Единственная Планета

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Катастрофа Я вернулся, и жизнь пошла своим чередом. У Ракиты все было налажено, она была собранная, очень занятая исследованиями, и Гир стал тоже гораздо серьезнее. Мне вся обстановка в нашем доме, которая как-то переменилась, очень нравилась. Еще мне нравилось, что из дома стали исчезать некоторые ненужные и большие вещи, — пространства стало больше, и воздуха тоже стало больше. Я был очень занят, так как решил написать итоговые работы по всем предметам, хотя выпускники писали только по одному направлению. Мои же направления были — все — математика, биология, космотехника, литература, физика, химия, лингвистика, единственная работа, которую я не стал делать — это история, впрочем, я решил для себя сделать небольшой очерк по истории Раттука. Так что я даже и не замечал, что происходит что-то, что я не улавливаю, потому что тренируюсь для "вытолкни" и по-прежнему остаюсь в нашем планетянском клубе самым важным и удачливым игроком. Я не мог никому уступать, но теперь это даже не было серьезно, — я просто стоял, как скала, не прикладывая видимых усилий. Все матчи были мои. А на славу и на наветы бигритов я попросту не реагировал. Одной из приятных вещей была та, что Рёка вместе со мной увлекся курсами в учебном заведении, и хотя математика ему не давалась, но ему отлично давалась литература, и он даже стал что-то сочинять. И он понял, что ему так же необходим какой-то прибор, чтобы все сохранять. Компьютера у нас не было, хотя мы мечтали об этом. Илма мне предлагал, но я не хотел разрушать до поры до времени мнения Ракиты обо мне, и я отказался. Он понял — тогда внимания ко мне было бы слишком, и пришлось бы много времени потратить на новое общение. Хотя я все больше понимал, насколько хорошо пообщались бы они втроем — Илма, Гир и Ракита. К сожалению, я все больше был занят в голове не происходящим на Планете, а личными проблемами с Труди и нашим будущим. Мне рисовались прекрасные планы, перспективы, и жизнь казалась определенной и очень, очень хорошей. Нет, не так — жизнь рисовалась мне безоблачной. И вот наступила весна, и за ней следовало лето. Мы договорились с Илмой, что этот свой отпуск я буду оттягивать как только возможно, экзамены приходились ровно на конец весны и начало лета, до этого времени лето было еще неверным, и бигриту можно было оттянуть время каникул. Так я и сделал. Я закончил все свои работы, мысленно проверил их и поздравил себя — и еще мне хотелось показать все это Илме. По нашим расчетам, он уже должен был сдать все экзамены в учебном заведении. И вот я сижу на коврике, как всегда, сильно взволнованный в этот момент, и Ракита машет мне рукой — сейчас, сейчас, дорогой мой! Она погладила меня очень хорошо, отвернулась и нашла браслет, который стал моим талисманом. — Ты замечательный, Чейз, иди и выгуляйся хорошо! А может, — сказала она лукаво, — ты найдешь себе невесту! И так радостно стало на душе от ее слов, что я подпрыгнул. — Да? — спросила Ракита. Я опять, как идиот, подпрыгнул. Ну как же я мог еще общаться с нею, хотя по-своему любил. — Прекрасно, иди и найди себе невесту с отличным домом, — как-то загадочно произнесла она. Окрыленный бигрит, — это тайфун и ураган, это даже смерч. Я бежал быстрее ксоргов, я не чувствовал под ногами почву, я — летел. Сперва выдав такой кросс, я немного привел себя в порядок и пошел по плану, — нужно было продумать все этапы пути. Как никак, я чувствовал себя настоящим женихом, и это было необычное ощущение. Меня распирала важность и значимость происходящего, перемены в моей жизни, казалось, касались всего мира. Весь мир улыбался и принадлежал мне. Во мне булькал веселящий газ. Все гейзеры Раттука, все радуги мира, — круглые радуги Планеты и голубые радуги Раттука, все это перемешалось во мне и воскресло с утроенной силой. Внутри я нес свое знамя. Я нес его к Труди, хотя и к Илме тоже, и на каком-то месте я внезапно подумал, хотя и сам не понял, почему, — а выдержит ли маленькая Труди все это сияние от меня? Не испугается ли моей новой одержимости, которая бывала теперь во всем, и теперь замыкалась на ней? Все же частая игра в вытолкни пробудила во мне какие-то невиданные инстинкты. Но нет, я не хотел опалить ее своим неуемным жаром, и я успокоился. В конце концов, она была просто девочкой, и надо вести себя поскромнее, соответственно. Да, да, я буду рассудочен и очень аккуратен. С этими мыслями шерсть моя опала, и глаза перестали испускать голубые искры. «Молодец, Чейз, — сказал я сам себе. Ты