Единственная Планета

ГЛАВА ШЕСТАЯ Проблемы роста Очнулся я в такой до боли знакомой мне комнате, на Планете, в кровати Илмы, и увидел знакомый потолок. Я проснулся внезапно не тем Чейзом, который играл в вытолкни-натолкни, и не тем, который штурмовал раттуканские скалы, и не тем, который ходил учиться изо дня в день, — а тем слабым, маленьким Чейзом в лесу вместе с мамой, так давно, когда она выкармливала меня ягодными смесями. Илма сидел за столом, а на своей норе сидела Труди. Я открыл глаза, и Труди издала радостный свист, и бросилась ко мне, но я был слишком слаб, чтобы двигаться много. Илма подошел ко мне сразу, и тут же пришла Труди. Я чувствовал, что я для него не игрушка, а мыслящее существо, друг. Он приносил мне еду в кровать и кормил с ложки, — вот до чего можно докатиться, друзья мои, если вовремя не проследить за собой. — Если бы не ты, Чейз, то вряд ли бы мы сидели тут так славно. Только вот не знаю, готов ли ты слушать новости? Я не мог ничего писать, но всем видом выказывал, что я жажду больше всего новостей. — Да, мне кажется, новости тебя подкрепят, — продолжал он, — итак, ты объявлен в планетарный розыск, кстати, где твой выгульный браслет? Выгульный браслет слетел с моей лапы еще на Раттуке, вернее, я подумал, что его потерял. Сигнал оттуда должен идти миллион лет. Я виновато улыбался — нет у меня браслета. — Однако, — продолжал Илма, — вот он! Он только не действует совершенно, он сломался. Секрет выгульного браслета был в том, что если бигрит не появлялся долго, то хозяин мог засечь его положение и понять, хочет ли бигрит возвращаться. Но мой браслет не издавал никаких импульсов, и я попросту исчез, и как оказывается, мои хозяева подняли переполох по всей Планете. Нельзя сказать, что мне это не понравилось, я просто думал, к чему это может привести. С поры моей отлучки прошло всего дней тринадцать, но они, скорее всего, забеспокоились. Я не хотел, чтобы вся эта история выплывала наружу, честно сказать. И поэтому потянулся писать лапой, указывая на устройство. — Завтра, Чейзи, завтра, когда сможешь, я понял, я ничего пока никому не скажу. Назавтра мне стало лучше, и смог описать примерно такой план: будто бы я гулял, а браслет просто вышел из строя. Не надо поднимать случившуюся с нами историю, я просто приду домой. Илма хотел меня проводить, но Илма и Ракита вместе, — это невозможно, слишком трудно для меня. Я сейчас в его доме, но… Не стоит мешать одно с другим. Я и не думал, что каникулы окажутся столь непредвиденными. И провидение не подсказало мне ничего заранее. И каникул никаких по сути и не было, — одни колкие скалы, Раттук, страхи, напасти, — словом, вся прошлая жизнь обнулилась в мгновение, а сейчас я понял, что мы вернулись к тому, с чего начали и ничего, ничего ровным счетом не успели. К счастью, нормальная жизнь быстро забывает все водовороты сложных времен. Труди выздоровела, она восстановилась, и была такая же веселая, как прежде: только шерсть еще пока не пришла в порядок — нужно было время. На все она смотрела как впервые, со мной была приветлива, но мне показалось, что она забыла многое из того, что нас связывало осенью, — а с другой стороны, мы и виделись тогда немного, и сейчас она в сознании тоже видела меня мало. Труди ластилась к Илме, и между ними царил покой — идеальная гармония, — она была девочка, его это так подкупало. А девочка — это прелесть, какой и была Труди — квинтэссенция редкой красоты, грациозности и легкости. Нельзя было, даже сильно постаравшись, сказать про Труди ничего плохого. Было так отрадно ее видеть, она была приятна глазу. А какие были у нее глазки! Основным свойством болезни нокры является то, что когда она заканчивается совершенно, и кто-то выздоравливает, то след ее исчезает бесследно. И все воспоминания, с нею связанные. На войне — как на войне, а после — обычно, — вот как гласит старая