Единственная Планета

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Еще одно начало И вот я открываю глаза — я на корабле. Я подумал о том, что ощущаю себя бесконечно маленьким, и любопытным, — все события раттуканской жизни отошли внезапно на второй план. Я заметил это в себе и обозвал себя дранью. Как там Бут, Грут, ксарофы? Сколько времени прошло? Почему я не думаю про них? Но пока прошло совсем мало времени, оно перестало течь для меня определенным образом и стало меняться. Я лежал в углу: там было сухо, тепло и не было ни земли, ни травы, и не пахло лесом, — я испытывал от этого огромное наслаждение. Я испытывал отсутствие природы, и это было одним из моих любимых ощущений. В воздухе носились какие-то голубые искры от приборов и пахло техникой, — этот запах я обожал. Шум работы. Шкура моя подсыхала. Где был Илма я не знаю, но я точно понимал, что он находится здесь. «Приютился, какой стыд», — как-то странно подумалось мне. На самом деле, где же моя природная, казалось бы, вернувшаяся, благородная дикость? Из высоты свисал красивый светильник, и свет не был ровным, — и опять мне все нравилось. Я вылез — у меня появились небольшие силы, — и забрался на стол, посмотреть в окно иллюминатора, — и там на самом деле я увидел раттуканские пейзажи, теперь они были офомлены в раме окна, и мне тоже это очень нравилось. Они плыли перед глазами. Тут в свою каюту вернулся Илма, и я узнал его и одновременно не узнал, — новый Илма, без сомнений, но насколько он изменился. В нем уже не осталось ничего от  молодого, хотя и строгого человека, которого я знал. Лицо его напоминало почти неподвижный мрамор, не вполне гармоничный, но сшитый на века, — рубленые черты, прямой выдающийся треугольный нос, прямые брови, высокий лоб, копна непослушных рыжеватых волос, смугловатая кожа, светлые небольшие глаза непонятного цвета, — то ли зеленые, то ли голубые, окруженные морщинками, одна прямая морщина на лбу, суровые складки губ, — странный на самом деле планетянин, если вдуматься. Утонченностью планетян, их изысканными чертами лица и тонкой, практически прозрачной кожей он никак не мог похвастаться, тем более, теперь. Но неизменным оставался только его костюм, видимо, любимый с детства — линялые синеватые куртка и штаны. Он мог быть опасным человеком, на вид кажущимся простым механиком, — вот кого спустя годы он стал напоминать, — ноникак не  человека многообещающего, потому как планетяне с большим будущим часто были скромны и некрасивы, а  Илма, несмотря на свою грубоватую нестандартность черт, светился поразительной красотой, тем более, что она не шла ни от какого правила гармонии. Вместе с этой красотой уживалась сильно возросшая нелюдимость,— было понятно, что не все шло гладко за эти годы, но тем не менее, его корабль блестел, шум приборов раздавался в такой обстановке, которую можно было назвать исключительно дорогой. Трудно представить, что планетянина с такой складкой к роскоши может заинтересовать просто бигрит, если посмотреть со стороны. Я присматривался, прислушивался к его мыслям, —он стал подозрительно слишком свободен. Я подумал в тот момент, что Илма примерил роль странника, или что –то вроде этого,  – странниками становятся планетяне очень богатой прослойки, которые ведут полубродячий образ жизни, проводя ее в бессмысленных полетах, и часто не имеют никакого другогодома, кроме своего корабля. — О, я вижу прогресс, старина! Илма говорил так, будто мы расстались всего час назад и он оставлял меня на минуточку одного за работой. Я, хотя был слаб, ощущал неимоверное желание поделиться с ним многим, а еще большее — узнать, как он меня нашел и почему оказался, где оказался. Я стал, по старой заведенной нами привычке, стучать лапой по столу, требуя возможность писать знаки. Лапа, однако, работала не слишком уверенно. — Э, нет, друг мой. Я не хочу, чтобы ты, схватив табло и наспех поведав мне тайны, унес затем их полный объем с собою к звездам. Нет и нет. Сперва я должен стать в тебе уверен, и только потом, — он пристально посмотрел на меня,  — вот это, — и он, как и я, постучал рукой по столу. Я смотрел на него, видимо, очень умоляюще. — Не переживай, — ответил он, — с ксарофами твоими порядок, они отбыли назад. А Грута и Бута я