взял сам себя в лапы!» Я стал меньше походить на безумца. Я испытывал хладнокровный прилив мощной силы. У меня было отпущение от Ракиты. Теперь я мог смело привести Труди, и никто бы мне ничего не сказал. Про Илму я не думал, но был уверен, что дело как-то устроится, тем более, что я с Илмой вполне мог договориться. Я шел не с пустыми руками в их дом. И вот уже забрезжил знакомый огонек в долине, знакомый домик, в котором было так много хорошего для меня за последние семь лет. Оттуда я научился учиться, многое узнал, многое повидал за свой век. И вот я перед дверью — я впервые не влез на мюкль для проверки окна, и постучался. Практически сразу я услышал шум отодвигаемого стула, — такой знакомый шум и шаги Илмы. Дверь распахнулась, и вот он, передо мной, в своем неизменном синелинялом костюме, онсразу взял меня на руки и обнял, и я обнял его. Это было так неожиданно с его стороны. — Чейзи вернулся! Чейзи! Он сразу принес меня на стол, и я стал настукивать, как я написал все работы, как Ракита дала мне отпущение, причем я озирался по сторонам — в комнате не горело верхнего света и как-то странно пахло — это я заметил, заметил сразу, но не придал этому никакого значения. Труди пока не было, я ее не заметил. Ну, мало ли что, даже хорошо, — подумал тогда я. — Это замечательно! И я все сдал, и все более чем отлично! — — Иначе и быть не могло! Так, немного обменявшись приятными новостями, я заметил, что Илма смотрит на меня странно. В его взгляде и мысли была какая-то трещина, то ли это была жалость, то ли еще что-то такое, чего я не понимал. Или это была нерешительность. Он будто собирался что-то сказать, но не говорил этого. И я не мог телепатически раскопать причину. В конце концов я расслабился и перестал стараться уловить его мысли. Слишком я был упоен. Окно было открыто, оттуда доносились прекрасные летние запахи, а я никогда не бывал в этом доме в это время года, в такую позднюю весну, потому что задержался с экзаменами. А тут было таинственно и шикарно. Стрекотали насекомые, благоухала пыльца. Было слышно, как срезали ветки крылья приземлявшихся в деревья птиц, и на мгновение листья становились крыльями, а крылья — листьями. Другие, по всей видимости, огромные, птицы кричали далеко в горах, весь мир жил, звучал, пульсировал, — и кто-то зычно трубил вдали, — не то это были горные ургубы, не то кто-то из планетян играл на горных рогах; кажется наступали выходные, но может и нет, потому что это была праздничная пора, когда все экзамены были сданы, когда планетяне праздновали начало лета. И природа распускалась во всем великолепии зеленого моря и ярких пятен ранних цветов, — красных, белых, розовых, желтых, оранжевых, синих. Дым от костров долетал из долины, и я даже мог слышать отдаленные голоса и раскаты грома, и видел молнию, которая прорезает небосклон. Предгрозовой воздух особенный. На планете грозы бывали именно в это время, и оно наступало. Шерсть моя наэлектризировалась, но гроза была пока далеко. Я посмотрел в сад, и видел, как он освещался молниями, как днем; картина была немного страшная и величественная. Илма тоже смотрел за окно, и любовался видом, но когда он смотрел на меня, то опять, опять было все не то. И я не спрашивал, потому что тревога моя увеличивалась, но в конце концов спросил: — А где же Труди? — А. Илма как-то спокойно это сказал, как о соседке. — А она, — на матче. — На каком еще матче? — Сам узнаешь, — ответил мне Илма с какой-то сокрушенной интонацией. Я понял, что случилось что-то плохое. Или очень плохое, но в крайнем случае, она не болела, судя по всему. Уже это было хорошо. Мы замолчали, я подумал, — что-то тут глубоко не так. Но я внутренне подготовился, потому что почувствовал биотоки Илмы, — он был со мной больше, чем когда бы то ни было, даже больше, чем когда давал мне рекомендации по операции, перед тем, как упасть в сон-обморок. Это была поддержка. И как ни странно, мне стало легче от того, что я понял, что я не один. Я и один мог справиться со всем, но Илма был мне друг, и теперь я это понял. И буквально через мгновение в дверях раздались шорохи. Илма нажал на кнопку, — дверь можно было открывать и так, не обязательно руками, и появилась серая шкурка и еще одна — серо-коричневая, что зорко видят глаза бигрита даже от маленького света. Но и глазнам не надо, ведь мы читаем мыслеполе. Я знаю, что они увидели в полутемной комнате, — мой силуэт на столе, в свете молний и фонаря с алмазами, который подсвечивал окно. Илма включил нажатием верхний свет. На пороге была Труди и он, я его