бигритская пословица. Конечно, пословица не произошла от непутевых бигритов-бандитов, которых мы встретили в нашем приключении, как вы уже догадались. Пословица имела давнее происхождение, и была в полной мере верна. Вот это «как обычно» и посетило всех нас. Экстремальное время подошло к концу, и мы все вернулись домой. Мюкль зацвел во всю мощь, и был особенно прекрасен, с его огромными белыми цветами. Приближалось лето. А мне решительно было уже нечего делать тут с ними, потому что это не было моим местом, это был не мой дом, а я был чужой выгульный бигрит. Пресловутое «как обычно» вступило в свое полное право. Мне пора было учиться, ублажать хозяев, гонять в вытолкни-натолкни. У меня были родовые обязанности. Поэтому уже на следующий день Илма по моему настоянию надел мне на лапу найденный испорченный браслет, и по общему договору довез меня на ксорге почти до Кнашнавара, вернее, почти до дома, так как я еще был слаб. И в таком виде я увидел знакомые места, и почувствовал себя особенно. Илма без лишних слов покинул меня, и я оказался снова в своей действительности. Отпуск удался. Стоя у своей двери, я не увидел ни малейшего намека на ее приоткрытость. Дверь была закрыта, что меня поразило. Ладно, я подожду, в доме кто-то был. Какие-то гости, или небольшое торжество. Вечером на самом деле вышло много гостей, они расселись по эпланам, а Ракита и Гир махали им, пока эпланы не улетали. Во время гостей я не хотел появляться, и поэтому спокойно пристроился за Ракитой, когда они возвращались, проводив их. Как бы рядом. И когда Ракита заметила меня, трусящего с ней в ногу, она немного даже испугалась, но быстро пришла в себя. — Мамочки, это же он! Это он! Смотри, Гир, он вернулся! — Это Чейз! Нашелся, он жив! — Ты только посмотри на него, в каком он виде, но браслет есть, только по-моему он не работает. — А шрамы! какая куча шрамов на нем! — И рана, хотя она затягивается, но мне кажется он немного болен, худой, облезлый. И всего за пятнадцать суток — такое преображение. Ракита была рада мне, но все в ее тоне выдавало какую-то странную отстраненность. Она взяла меня в дом и занялась шерстью, — хотя чесать нормально меня было нельзя, везде клочья, раны, везде колтуны, морда исцарапана, словом, вид был не очень. Кроме того, мне еще было не совсем хорошо. Я был дома и назавтра никуда не пошел. Я сидел в норе, в темноте, спал, ел, и почти что плакал. Но бигриты не плачут, и мне не становилось легче. Я понимал, что не могу идти туда, куда мне хочется, я не имею на это никаких прав. И скорее всего, — это был новый, так сказать взрослый, взгляд на жизнь, — скорее всего, мне лучше отказаться от всех идей по совместному проекту с Илмой. Это все — глупые мечты. Там серенькая красавица Труди, а тут — моя настоящая жизнь. Она может и скучная для меня, эта жизнь, и чужая, — но меня вытащили Ракита и Гир с Раттука, и это была воля матушки, — жить с ними. Надо бы вытолкнуть из себя Илму, Труди и — самое главное, — мои мечты. Я не пошел никуда и на следующий день. Тогда ко мне заявился Рёка. Его пустили в дом, и я мигом запихал его в нору. Там мы немного поболтали за жизнь. Рёка был взбудоражен моим рассказом, он снова хотел на Раттук, всыпать как следует бигритам — соловеям, (то есть, — тем самым потребителям соли в неумеренных количествах),вызвать на поединок Ондо, и попасть, конечно же, на полянку из разных видов мха в горах. — А выглядишь ты, мягко сказать, уделанным, — сказал Рёка. — Это так и есть, — согласился я, — лучше и не скажешь. Так я просидел в норе почти неделю, и Ракита очень мало, подозрительно мало тревожила меня, что показалось мне тревожным. Однако через пять дней она подошла ко мне и стала понемногу снова чесать, шерсть уже отрастала, и я приобретал божеский вид. Кормили меня отлично, и давали какие-то лекарства, я быстро стабилизировался. Враги мои