подвезу. Пока они собирают образцы, я им уже показал правильное место. Полетят на корабле. А ты, Чейз, — отдельная история, конечно. Так что приводи себя в порядок скорее, только этого мы и ждем. Илма умел уничтожать тени всяческих расплывчатых чувств. Все в его присутствии приходило в порядок; колеблющиеся определялись, однако я уже давно подозревал, что люди, с которыми делается все понятным, на самом деле, не так просты. Их доля ответственности в наступающем порядке велика. Я смотрел во все глаза и понимал одно — мной опять, как наваждение, овладевает моя старая мечта, мысль, моя звезда, мои невыспанные сны. Происходящее я пока еще понимал с большим трудом. Но это можно пробовать как-то исправить, и как можно скорее. Нарастали новые сутки, я еще был слаб и много спал, однако сам сон, который приходил ко мне,  — после него я чувствовал себя освеженным и, проведя пару часов в истоме, засыпал снова. И опять повторялось тоже самое. Через пять -шесть таких циклов я почуял, что глухота к восприятию мыслей уходит. Впервые за долгое время я был спокоен, безо всякого повода. Во мне разыгрался чудовищный аппетит, и еда приносила радость. Илма был рядом, часто ко мне не заходил, я решил, что он мной не интересуется, но был рад его видеть, когда он приносил мне еду. Он наглухо молчал. Убедить его выслушивать меня было бесполезно. Наконец произошло странное событие, — я почувствовал боль, и понял, что только-только начала заживать рана, которой я не ощущал — возможно, это была старая рана после нападения морских сов. Как вы поняли, насколько сложной была жизнь бигрита на Раттуке — и насколько легко и приятно бигрит мог провести ее на Планете. Там только в вытолкни-натолкни играй хорошо, а остальное — это вообще не проблема. Да и играть не обязательно, если уж совсем откровенно. Я испытывал странный стыд, потому что был теперь в теплой комнате, а должен быть совсем в другом месте и заниматься другими, сложными делами. И на эти дела у планетян бы, наверное, ушли сутки, а не годы, как у нашего племени. Впрочем, это переместилось в иную реальность. Внезапно жизнь моя на Раттуке отступила на второй план. На седьмой день Илма вернулся и принес заветное устройство. — Ну, привет, Чейзи, — сказал он. Только сейчас я окончательно заметил, насколько он стал другим — его лицо было только на первый взгляд таким же, а если приглядеться — то были остро видны и ранние морщины, и непривычная серьезность, и то, что он теперь редко улыбался. — Давай! Начнем! Я, конечно, кое-что уже знаю. Вы делаете невероятные вещи. Мы на Планете смотрим на происходящее хоть и маловато — у нас есть своя проблема, но тем не менее, не можем не восхищаться. Мы теперь, к сожалению, мало стали заниматься Раттуком, но когда смотрими видим, как у вас все развивается, — мы очень многого не понимаем. Это же ты притащил сюда образцы? Это ты обокрал теплицу тогда? Я же искал тебя, когда вся Планета встала на уши. Но у меня не получилось разыскать, хотя я и понял, что ты навестил перед тем, как пропасть, мой дом. А потом, по наблюдениям, что-то стало происходить на Раттуке в квадрате FG-1 — это тот, что рядом с космопортом. Все стало зеленеть, огромные стаи бигритов, но все живут в норах, потом пошли колонии, потом — актании вдруг стали показываться. Нет! Я с замиранием сердца следил за этим и верил, что ты там есть. Мы немного исследовали механику симбиоза бигритов — и поняли, что общение с нами меняет вашу исконную психику. Мы решили не вмешиваться больше, не увеличивать число привезенных бигритов, но судя по всему, из-за происходящего тут, было поздно. Мы все равно вмешались каким-то образом в эволюционный процесс. Когда у вас стали нарастать сады, мы не вполне понимали, как это происходит, но было понятно, что это устраивает бигрит, имеющий связь с планетянами, хотя не могли этого доказать и не лезли в ваши дела. Я знал, знал, что именно ты играешь в этом не последнюю роль, — но у меня было много дел. Я стал пилотом, участвовал во многих экспедициях, попадал в аварии, потерял бабушку, у меня были ответственные миссии, от которых нельзя оторваться — а потом перешел к исследовательской работе, — одна из моих специальностей биомеханика. Илма замолк, и повернул ко мне доску. Она была