узнал, конечно, сразу, — это был Вут. — Ну что же вы, заходите, — сказал Илма. И они зашли. Труди посмотрела на меня, и сказала: — Привет, Чейзи! Как долго тебя не было видно! А это — Вут! — и мордочка ее была абсолютно такая же веселая, как и всегда, никаких перемен на ней не было. — Привет Труди! — сказал я. — Привет, Вут! Вут как-то сник. Я его знал прекрасно. Это был один из полузнакомых мне бигритов по игре в вытолкни, довольно посредственный игрок, с которым мы встречались на поле пару раз. — Вы знакооомы? — Как-то удивленно и очень радостно сказала Труди, — вот это здорово! Вут — прекрасный игрок в вытолкни-натолкни, Чейз! Это — замечательная игра, и сегодня его команда выиграла такой прекрасный матч! — Я очень рад, — тихо сказал я, — это на самом деле — здорово! — Что же ты молчишь, Вут? А впрочем, давайте -ка ужинать, — сказала Труди. И тут я все понял. Меня как озарило молнией от ясности происходящего, и первое и единственное что я усвоил, — что вот тут на самом деле, закончилась одна история, еще даже толком не начавшись. Нет, она конечно развивалась в моей голове и даже расширилась до Раттука, до звезд, до далеких галактик, — но закончилась она в этой небольшой комнате, у этой норы, в присутствии Илмы и при наступающей грозе. И она закончилась быстро, в одно мгновение, так же, как и началась, но не в пример тому, сколько принесла перемен и событий в минувшие два сезона. Самым, наверное, тяжелым было мгновенное осознание того факта, что я не могу больше даже и мыслить о какой-то близости к Труди, что она выбрала вот этого бигрита, звезду натолкнийских полей, местного форварда или как там еще, — по каким-то своим причинам, восхищаясь его доблестью на поле в эту такую нелюбимую мной игру. Я имел против него все козыри. Но считаться или мериться с ним по меркам даже этой игры, — для меня смешно. Я чемпион — и он это прекрасно знает, просто в этих местах я не играл, это местный уровень. Я был игроком в высшей лиге, до игр которой он и не добирался. Я знал его только случайно, мельком. Местные успехи и столичные, — настолько разные вещи, что об этом не стоит говорить, — и он тоже про это знал. Показать ему, что, вообщем-то я пришел за Труди — тоже было бы ошибкой. Нельзя. Хотя он может и догадался. Что же. Мне предстоял непростой ужин. — Ладно, — сказал я. — Я с дороги, пойду-ка помою как следует лапы, — и пошел погулять по дому, оставив их в комнате, на правах редкого гостя, заскочившего к друзьям. Когда я вернулся, то стол был налажен, и даже Илма сел в круг с нами. Он не хотел меня оставлять одного, — понял я его хитрость, за что был благодарен. И хотя я был в бедственном положении, и оно еще должно было длиться, параллельно со всем возмущением чувств, охватившим меня, внутри поднималось что-то вроде крепнущего сарказма, и я, хотя еледержался в эмоциях, чуть ли не начинал смеяться. Хотя, казалось бы, какой тут смех. Я чинно сел, все расположились, и сперва я выслушал рассказ про матч. Я кивком попросил у Илмы компьютер, и что-то перевел ему из общих сбивчивых восторженных рассказов Труди и Вута. Так сдерживаться мне было легче. Вут в это время смотрел на меня подозрительно, но и надменно одновременно, не вполне понимая, какие права есть у меня в этом доме. Он даже заикнулся, что, мол я тут делаю. На что Труди очень искренне и наивно отвечала: — Он — наш замечательный давний друг! И приходит к нам на выгуле! — Он мой старинный друг! — сказал Илма. Вут удовольствовался ответом. Илма погружался в премудрости игры и говорил порой: — О, как здорово, это, должно быть, очень интересно! Какой нестандартный маневр! И они переглядывались с Труди, причем — я могу поклясться мамой, — Труди восхищалась моими умениями перевода совершенно искренне! Она даже как бы постоянно говорила Вуту, — какой я замечательный. Вут был сперва несколько пришиблен происходящим, и не знал, что же ожидать от меня. Но скоро он понял, что по какой-то причине я не раскрываю своего отношения к игре, и своих в ней успехов. Он подумал, со свойственным ему самомнением, что мне это глубоко безразлично, а и когда Труди наивно спросила: — Вут, а ты знаешь, и даже Чейз умеет играть в вытолкни-натолкни! — Да, я знаю, — хмуро сказал он. И я ничего к этому не добавил. Так что теперь я понял, что все твои победы порой имеют значение не в целом, а в каком-то частном случае, и в данном случае мои победы не значат ровным счетом ничего. И большой вопрос, — подумал я, а значили бы они что-то в глазах Труди? И на него ответа яне нашел, — скорее всего, нет. Вот я и молчал. К