торжествовали. Часть говорила, что я сдулся, больше не смогу играть, что программа моего искусственного интеллекта закончилась и чуждый разум больше не помогает мне, — в каком-то смысле они были правы, разум оставил меня. Но когда он все- таки вернулся, я понял, что ни от каких своих целей я не отступлюсь. Не отступлюсь и от Труди, не отступлюсь от мечты, и вышел из норы. Сперва я стал наверстывать упущенное в учебном заведении, и наверстал, а потом, примерно через полмесяца вышел на поле в вытолкни-натолкни, ненавистном мне до кончика носа. Все так быстро забывают твою славу, но я не ударил в грязь лицом, и они получили свой проигрыш, а я — улыбки Ракиты и Гира и праздничный ужин. С конфетками. Ракита не могла не видеть, что со мной что-то происходило, но списывала все на мое взросление, и часто повторяла — я же говорила, я говорила. Она была права, но не представляла себе, что я не сам ввязался в головокружительные полеты и операции, не сам хотел видеть произошедшее со мной. Я хотел видеть Труди, но на Планете бушевало прекрасное лето, в которое было положено разделять заботы своего дома. Я ездил с Ракитой на другое полушарие, мы посмотрели много чудесных уголков мира, были и на Севере, где растут деревья-бревна, и небывалой высоты актании, где складчатые зигзагообразные горы, которые сформировались так под воздействием гигантских ветров за многие столетия, и я катался с ней на слоках через загадочные дыры и ходы в этих горах, — это было очень занимательно и красиво, и так и шло наше лето. Это было первое лето, когда Ракита и Гир путешествовали по Планете, но я не уловил в этом ни малейшего намека, хотя мог бы. Мы ездили на океанические далекие острова, где влажность такая, что с тебя льет вода, ухали в глубинные впадины с теплой кипучей минеральной водой, смотрели закаты на полюсе и наслаждались видом синих сияний. Из лета мы вернулись туземцами, первооткрывателями, героями. Я везде был кстати, они радовались, глядя на мои попытки куда-то залезать, а иногда я даже им помогал, используя преимущества своего чутья, и звал их посмотреть самое интересное. Одним словом, лето выдалось редким. А после лета наступает осень. Я был рад так отвлечься, чтобы не думать о наболевшем. Но мы вернулись в наш дом, и я чувствовал, что и Ракита и Гир буквально помолодели на моих глазах, и я стал подтянутый, поджарый, и шерсть стала на мне совсем взрослая, — не сильно густая, но аккуратная, и теперь ее не было на кончиках лап. В этом году Илма заканчивал учебное заведение, этот учебный год был последним. И мой учебный год тоже был последним, но экзаменов мне сдавать не надо было. Я ждал осени, и не поддавался минутной слабости. И осень не замедлила ждать. Я помню прекрасные осени на Планете, когда все усеивается желтыми листьями, помню и дождливые, ненастные, но такой осени, которая наступила — я не припомню ни до, ни после. Даже до последних дней существования Планеты она не повторилась. Дни начинались с бури, пасмурно, хлестал дождь, — потом бывали часы просвета, но к ночи опять налетала буря, и темнело очень рано. Жили мы не в больших городских поселениях, поэтому темнота окутывала наш домик с головой. Но внутри у нас было светло, тепло, ковры, мягкость, и все прелести, будто лето не заканчивалось. Куда идти в такую погоду? Вот именно в такую? Но остановить меня мог только камень, прямиком упавший на меня. Я уже настолько свыкся с мыслью, что пойду к ним, к своим любимым, я не видел Труди после выздоровления, не видел Илмы, наверное, они ждут меня — а я не приду. И даже если они меня забыли, тоя должен это видеть и знать, вперед, вперед, — так звало меня мое молодое сердце. Так что я снова сидел перед дверью на коврике. Я хотел в путь. Меня заметили почти сразу, и Ракита подошла ко мне. Теперь она должна была надеть на меня выгульный браслет, но мне не купили нового. Браслет