Охватившее меня состояние было сном, и явью, и болью, и все — одновременно. Мне было трудно после своего возвращения к мыслящей форме сознания, и трудно ощущать перегрузки на этом не вполне современном корабле. Труди спала,  я давал ей лекарства, пока — сноватолько сильные обезболивающие. Но я знал, что в случае с коварной нокрой боль происходит от всего, и менее всего она от шрамов и от выкусываний, — за боль от операции я не переживал, я думал только о том, как на моем родном Раттуке мы будем искать проклятый мох свиук. Хорошо, что я сказал Илме, чтобы он захватил побольше соли, и он взял три целых пачки. Соль — это и лакомство, и наркотик для всех бигритов на Раттуке. Ее можно найти высоко в горах. Соль в кристаллах дороже алмазов, которыми щедро усеяны тамошние поверхности. Но это все происходит на Юге, где я никогда не был и куда лежал наш путь. Так или иначе, но лекарство Труди было дадено, и немедленно дали о себе знать двое суток в пути, лихорадка последнего вечера, - и я не то уснул, не то упал в обморок. Корабль упрямо двигался через пространства и не было никого, кто бы остался за бортом из участников этой истории. Нас было всего трое, и мы были вместе. Я ничего не помнил про свой первый перелет. Вернее, помнил, - то, что в памяти пустота. Я был слишком мал, а тут очнулся — а в иллюминаторе напротив, - темный космос, и звезды, — они такие неестественно белые, и это непривычно смотрится. Ты будто в черном желе, оно вокруг,  при этом работает гравитационная установка, ты ходишь по полу, все тихо жужжит, но одновременно ты несешься в пространстве, будто зависнув в одной точке. Илма сидел за креслом в глубоких мыслях, и смотрел вдаль, а я знал, что могу уже выйти из бокса, впрочем, я и не спрашивал его. Можно. Я припрыгнул к нему со всей своей новой ловкостью, и он посмотрел на меня и сказал: — Как же ты вырос, Чейзи. Ты стал такой красивый, какой-то другой. Я посмотрел на него, потому что мне хотелось — понимаете? Мне так хотелось с ним поговорить. Я стал постукивать лапами по поверхности стола, намекая на то, что я хочу отпечатать ответ. Я постарался сделать это выразительно, и он понял меня, правда не сразу, — сказалось напряжение от первого реального взлета и прочих космических информаций. Илма взял небольшое устройство, на котором, кажется можно было только печатать слова, даже полегче, чем то, которое у него было дома - и сказал: — На вот. Можешь пользоваться! Если тебе это нужно и ты хочешь. Крышка не захлопывалась на код, это было отличное устройство. Я сразу набрал: — Я полгода играл в дикие игры. — А зачем ты туда ходил, Чейзи? — Мне надо было измениться ради Труди… она такая красивая, а я сплошь урод. Я не мог доверху залезть на дерево, был спутникам в тягость. Я был слаб от рождения, но и теперь я не могу сказать, что я стал сильно лучше, — запнулся я. — Может, и я стал сильнее, но только временами я стал совсем злой… и я много тренировался, но и учился по-настоящему тоже много. Илма смотрел на меня с каким-то ошпаренным изумлением. Но я его уже не замечал, из меня полилось таким потоком, что остановить его было невозможно; дамба, которая сдерживала меня эти полгода, рухнула и я строчил, как одержимый. — Я не думал, что бигриты среди своих делятся по силе. Что напирают друг на друга, понимаешь? — Ну, на меня напирать довольно сложно, у меня хозяева хорошие, да и кроме того, — я сын Арджаны, — тут я смутился. — Ты, — сын легендарной Арджаны? Не может этого быть, — сказал Илма. — Да, именно я тот несчастный, с которым она и прибыла однажды на Планету; я был такой робкий и хилый, что именно из-за этого мать и отправилась в путешествие со мной, а там… — А там в Благополучном лесу вы и спасли глупых туристов, — правильно. Это мы по учебникам проходим, — продолжил Илма.Глупыми туристами получались у него Ракита и Гир. Так мои хозяева вошли в историю.