концу вечера был десерт, и тут я понял, кто же тут настоящий форвард, и совершенно точно, это был не я. Манеры Вута явно говорили о силе, грубости, натиске, и он даже так разошелся, о чем-то нам всем рассказывая, что чуть не сбивал посуду. Я переводил это Илме в сокращенном виде на компе, и как-то он отпечатал мне: — Не надо, не трудись, тут и так все ясно. Не трать слова. Я это конечно переводить никому не стал. Наступала ночь. Я был гость, и сказал, что пойду в комнату бабушки спать. Это была даже не шутка, мне хотелось поскорее попасть туда. Они оставались в комнате Илмы, и он устроил меня, и ушел обратно к себе. Я не спал, конечно же. Главное было сейчас — не выпустить из своих лап того самого, окаянного и сумасшедшего бигрита, который несся к домику на всех парах и подумал, что он может стать счастливым бигритом, как и все. Сдержать его натиск, и уснуть благоразумным, выпустившимся из учебного заведения, бигритом, который может обуздывать свои инстинкты. В этот самый момент пришел ко мне Илма, мой друг, и комп он нес под мышкой. — Чейзи, какой ты молодец, — сказал он. Помолчал. — Она хорошая, но она не отличает позолоты от золота. С этим ничего не поделаешь, — наверное ей важнее позолота. Хотя я и сам ничего не понимаю. Я в этих делах как-то не очень силен, — сказал он. — Я плохопонимаю, зачем все так себя травмируют любовью или чем там еще. Свободным выбором. Я люблю многие вещи, но я не понимаю вот этого. Я сидел с довольно пустым взглядом в темноте. — Когда родители улетели, я сказал себе, что они умерли для меня, их больше нет. Я так решил вопрос, чтобы не думать об этом. И потом… Мне все это несколько чуждо в принципе. Я знаю прекрасно, о чем подумывают мои сверстники, — но я понимаю их плохо. Семьи, дети… раз можно иметь иллюзорных детей, иллюзорную семью, — я обязательно так и сделаю. Мне никто не нужен. Мне нужен только друг, — сказал он. — Я? — вот до чего может дойти бигрит в состоянии потери. Я так и сказал. Так и написал. Кто дал мне право на такую наглость? Видимо, уже привыкнув к неприятностям, мое существо решило вкусить это еще разок. Все это я понял в доли секунды. — Конечно! И ты еще сомневался! — ответил Илма. Все произошедшее казалось мне сном. Но я был странно спокоен. Значит, у меня теперь есть не хозяин, старший и покровитель, а настоящий, равный мне, друг. Это что-то небывалое — простой бигрит с Раттука, — и его большой друг с Планеты. Феерия! Так мы и проговорили почти полночи. Я все же очень устал, и лапы мои устали писать. Мы очень многое обсудили, не касаясь вообще Труди и Вута, внезапно это отошло на второй план. Только уже в конце я написал — а знаешь, что Труди не погибла тогда, как же это хорошо, — и Илма ответил, — это счастье, везение и удача, что так все сложилось. Она же замечательный бигрит. И смотри, кажется все у нее наладилось. Мы просто оказались молодцы, а подробностей ей знать и незачем. — Так ты не рассказал ей, Илма? — Нет, я не смог. Как такое рассказывать. Она поняла только то, что поправилась. — Ты абсолютно правильно сделал! Никакого лишнего чувства благодарности. Незачем. Все — по-честному. Будто мы это сделали для себя. А мы и на самом деле сделали это во многом для себя. — Да, и пусть это остается между нами. Илма пошел к себе, а я засыпал. Однако все же заснуть в ту ночь я не смог. Гроза наконец разродилась большим ливнем, я открыл окно, и бигриты, которые не плачут, все же поняли, как это бывает, когда капли падают на морду, затекают в нос, и там щиплет. Я подумал о том, что я потерял Труди как что-то свое — но и только, — не со мной будет эта серая шкурка, эти милые глазки и носик, да и ушки с кисточками, — но с кем-то же будет живо это сокровище, — пусть с этим придурочным Вутом, но да и ладно. Труди не делалась от этого другой, она просто была Труди навсегда, и неважно, с кем. Со мной была моя маленькая тайна — моя и Илмы, про то, как мы искали той прекрасной ночью на влажном уступе загадочный тогда для нас мох свиук, который и сотворил то чудо, что Труди сейчас с нами, а не среди звезд, — возможно, что в этом и есть самое большое счастье, Илма прав, как всегда, — которое только возможно. Назавтра был прекрасный день, который наступает после гроз. И после грёз. Ясность. Горизонт расчистился, и свет, падающий в комнату бабушки Илмы, осветил новый мир, в котором ничто не остается прежним. Я ленился, долго не показывался, — в коридорах было шуршание и мыслеволны, но я открещивался от них, не воспринимая. По всей видимости, нас ждала прогулка в горы, — как ни отмахивайся