был старый: он не показывал координаты. — Да, Чейз, это твой старый браслет, и он позывных не ловит. Но это твой счастливый браслет. Я тебе верю, верю, что ты вернешься, и надену его. Ракита была права, мне с ним полностью повезло. И проклиная себя за предательство, я опять отправился проторенным многократно путем к Илме и Труди. Не буду вдаваться в подробности, скажу только то, что несмотря на погоду, это было самое счастливое время. Труди выросла, стала почти взрослой! Время что-то сделало с ней и на ушах стали расти изумительные кисточки, она была игривая, веселая, как всегда, и очень довольная. Она очень мне обрадовалась. Страшно и невозможно было представить, что с ней было, когда она болела, и как мы выскочили, — иначе и не сказать, — неведомо куда с орбиты планеты, только бы спасти ее. Труди полностью захватила Илму, и я повел с ней разговор, что мол, неплохо бы тебе уметь с ним разговаривать совершенно свободно. — А зачем? — поинтересовалась она. — Ну… как — чтобы вполне друг друга понимать, или когда скучно. — Мне же, ты знаешь, не бывает скучно. — Знаю, но… Но в остальном этот визит был безоблачным — я хотел написать многое, как мы вместе проводили время, но надо сказать, что я был в некотором ослеплении от происходящего, от компании моих друзей, я размяк, что называется, и просто плыл по течению. Так все было хорошо и спокойно, так мне это нравилось, что было бы всегда — и большего и не хотелось желать. Два любимых существа — рядом! И им хорошо друг с другом, и мне с ними, и с Труди все отлично, и походы на озеро, и игры, и все-все, — все было прекрасно. Илма разговаривал со мной, но в основном мы играли с Труди, я придумывал разные интересные занятия, развивал ее и много-много рассказывал. Труди внимательно слушала меня, и когда забывалась, так забавно чесала лапкой за ухом, глядя на меня, что я полностью умилялся, глядя на это. И хотя я нес пачками научные факты, свои мысли, читал стихи при звездах, — я тогда не понимал того, что я полностью утратил ощущение реального времени. Я был всем доволен. Меня, как говорят, «несло на всех парах», и я не тормозил. Я проникся каким-то огромным чувством любви ко всему миру, к прекрасному, во мне бушевала музыка жизни. Илма смотрел на меня со все возрастающим удивлением, потому что он улавливал немногое из того, что мы делали с Труди и о чем я говорил, я иногда показывал у него в комнате ей активный глобус, или карты Вселенной, — на что испросил разрешения. И по этому он понял, что я касаюсь на самом деле важного. Труди эти наши занятия безумно нравились. И еще она просила рассказать ей о игре «вытолкни-натолкни». Она была слишком мала, чтобы на Раттуке ее посвятили в такую раттуканскую забаву, и мне нехотя пришлось поведать ей, не скрывая своего собственного презрения, что же это за игра, на самом-то деле. То есть, мы не обходили и самых что ни на есть разных областей жизни, потому что наш взгляд на мир должен быть широким. Труди была удивительный бигрит, и вскоре я понял, насколько тесно мое существование стало связано с ней. А это значит, что я бы хотел создать с ней пару, но впрочем — фактически, и мало кто это не мог понять, мы уже были именно парой, а как иначе все это называется? Как же я наивно, глупо и жестоко ошибался тогда. У бигритов так же приняты пары, как и везде у всех. Союз бигритов так же прочен, как и планетянский, он может распадаться, по разным причинам, как распался он у моей матушки и отца, но там это было вызвано спасением меня, о чем она никогда не жалела. Поройона заикалась, что неплохо бы узнать, как там живут мои братья и сестры, если кто отправится на Раттук, но это было почти невыполнимо. Во многом бигриты не оригинальны. Они не приносят, конечно, никаких клятв, — но и на Планете тоже не приносят клятв, просто заключают контракт. Бигриты до такой степени организованности еще не