новая, побольше, удобная для размера моих лап, что-то усовершенствованное. Я помедлил и наконец спросил, потому что не мог не спросить: — Как там Труди? — Ты знаешь, у Труди и Вута все отлично. Уже давно они живут с семьей Вута, но она меня не забывает, приходили в гости, когда я прилетал, почти всегда. У них теперь целых трое новых бигритов! И все они пошли в мать, — такие же серенькие, и шустрые, и веселые. — Как это хорошо, — ответил я. — Что не в Вута. Понемногу я вкратце рассказал, чем занимался тут и как действует переработанное удобрение Ракиты, как мы стали образовывать колонии, как у нас стала производиться бумага, и как появились таланты, — и насколько быстро все шло. Как Эху своим расчетом повергв изумление стаи пришлых бандитов и как и они встали на путь созидания. У меня было много рассказов, но все сузилось, потому что по сути все эти годы было легче пересказать, чем пережить. И все-таки это был несколько убогий мир относительно планетянской цивилизации, — научиться строить и делать тенты, конечно, хорошо, но иметь космолеты и вычислительную технику, — немного иное. Я решил выяснить еще деталь, которая не давала мне покоя логически: как он все же нашел меня. — Я наконец отправился сюда в последний раз, — Илма как-то странно замялся. — В последний раз? — Неважно. Я отправился с твердой решимостью искать, это гораздо важнее. Я прибыл в первое поселение, и меня встретили не очень-то, — не хотели впускать. Спрятались! А бигриты умеют прятаться. И что мне было делать? Тогда я сел на главной площади, как показалось мне и просто порой стал звать: «Чейз! Чейз! Я ищу Чейза!» — но никто не показывался. Однако ночью, когда было тихо, ко мне подошли два бигрита, одна была коричневая, очень тонкая, с короткой блестящей шерстью.. — Шакро! — Точно! Это была бигрит с такими утонченными чертами. И с ней был бигрит всклокоченный, с шерстью светловатой, немного в стороны, на темном подшерстке и одним рваным ухом. — Это же Эху! И вот они стали делать мне какие-то знаки. Я вспомнил тебя, и подумал, раз ты знал планетянский язык, может и она сможет мне что-то сказать, и достал нашу доску. Вернее, я уже давно сделал нашу клавиатуру более удобной — можно просто писать лапой по экрану. Я оказался прав. Они всего этого не боялись. — Мы с Шакро переписывали планетянские стихи, — как-то грустно сказал я. — Да, и второй бигрит был совершенно необыкновенный, и вот именно он и изложил суть дела, поведал, куда ты делся, и мы по моему спутниковому лазутчику прямо там уже вычислили тебя, прямо не увидели, но вашу стоянку определили. А дальше все очень быстро — часок полета в стратосфере, — и вот я нашел тебя, в ужасающем виде, надо сказать. Вовремя, как говорится. — Да уж, вовремя. Мне стыдно от этого. — Нет, и я так же виноват. Нельзя было быть таким легкомысленным… и не искать тебя. Но на это есть причины. Когда все стало ясно в общих чертах, — а это произошло быстро, сам собой возник вопрос, куда я теперь денусь. Выглядел я пока не очень, даже очень не очень. Забегая вперед, я скажу что такие штуки не проходят бесследно для бигритов. Я выправился абсолютно,но уже не походил ни на молодого относительно, ни на среднего, — я теперь — и сейчас — правда, без изменений — выгляжу на зрелого, почти идущего к старости бигрита. Такова была цена моего падения в чахлость, так это и бывает всегда. Это мне не мешало ни тогда, не сейчас, — а с другой стороны, в этом тоже что-то было приятное, так как физические и умственные мои качества не пострадали. Я понял, что настало время уже говорить какие-то серьезные слова, а не молчать. — Я хотел вернуться на Планету, очень хотел жить в твоем доме. Но теперь я не знаю и не уверен. У меня есть мечта, Илма. Но мне нужен ты для ее выполнения. Ты мне нужен для важного дела, и я это знаю уже очень много лет. Я не могу сказать, — ты пойми верно, тут сложно это объяснить, — но с первой минуты я знал, что именно тебя я ищу. Он смотрел на меня странно и очень изумленно. Когда не умеешь читать мысли, — на самом деле, многому можно изумиться. Я отвернулся от его мыслей, я не хотел его слышать сейчас. На самом деле, дико узнавать, что ты являешься пешкой в чьей-то игре. В игре какого-то всего лишь бигрита с немного подранной шкурой. — