Единственная Планета

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Ни туда, ни сюда И вот уже передо мной — наши умные ворота, они меня пропускают внутрь, дверь была… приоткрыта! Значит, меня ждали. Я проник в щель двери и, наступив лапами на столь знакомые ковры, почувствовал запах родного очага, и хотя всего десять дней я отсутствовал, а будто бы прошла вечность. Ракита сидела за компьютером и подпирала рукой голову, и я тихонько подошел к ней — она меня не видела. Ковер заглушил постукиванья моих лап. Я не стал прыгать ей на плечо, я просто сел сел и стал ждать, и долгое время ничего не происходило. Потом она как-то устало откинула голову, и внезапно заметила меня: — Чейзи! Чейзи вернулся! — радостно закричала она, — Гир, вернулся наш Чейзи! Сразу сверху раздались торопливые шаги, и в дверях проявился огромный Гир, он улыбался. — Вот! Я тебе говорил, такой умный бигрит не может пропасть! Тут же Ракита взяла чесало и стала вычесывать меня — процедура, надо сказать, очень приятная, ведь после скитаний и приключений, которые мы разделили с Рёкой, шерсть была почти вся сбита комьями. Но она быстро привела меня в порядок, потом был праздничный ужин, и, конечно же, конфетки. Ракита сразу заметила перемены во мне, — я перестал быть депрессивным. Несмотря на мой упертый характер, и отсутствие мыслесвязи с ней, она замечала мои переживания. — Вот и угадай, что же нужно бигриту, чтобы отпустить его печали. Конечно, она и представить себе не могла, где мы побывали, что видели, где лазили, и какие опасности таил наш путь. Она сняла с меня выгульный браслет, и я снова стал домашним. Так наступил самый странный период в моей жизни. У меня появилась цель, но идти к ней пришлось очень, очень, очень долго. Полуприрученный бигрит по-крупному гуляет два раза в году, — первый раз — весной, и второй раз — осенью. Таковы обычаи, которые сложились у нас на Планете. А до этого момента смирно живет дома, и свой весенний раз я отгулял. Непонятно, чего я хотел и желал, но я на самом деле встрепенулся, я же нашел наконец планетянина, который разговаривал со мной на общем языке. Я по-прежнему сидел на плече Ракиты, когда она работала — она занималась биологией форм жизни на Раттуке, а я, раттуканский полу-разумный, полу-безумный зверь, былрядом, и мной она не занималась ни капли. Но она играла со мной, баловала, я спал порой на общей кровати, — словом, ни в чем отказов не знал, а по сути, — ничего не делал. Жил как король. Но как мало мне было этого. Однако, время шло и наступил долгожданный период предзимних отпусков. Ракита даже не думала, что я засобираюсь в отпуск, то есть, — в загул. Я тоже сперва не собирался, потому что мало представлял себе, что я буду делать, но меня тянуло невидимой струной к тому дому, к которому попасть во второй раз было очень сложно — нужно искать его в далеком краю, без посторонней помощи, у подножия гор. На Планете, конечно, не бывало такой погоды, как на Раттуке, где запросто можно погибнуть в зиму, нет, — но просто идут дожди и желтеют — очень красиво, — листья. Я хотел попасть в тот сад, увидеть дом… В нем я видел свою надежду, хотя понимал, что мальчика там может не оказаться, и дом может не иметь к нему ни малейшего отношения. Наконец, я приготовился к походу, и в один из прекрасных дней, после завтрака, я сел у двери с очень таинственным видом. Я уже знал, куда Ракита положила мой браслет, и был готов ей напомнить. Но она все поняла. — Собрался пойти погулять?- печально сказала она, - ну смотри, но погода не очень, подмочишь шкурку, – и она опять вопросительно посмотрела на меня. Я не двинулся. Тогда она снова, другим взглядом, глянула на меня, будто впервые увидела. Она оценила мою любовь к свободе. Без слов она взяла браслет, надела мне на лапу и поцеловала. Я ткнулся ей в ухо — потому что Ракита, — очень хорошая. И вот я на неприглядной ветреной осенней улице. Листья летели прямо на меня, небо непривычно серело, и мой план на мгновение показался мне самому абсурдной глупостью.