дошли. Некоторой странностью было то, что у Илмы особенно не было никаких подруг, или я про то просто не знал, но пока никакое красивое существо не появлялось на его горизонте, хотя это время должно бы уже наступать. Впрочем, я до стыдного мало думал об Илме, я проводил дни в основном с Труди, и мы были не разлей вода, просто душа в душу. Никто этого не может подделать. Я испытывал такое впервые, тоже можно было смело сказать и о ней,потому что никого из бигритов поблизости к Труди и рядом не было. Само время при любимой бигрит сделало что-то со мной, и я опять изменялся прямо на глазах. Стал совсем ответственный и совсем большой, — серьезный. Теперь, с Труди в компании, море мне было по колено, нет, море мне было по лапу. Я даже не сомневался, что вырву свой шанс, что все объясню Раките, что она поймет, — я конечно хотел перебраться в дом Илмы. Ну или может быть, чтобы семья переехала сюда, — здесь так красиво. А что? Хороший вариант. Или уже такой вариант, — если Илма откажется, то пригласить Труди к нам, как это впрочем делалось на Планете. Или какое -то время в году жить тут, и там — так тоже делалось, хотя не всем бигритам в принципе такое было нужно. Я думал над вариантами, вплоть до того, чтобы Илму переселить в Кнашнавар, и все бы было еще более прекрасно. Вот и сами посудите, насколько я был в реальном мире, а насколько — в придуманном мною, где в угоду изменениям в своей судьбе я с лихостью поворачивал вспять судьбы трех планетян, которые к тому же, были так ко мне добры. В обстановке любви, как пламенем охватившей меня, дождливый мир был так сказочен, как лучшие солнечные дни. И я наивно думал, что мир расступится перед озаряющими меня перспективами. Я бы никогда не подумал, что эта та самая Труди, которой я делал всякие операции, — теперь я и коснуться ее не мог. Порой мне на ум приходили мысли о том, насколько красива ее серая, с небольшими темно-серыми подпалинами, шкурка. Я даже не мог понять, почему обостряются все запахи, почему мы залезли на мюкль и сидим там, и это так прекрасно, хотя ничего мы не делаем, и хлещет дождь, а мы соорудили навес и нам очень смешно? Почему это время так наполнено глубочайшим смыслом, — хотя смысла никакого вроде и нет? Не таится ли здесь разгадка природы? Не сама ли она ведет нас за руку в свой храм? Однажды Илма подошел ко мне, когда я в очередной раз что-то рассказывал Труди, и постучал по компьютеру. Я понял, что он хочет меня спросить по какому-то важному делу, извинился, и пошел за докучный стол. Я не мог припомнить, чтобы я когда-либо реагировална его зов практически с раздражением. Он раскрыл компьютер. — Чейзи, извини, я знаю, что ты занят, друг мой, но я соскучился по тебе. Я вообще о тебе мало знаю. С кем и где ты живешь в Кнашнаваре? Хорошо ли тебе там? Я на следующий год заканчиваю свое обучение в школе и в учебном заведении и буду поступать в институт на пилота и космотехника, — это будет основная специализация, и я покину эти места. Мы переедем. Сердце мое вздрогнуло. Друг мой! Друг. Остальное я мог предвидеть, но не это. Неужели я тоже могу сказать, что он мой… друг? Мы стали переписываться, я все рассказал, и было решено отложить всю мороку до лета, а там уже, возможно, как-то решать вопрос с переездами, и местом, где я буду обитать. Я хотел прибавить — обитать с Труди, но язык мой все же не повернулся. До лета было решено оставить все как есть, а вот после экзаменов и поступления, на долгих пять лет — а для планетянина это гораздо больший срок,чем для бигрита, — начертить какие-то другие графики нашего существования. Я рассказывал Илме, возможно с излишней гордостью счастья, о том, что стал удачливым игроком в вытолкни-натолкни, что тоже заканчиваю — по-своему — учебное заведение в этом году, что дома у меня царит полный рай, что я теперь знаменитость. Он от души смеялся над суеверными