от мыслей, а они прут в тебя со страшной силой. Илма был опять свеж и бодр, в своем почти неизменном линяло-синем костюме. Бигриты, — так их назовем, сидели рядышком у норы и что-то между собой обсуждали. — О, а вот и наш Чейз! — приветствовали меня собравшиеся. — Всем доброго утра! А может и дня, — отвечал я. Но я знал, что мне пора собираться восвояси. Мне хотелось попрощаться только с Илмой, и совсем не хотелось прощаться ни с Труди, ни с Вутом. Выждав укромный момент, я нагнал его в саду. — Что ты, Чейзи? — спросил он меня. Морда у бигритов на мимику невыразительная крайне. Я не могу сказать, ну ты мне нужен на минуточку, или что-то такое. Как покинуть дом, когда он стал за день тебе чужим? Илма все же понял. Он взял устройство и предоставил его мне. — Я сматываю удочки, — примерно так начал писать я. — И не думай, — отвечал Илма, — кто хозяин в этом доме? Неужели я отпущу тебя из-за каких-то Вутов, или даже Труди, у тебя всегда здесь очень много места. — Ну тогда еще один день, и достаточно. Я бы остался, но сейчас слишком много всего на мою голову. — Я понимаю, но я поступаю скоро в университет, и непонятно, где он будет. — Но ты же вернешься сюда следующим летом? — Вернусь, но это столько времени должно пройти, столько перемен. Я в одно верю, — между нами никаких перемен невозможно. Ты всегда мой лучший друг. — Я, я плохо понимаю, как это возможно, но я очень рад. Ты же и не знаешь, как я приходил сюда еще до Труди. — Да? И как же? — Ну, я забирался в комнату, учился немного, входил в курс дела, я бегал в этот сад и раньше. — И не проявился? — Нет. Я жил в эти дни, если честно, в шкафу. Был незаметен. — Я видимо страшный. Но я не страшный, я просто такой вот… немного не сделанный до конца правильно. Это даже… но ладно, бывает всякое. Но от тебя только и жди сюрпризов. Какие еще могут быть фокусы? — Сегодня еще погуляем, а завтра я ухожу. Домой пойду. А на следующий год… а кстати, куда денется Труди? — Раньше я был уверен, что поедет везде со мной, — сказал Илма. А теперь я не очень в этом уверен. Я понятия не имею, но надеюсь, что все же поедет со мной. — А Вут? Ты и его возьмешь? — — Да как захотят. Он, конечно, бигрит местный, сюда переехала его семья. Конечно же, подумал я, переехала, потому что я знал его по Кнашнавару. И вопрос можно было счесть решенным. Пришлось отправиться этим днем с ними в горы, но я странным образом не пожалел. Погода была изумительна. Мы видели парочку круглых радуг, катались с глянцевой скалы, купались в родниках, и словом, это был безмятежный и почти праздничный, торжествующий день. Я летом никогда не проводил времени с Илмой, и мне нравился его задор, и как он наперегонки с нами штурмовал дерево, и как прыгал со скалы в родник, и затаился на дне. — Что, бигриты, — потеряли? На удивление, я относительно легко согласился предоставить Труди ее судьбе и ее выбору. Я даже подумал, что и не так особенно на была мне дорога, потому что не разрывался на части, и что сущность моя скотская. Но все же это не было совсем правдой. Очень хорошо, что было общество, поэтому мысли мои не заходили особенно далеко. Наконец, я даже сказал Труди о том, что завтра возвращаюсь в свой дом. Она на самом деле расстроилась, ушки на миг поникли, но, впрочем, она быстро утешилась: — Мы всегда тебе рады, Чейзи, как жаль, что нельзя чаще с тобой гулять! Она была поразительно искренна во всем. Жаль только, что я так и не понял, почему ей был нужен Вут и чего во мне не хватает. Я и сейчас, честно сказать, это понимаю плохо, но думаю проблема не в том, чего мне не хватало, а в том, что было много лишнего. Ночью я замечательно выспался, утром попрощался с Илмой, кратко, договорились до следующего года расстаться точно. А пока — по своим делам и зализывать раны. Все равно, никто из нас тогда и не предполагал, насколько мы были беспечны. Связи никто не оставлял, только Илма дал адрес бабушки, который я запомнил. Я отправился назад, впервые чувствуя себя настоящим выгульным бигритом. Впервые за все время, я был один, и один в мыслях, и шел по прекрасному планетянскому пейзажу, лесу, дорогам. Как же я полюбил эти места, хотя они мне не были родными. Деревья уже отцвели, зелень была как на дне морском, свежая, напоенная влагой, все благоухало, птицы без устали пели, люди шли в обнимку по дорогам, а я шел сам по себе, сам себе бигрит, и на меня оборачивались, или кричали: — Смотрите, идет выгульный бигрит! Дети пытались поиграть со мной, но куда там! Я бежал от маленьких деспотов со всех ног, — еще не хватало! Все наше племя