Прямо сказать, идти куда -то в такую непогоду — занятие не из приятных. Но я знал свой путь. Я не стал вмешивать Рёки в мое предприятие,тем более, что у него выискалась невеста. Сразу приступив к исследованиям проходившиех мимо ксоргов, я подкараулил какой-то небольшой, прицепился и стал наблюдать, куда он едет. Ксорг не был попутным, и мне пришлось его сменить, а потом и еще один; не буду вдаваться в подробности этого трудного маршрута, это было изнурительное путешествие, но когда я завидел горы, то постарался добираться до них на своих лапах. Мало было достичь гор, надо было искать небольшое, разрозненное домами поселение, где стоял этот памятный одноэтажный дом с большой террасой, какого-то особенного, свинцово-белого цвета, если бывают такие цвета. И небольшой фруктовый сад перед ним. Я прикинул расстояние, что было оченьтрудно при моем маленьком росте, и залезть было не на что. Когда на пути появились деревья, я немедленно влез, и оказалось, что мне надо возвращаться обратно, и дом находится с противоположной стороны. И я отправился снова в путь, на этот раз с более точной целью. И вот, наконец,я увидел тропинку, по которой мы слезали с горы, и вот уже и тот самый дом, — почти совсем стемнело, а в доме горел свет. А это значит, что там кто-то был. Эт обнадеживало меня. Я уже шел во тьме по саду, осматривал деревья, и тут на меня чуть не бросилась сова, и я замер в траве. Пробыв в укрытии довольно долгое время, в полной тьме, с отмиранием сердца я залез на бочку, из которой было видно окно, и увидел его. Он сидел на кровати и что-то писал в компьютере. По всей видимости, приближался час сна. Дверь отворилась, вошла пожилая женщина с белыми, как облако волосами, поцеловала его и погасила свет. Через некоторое время мальчик в полной темноте снова открыл компьютер, и его экран светился, и провел так примерно час-два, а я наблюдал, — потом он захлопнул его и, по всей видимости, уснул. Наша особенность — это незаметность. Моя шкура бигрита — темная, но она не ровно черная, а с большими рыжими подпалинами, да и черная весьма условно, — над мягким густейшим лесным подшерстком виден второй слой тонкой рыжеватой шерсти. Это такая красота, между нами говоря, но в первую голову это отличная маскировка, наша шкура такого окраса часто напоминает почву на Раттуке. Мы можем запрятаться в любой уголок, и быть очень тихими. Я не мог ничего с собой поделать, хотя внушал себе, что я брежу, что это — наваждение, что меня все это интересуеттак это, не всерьез, и — как итог, — приходил к тому, что я сдвинулся с ума. Я чувствовал себя преступником, который хочет жить в чужом доме, – известны такие случаи, часто это тяжелое расстройство. Однако голос в моей голове опять сказал мне: «Эх, ладно, я же гуляю, черт возьми», — и мне стало повеселее. Дальнейшее было предельно просто, — по трубе наверх, и дальше — в коммуникационную каминную трубу. Оттуда я попал, наверное, в большой темный коридор, и теперь осталась пойти в комнату Илмы. Я преступный бигрит, – говорил я сам себе. Но одновременно со мной что-то происходило от того, как я касался неровностей пола, от запаха внутри этого дома. Я не ощущал, что я здесь гость, что я в инородной среде, если вы понимаете, о чем я. Я был не то что дома, — я был на Раттуке, в утробе матери, — вот что я ощущал. Я понимал, что я погиб. Ментально, разумеется, но все взаимозависимо, и надо мной нависала реальная опасность, до которой я сам могусебя довести. Не в том дело, что меня найдут -это мелочь, а в том, как отнесутся, если найдут в чужом доме и что сделают потом. Но тем не менее, возможно, что такое безрассудство можно предпринять только в молодости, и я прокрался коридором и зашел в открытую дверьтемной комнаты. По каким-то неуловимым приметам я понял, что очутился там, где хотел, и спрятался в шкафу. Там, в самом глубинном уголку я зарылся где-то между теплых вещей и ботинок, и уснул крепчайшим сном преступника и отщепенца. Однако я понимал, что иного пути у меня нет. Я спал долго, так долго, что почувствовал, что проснулся далеко за полдень. Свет, уже немного уставший, лился в комнату, и в ней никого не было — я высунулся из шкафа. Я тихо-аккуратно вылез и стал исследовать обстановку. Меня поразило огромное окно, просто стекло, напротив него росло плодовое дерево мюкль,  на нем еще висели плоды, а листья наполовину пожелтели. Свет от веток плясал на дощатом полу, напротив окна стоял стол, рядом со столом стоял шкаф, в котором я прятался. Сверху на шкафу был навал — разные модели эпланов, воздушный змей, какие-то веревки, словом, очень интересное