бигритами, которые обнаружили во мне адского планетянского посланника. Я был бигрит, — а он планетянин, но я не чувствовал этого в общении. В любом случае, он был планетянин, что называется, странный, — ни один нормальный так с бигритами не разговаривал. — А у меня нет родителей. Вернее, есть бабушка, но мои родители на Алатее, это очень далеко, но очень нужно им быть там. Вести от них приходят примерно раз в месяц, но с некоторым опозданием. У нас получились очень свободные отношения, — они улетели как раз в то лето, когда появился ты! Тогда еще тут жила бабушка, но ее не очень то запряжешь на работы в доме, — теперь оставила меня одного, знает, что я не напортачу. Так же я узнал и историю корабля, на котором мы летали на Раттук. Илма, как выяснилось, конечно взял его без спросу. И как ни странно, его никто и не хватился, хватились только потом, когда в полете оказалось, что топлива осталось меньше, чем должно было бы, и что в кабине имеется серая бигритская шерсть. Загадка была из загадок, потому что Илма умело стер все полетные карты, и только выпадавшая шерсть Труди могла бы вывести на след похитителей. Но все удалось скрыть, к нашему большому удовлетворению. А потом был сюрприз. Илма повел меня в домик неподалеку — я считал его сараем. Там была прозрачная крыша, и внутри поднимались испарения. Он посмотрел на меня загадочно и открыл стеклянную дверь. За дверью было холодно, довольно темно и влажно — и! там росли все раттуканские мхи, некоторые травки, — из тех, что мы нашли на Раттуке. Вот это было да! Я и представить себе не мог, какая была это работа и что все не пропало даром. О, мой дикий Раттук здесь! Я очень хотел сказать, что можно было бы сделать настоящие раттуканские пейзажи и инсталляции, — но у меня не было под рукой компьютера, общаться было невозможно; я опять понимал, насколько мелки мои возможности, и хотя Илма понимал, что я постоянно что-то думаю, он не знал, что. Единственное, о чем я не спросил, были алмазы, он же набрал там их много. И, согласно моим мыслям, Илма повел меня на задний двор — там была такая грубая кованая пластина для освещения, — и в ней и сидели эти самые алмазы. Это был очень красиво, особенно, когда на них попадал свет; эдакая фонарная дуга. с алмазами. И близко к почве так же стоял ряд ржавых железных светильников с алмазами. Не знаю почему, у планетян особым шиком считалось сочетать ржавчину и алмазы, мне было непонятно такое сочетание, но я мало-помалу привык. Куда бы лучше сочетать алмазы с золотом; но видимо, им казалось, что это будет, как говорят « масло масляное». — Я смогу ее взять туда, куда захочу, сказал он не без гордости; алмазы часто служили на входе у дома знаком, и оставались там если не навечно, то надолго, — Илма же сделал фонарную дугу переносной. Сложно сказать, сколько мы разговаривали, вдруг я внезапно понял, что Труди сидит там одна. Меня как обдало водой из ведра. И Илма понял. — Да, она там, и он как-то странно вздохнул, — ну, что же, беги скорее, Чейзи. Да завтра. И я побежал, и еще как побежал. Труди же на краю норы сидела и чистила мюкли. Я то всегда ел их со шкурой, но Труди нет, не то; — она предложила мне очищенный мюкль и я был на восьмом космическом небе. Я не ел ничего более прекрасного никогда. — Ты у меня такой необыкновенный, Чейзи, — сказала она. От этих слов шерсть и уши у меня полегли и я покраснел. Смятение охватило меня и я не знал, куда же деться. Я доел мюкль и попрощавшись с Труди до завтра, побрел на свое место под кровать Илмы. Это был угол у окна. Он долго не приходил, и я не засыпал. А назавтра я отчаливал домой к Раките. Я уезжал на следующий день сам, без Илмы, который предлагал меня подбросить, но я не захотел, — я шел под проливным дождем, и внутри меня бушевало пламя, согревая меня от ушей до хвоста, и звучали слова Труди: “ Чейзи, ты у меня такой необыкновенный!»