пользовалось редкой популярностью. Все же я был как после шока. Я не ожидал никак такого поворота событий, и внутри меня было огромное пустое место размером с Труди, ее лукавая мордочка была так весела и говорила что-то, как казалось, только мне, — но с какой радости мне? Отчего я это решил? Она меня вообще всерьез, как выяснилось, не воспринимала, или в лучшем случае, — как брата любила меня, это да. Я угрызал себя как следует. Наверное, вид от этого был у меня покорный, спокойный, и все, — все! встречные люди хотели погладить меня. Но я хотел к Илме, я мог с ним разговаривать, это же так здорово, — беседовать. И мое чувство потери обоих этих существ усугубилось, но я упорно шел. На третий день, я, наверное, отчасти смирился — реальность я осознал, а потом я стал к этому привыкать. И вот уже мой основной дом, кнашнаварская резиденция. Я возвращался раньше срока. Дверь была открыта. Я зашел и понял, что в гостиной идет разговор между Гиром и Ракитой про меня. — Но ты же понимаешь, и они не хотят, не хотят, и он вряд ли захочет, мать, скорее всего, будет рада. Это было весьма интригующе. — А куда тогда? — Как куда? В распределитель. Самый хороший вариант, там он будет на виду и все мигом сложится. Ракита была очень расстроена, она рыдала. — Чейзи! Он этого вообще не заслужил. Кто виноват, что у нас экспедиция на Кратан, где бигритам просто нельзя быть, и что ты такой редкий специалист! — Ракита, так нельзя, времена сейчас трудные. Как ты ему объяснишь, что Планета в опасности и у нас просто не может быть другого выбора! — Но Чейзи! он же ко всему тому, как я его люблю, такой необычный, все это говорят. По-моему, он полностью разумный, как он это все поймет? Что мы, его первые хозяева, взяли, и сдали его. — Слушай, мы про это много раз говорили. И тебе не легче будет без него. Но нет никаких вариантов. Я мгновенно все понял — и то, почему мы так провели лето, в особенности, это было прощание с Планетой для Ракиты и Гира. Как так бывает, что лучшие события оборачиваются своей изнанкой? И это научило меня всегда ценить хорошее, именно в тот момент, когда оно происходит. Я пока отошел от дома, чтобы подумать о своей предстоящей судьбе, или о том, что мне готовили люди. Очень плохо быть не на равных, из-за этого можно попасть в лихую переделку, как я сейчас. Перспективы мне не нравились. Распределитель, — в этом нет ничего плохого, но это означает, что у тебя новые планетяне, новый дом. Как-то этого мне не очень хотелось, учитывая, что я прекрасно жил у Ракиты, и привык к своему, уж извините, дому. Возвращаться к матушке, — тоже не очень хорошо, неужели я таксделан, чтобы жить с родительницей, к тому же с характером? Я не хотел этого. И меня еще обижало то, что зная, что у меня успехи, и я немного знаменит, Ракита и Гир не предлагали меня своим знакомым, хотя, как я догадался, — им было это стыдно. У Илмы сейчас было невозможно быть, потому что он будет учиться и неясно — у него могло быть даже два бигрита — Труди и Вут, а уж третий точно лишний. И я вообще-то на самом деле и был лишним. Это уж точно чересчур. По-моему, ни у кого на Планете не было троих бигритов при отсутствии постоянного дома. Как же мне быть? Я хотел самостоятельности, хотел действий. При том, что жизнь бигритская приживальная мне не очень нравилась. Радовать своего планетянина дело конечно отменное, но я хотел общаться со своим планетянином и делать что-то важное. Как-то скупо смотрелись все остальные перспективы, полностью включая и игру в вытокни-натолкни. Я подумал, что так странно, что эта игра, в которую я начал играть для того, чтобы подтянуться для Труди, на самом деле и отобрала ее у меня. Я больше не буду в нее играть, — сказал себе я. Я свободен! И это означало одно, — мне нужно бежать. Бежать из дома, который я, конечно, любил, бежать от Ракиты, к которой я тоже относился замечательно. Как-никак, она была красивая, а это и бигриту приятно. Я задумал свой план, но мне казалось, что в распределитель меня точно снесут сразу, едва я обозначусь на пороге. Такого исключать было нельзя. Но я обязательно хотел сделать одну вещь, поэтому дождался ночи, обязательно проверил, что Ракита и Гир уснули. Потом, тихо, по бигритски, проник в комнаты с крыши, оттуда я знал лазейку через трубу. Дом действительно сильно опустел, стал каким-то холодным, но я искал свое и нашел — конечно, я искал собственную нору. Я решил, раз жизнь меня выдавливает из дома, — то я возьму с собой его частицу. Свою фирменную поворотную нору, которую мне недавно приобрели. Она