барахло, — такого я не видел ни в одном доме на Планете. Это был просто музей. На стене была прибита карта галактики, и рисунки кораблей, и даже схемы кораблей — как я понял, авторства самого Илмы. На столе стояла прекрасная живая модель Планеты, с морями и зелеными островами, на другой стене висел скромный экран, но было видно, что это самый дорогой экран из возможных, с фрагментарной алмазной подсветкой, такого не было даже у Гира и Ракиты, на столе лежал сжатый компьютер и парочка карманных пуговиц-миникомпьютеров разных размеров. И разные стилосы и штучки неизвестного предназначения. Под столом был мир еле наполовину понятных мне устройств,  в конце комнаты, у двери, – железный ящик с разными стальными моделями, в углу, - невысокий шкафчик с фигурками животных, кажется, фантастических. Обстановка, как говорят на Планете, приглашала в гости. Кровать была аккуратно застелена, а в одежном шкафу внутри вещи лежали вповалку, поэтому там я и сделал себе схрон. Несмотря на бардак, все вещи были чистыми. Рассмотрев обстановку, японял, что место тут прекрасное, спокойное, но в тоже время — очень связанное с внешним миром, в который у меня доступа не было. Я не знал, как это точнее выразить. Я воспринимал дом Ракиты, как пристанище, которого я не заслужил, но по-настоящему ощутил свой дом здесь, и меня раздирали противоречия. Однако я находился в законном отпуске и мог пока не думать про свое грязное, шкурное предательство. Конечно, я мигом укрылся в шкаф, когда пришел мальчик. Я нашел его куртку, которая долго лежала свернутой на нижней полке, свернулся калачиком между складок, и мог теперь спокойно сидеть там. Даже если бы он заглянул в шкаф, меня заметить в нем было трудно. Итак, я оказался в безопасности. Еще я отыскал и вторую точку наблюдения, — а именно — на шкафу, откуда открывался прекрасный вид на стол. Так что, когда он выходил к завтраку, я перебирался на шкаф, и оттуда мог наблюдать его экранное обучение в учебном заведении, зрение у нас превосходное. А днем он уходил в школу. Программа учебного заведения была мне интересна до такой степени, что у меня сводило челюсти, я узнавал и про литературу на Планете, и про математику, хотя пока понимал это направление плохо, и про физику, про космотехнику, и про искусство. Страшно подумать, что не было у нас на Раттуке ничего и близко к такому. Моя гибкая, как у всех бигритов, воспроизводящая время память привыкала записывать в себя много нового, учить непонятные слова, и понимать, почему эпланы летают на силе притяжения, да и много всяких диковинных вещей, о которых я не задумывался, но, как оказалось, задумывались планетянами много тысячелетий тому назад. Оказалось, что мне непременно нужно знать, отчего вода замерзает и что же такое плазма. Словом, два дня я учился, и понял, что это мне необходимо, как воздух. Я не знал совсем ничего из того, что происходит в мире, и еще к тому же желал, чтобы кто-то разговаривал со мной и строил какие-то передатчики мыслей! Я был слишком наивен. Мальчик все же был еще меньше по возрасту, чем я мог представить. С ним жила бабушка, Эйнор, она готовила еду, опекала его, но совсершенно не интересовалась тем, что занимало его; это было идеальное воспитание для некоторых натур. Эйнор проводила время со своими интересами и подругами, очень красивая, немного отстраненная от всего, что происходило вне ее повседневной реальности, которая была для нее важнее Вселенной.Илма будто и не был ее внуком, а, скорее, находился в гостях, живя в бабушкином доме. Из друзей к ему приходил только соседский мальчик, непутевый мальчик, в учебном заведении он не учился, и они вместе часто лазали в горы и гоняли на кавалах по заливу, в те места, куда мы так и не добрались с Рёкой. То был загорный край. Илма уезжал на ксорге, и собирался поехать смотреть красоты и на этих выходных. Вечерами он что-то мастерил или читал, и мне непонятно было, где же его родители. Порой, внезапно оторвавшись от чтения, он смеялся или смотрел куда-то вдаль и думал. Еще он очень любил включать экран и играть во всякие занятные штуки, где были разные фигурки, и происходили на экране и сражения, и росли города, и летали космические корабли. Это было его излюбленным развлечением, но он никогда не развлекался долго. Понемногу я понял примерный