непромокаемая, мягкая, и — словом, нора модели «Сладкие сны с коридором» — вот то, что могло примирить меня с бездомностью. Я крадучись проверил все в гостиной, — и точно, — норы на моем место уже не было. Значит, было решено меня нейтрализовать сразу на пороге. Я пошерстил и нашел нору прямо в кладовке у двери, — хорошо, что ее никому не отдали, или может, ее хотели дать мне в приданое? В целом я понимал, что никто не виноват в сложившейся ситуации. Что голос бигрита не решает ничего, но как же мне было обидно, что нужда легко разрушает любые привязанности, тем более неофициальные — ровно такие, как и были у нас. Я схватил нору зубами, и стал бороться за то, чтобы она вытащилась без стуков и пролезла по моим щелям. Честное слово, если бы не было у меня огромное физической, приобретенной сноровки, я бы не смог этого сделать. Но мне удалось. Я почти ночь потратил на обустройство своего первого лагеря в лесу, далеко от дома, на таком выступе, откуда шла развилка дорог, — это не было в радикальной чаще, — это неумно. Я скорее искал место солнечное, прикрытое, ненавязчивое и как бы даже на глазах. Я нашел выступ, после которого шел овраг, вырыл там очень большую нору, довольно-таки даже огромную по бигритским меркам, — и опять мне помогли мои новые большие физические навыки. Пожалуй, это был один из тех моментов, когда я сказал спасибо игре в вытолкни, и совершенно искренне. В эту большую нору я положил свою, домашнюю, — иллюзию своего покоя и удобства, и врывшись в нее впервые за время своих скитаний, благополучно уснул. Такого чистого и глубокого сна я не принимал очень давно. Можно ли было считать, что я окончательно сбежал? У меня было два варианта — просто закончить на этом, и второй — более сентиментальный, зайти еще раз и показаться, то есть, показать, что я вернулся и, возможно, устыдить своих домашних. Я долго раздумывал над тем, нужен ли такой поступок. В результате я решил еще раз вернуться, и это было с моей стороны редкой глупостью. С утра я выглядел потрепанным, но на моей ноге еще красовался выгульный браслет. Я опять проделал путь в полдня, и оказался за зарослью белых цветов. Я увидел, как из дома вышла Ракита, и оглядела местность. И она заметила меня! — Чейз! — голос ее звучал как-то тревожно. — Иди сюда, Чейз! Я сниму твой браслет. Я не был таким дураком, чтобы ей верить. Но вышел и показался поближе. Ракита была странная, — в ней боролись чувства, и я понимал, что она меня сейчас «ловит», и стоит мне только даться ей, я не уйду просто так больше. Я подошел довольно близко и тут заметил, что Гир идет ко мне с другой стороны. Тогда я бросил все и стал утекать, сперва не обозначая правильного направления. Они сели в эплан и поднялись на воздух. Ох, вот это была и гонка. Они как бы добра мне желали, я и сам соглашался с ними жить, может они думали что я заболел неизвестной психической горячкой — а так они думали, я знал. Но для меня это было никакое не добро. И я понял, насколько я опрометчиво я поступил. Везде было довольно открытое пространство, меня мог спасти только лес. Но перелесок, — это маленькое место, в нем можно найти… хотя! постарайтесь! Найти мелкого бигрита в высокой траве, — задача не легкая, как впрочем и в принципе — найти бигрита,когда он хочет спрятаться. Я все же думал, что искать меня не будут тщательно, но я ошибся. Я на самом деле сперва отлично заховался в перелеске. Но меня там и не искали, надо сказать, хватило ума, а оцепили, поставили электронных сторожей. Что было делать — я не мог сначала сообразить; они обязательно держали все выходы под камерами. Я попался. Наконец, у меня созрел определенный план. Я изготовил довольно большой валик из травы и листьев, напоминающий бигрита. Отнес его на одну сторону, поставил на выходе и издал рев бигрита и у меня вышло. Партия осаждающих мигом переместилась туда, а я бегом пересек перелесок и мигом спрятался в большой ящик, который принесла партия ловцов с противоположной стороны. Меня спасла темнота. Бежать из этого района по полю — это совсем уж большая глупость, и поэтому я ждал ровно семь дней, — столько стояла часть этой партии на отлове. А в конце седьмого дня была смена. Стоит ли говорить, что происходило со мной все эти дни, чем я питался, что пил и вообще, каково мне было? Но я все выдержал; ящик они погрузили на эплан, потом мы куда -то летели, но я четко знал место куда мне нужно обратно — недаром я выбрал перекресток дорог, это легко найти. Я скитался в чужих городах, спал на задворках чужих домов, откуда не раз меня выгоняли хозяйские бигриты, не слишком умные, отъедался, терпел прозвище «выгульного бигрита», был объявлен в розыск, наконец, и подумал, что с такой славой меня у любых новых хозяев определенно ничто не ждет хорошего. Наконец, после двух недель скитаний, я вышел окольными путями к своей норе и после произошедшего проспал с небольшими перерывами трое суток. Проснувшись с трезвой головой, я проспал еще сутки. И потом внезапно я в первый раз понял, что меня тянет на Раттук. Но на Планете оставался Илма, единственный мой друг, которого я не хотел оставлять, — но это была лишь тонкая и единственная ниточка, которая меня тянула к тому дому, где произошло столько значимых для меня вещей. Где, по сути, я стал таким, каким стал. Я вообще не думал, не знал, где он и что с ним, но мудро решил, что скоро начнется новая глава в его жизни, и я смогу его увидеть только к осени, когда есть короткие каникулы. Я решил не пренебрегать этим неверным шансом, и провести лето в планетянском лесу. Оказалось, что бигрит — существо общественное. Жить отшельником мне не нравилось — я не мог не слушать лекции, ничего делать и понемногу стал ощущать свое одичание, которое рвалось наружу из моей сущности. Я даже жалел порой о том, что я не могу поиграть с другими бигритами в вытолкни, а уж тем более — в застежку. Все это представлялось мне роскошью. В такие дни я бегал тайком на рынок в маленьком поселении и подворовывал там планетянской еды, а не лесной, — милая слабость могла стоить мне дорого, однако я рисковал — что не было умным, но был виден градус моего отчаяния в этот сложный период. Я привык избегать эпланов, двигаться не по открытой местности, сочинять что-то для себя со сложными рифмами и что самое плохое, — Труди было трудно вычеркнуть из моего ума. Она разрослась в нем на фоне безделья довольно сильно. В своем желании уничтожить ее образ я зашел далеко, не избегая картин, в которых она рисовалась мне неблагодарной и коварной, — но потом я же сам оправдывал ее и как наказание, мне являлся ее образ все четче, все собраннее, и я понимал, что нет никого, кроме Труди, для меня. И я не мог ни с кем говорить, — но страдания присущи полуприрученным бигритам, коим я и был. Параллельно во мне нарастала природная дикость. Каждый раз мне нужно было искать еду, думать, чем занять свой день — и я не мог придумать, но у меня было мое святилище — нора. Нора напоминала мне о тех временах, когда все шло у меня хорошо. Пару раз мое отчаяние так захлестывало меня, что мне приходила в голову мысль показаться и быть схваченным, и попасть к кому-то еще, или на исправление, но только бы избавиться от леса и отшельничества. Но я гнал от себя эти слабости. В этом нелегком болоте прошло лето и наступила осень. Я был очень разочарован всем, но во мне теплилась надежда увидеть Илму. Я, что называется, держался. Раньше я и не мог представить, насколько бигриты привязчивые и зависимые существа. Я собрался к домику у подножия гор. Дорога была очень заковыристой, тем не менее, я прорвался и пришел к закрытым дверям. Света не было, и в доме тоже не было никого. Я прождал целых десять дней, — но Илмы в нем не было, хотя мы договаривались — или нет? Тогда я решился ждать до следующего лета, проведя зиму в полуспячке, — но и летом меня ждало то же разочарование. Нет. Никого не было в доме. А искать его через бабушку представлялось мне невероятным, я не хотел никого вмешивать в это странное со всех сторон дело. И хотя, возможно, именно такая бабушка могла мне поспособствовать, ничего, кроме затруднений, Илму от меня не ждало. И к тому же все это связано с Труди. Самое печальное было, что я утрачивал такую долю красоты вместе с ней, даже в воображении, что и представить сложно. Я скрепил свое сердце. И я вернулся в логово. Да, только логовом, а не домом можно было назвать мою тайную резиденцию. К ней никто не мог подойти — я соорудил ряд заградительных колючих изгородей, накопал кустарников и вырастил редкостную чащу, чтобы исключить случайности по попаданию кого-то в окрестности моей норы, и это помогало. Выход я увидел пока только один для себя — как-то нужно попасть обратно на Раттук. Там моей славы никто не знает. К тому же непонятное странное чувство тянуло меня в эту пустыню, оно было созвучно тому, что происходило внутри меня. Но сломя голову лететь на Раттук я не хотел, мне надо было взять кое-что отсюда. Да и вообще, собраться с мыслями. Идея вернуться на Раттук все больше овладевала мной, и я продумывал свои планы, чему и посвящал все свободное время, которое теперь у меня было свободным всегда.