распорядок его жизни. И то, как моя мечта далека от меня, я только иду к своей дороге, я пока только беглый эскиз, будущее едва ли прорисовано. Стало ясно, как много должен узнать житель Планеты, чтоб ему было позволено стать вровень со взрослыми. На диком Раттуке для взрослости не требовались знаний или хотя бы навыков, никакие бигриты не принимали экзаменов, и все были правы наравне. Здешние порядки явно были другими, и не подразумевали прав сильной лапы или дикой воли. Я трезво взвесил обстановку. Показываться и навязываться сейчас — это просто ноль всяческого смысла, только переполошить многих людей, хороших и достойных. Я просиделвсе семь дней у Илмы, учился с ним и скучал в комнате когда он поехал в горы, а потом, все же устроив себе напоследок праздник, забрался на дерево и съел особенно спелый мюкль, и отправился в Кнашанвар своим путем. Мне повезло, и первый же ксорг подвез меня туда, куда надо. Я вернулся в свою  семью, к большой радости Ракиты, которая тут же задарила меня конфетками. Я испытывал сильнейшие угрызения. Но пока можно было не переживать за мою измену, я не имел в тот момент на нее ни малейшего права. Я нашел Рёку и вскрыл все свои бигритские каналы, чтобы приискать дом, где есть дети, которые учатся в учебном заведении. Мне повезло, — и я решил что это судьба. Именно в доме где жил Рёки, были такие дети, и по возрасту они были в самом начале программы, — если бы были старше, я бы ничего не понял. Так что я стал уходить в середине дня к Рёки в дом, а там он меня устраивал в комнаты для занятий. Ракита думала, что мы шляемся вместе, а от детей дома Рёки мы, конечно же, это скрыли. К вечеру, наполненный каким-то, пока простым, знанием, я бежал к себе домой. В принципе, вполне хватало моего присутствия, никто не жаловался, что я каждый день куда-то пропадаю, напротив, Ракита очень радовалась — она отмечала, что я совершенно излечился от депрессии. Мне было удобно, чтобы она думала, что скорее всего, подействовали конфетки. Так и шли эти годы — без особенных происшествий, по определенному графику — днями я учился, потом сидел дома и повторял про себя, порой даже углубившись в нору, чтобы меня не отвлекали. На отпусках я бежал к дому Илмы, и сидел у него в комнате, учился с ним, наблюдал, и ни разу не попался на своих похождениях. Стоит ли говорить о том, насколько я прославился своим ужасным нравом, занудным характером и полным отсутствием интереса к всякому такому? На сборах бигритов я сидел в сторонке, как бы не в происходящем, но не потому что был такой заносчивый, а просто мне было скучно. Однако я играл в общие игры и даже участвовал в турнирах по «застежке» и «эй, прыгнем» и получал призовые места. Особенная моялюбовь — игра в застежку, там на доске я продумывал все комбинации и обыграть меня было трудно. Так шло время. Постепенно я стал совсем взрослым, и приближалось время, когда всем домашним бигритам искали подруг наши планетяне. Они думали о нашем досуге, и даже о том, чтобы какие-то бигриты рождались на Планете, — а не только были привезенными с Раттука. Постепенно оказывалось, что через дом жил какой-то представитель нашей породы, но от этого не было легче, — люди как не понимали нас, так и не продолжали не понимать. Каждый из них хотел себе в дом нашего посланца, и трудно было понять такую тягу к нам. Они хотели видеть такие хорошенькие меховые комочки, но личность — постольку поскольку. Ситуация была плохой. Потомство местных бигритов имело огромный шанс родиться попросту домашними, они даже не хотели выходить из дома, а просто жили с человеком и во всем ему потакали. Ситуацию надо было срочно менять — мы же могли развиваться как племя, а может, что и привнести своим большим братьям. Из сенсации, которая поразила планетян, когда нас впервые открыли, мы превратились в туземцев, которых можно одомашнить, и застряла на этой точке. Между тем я становился более образованным, и начинал что-то понимать и в космотехнике, и в биологии. На стыке этих двух наук и могло родиться то, что я лелеял как прорывное открытие. Между тем, к моей огромной тайной радости, в доме Илмы, который так же жил очень уединенно, не появлялось бигрита. Это было бы мне очень трудно перенести, и я не понимал причины, почему он не хочет завести себе такого существа. Но все — не вечно.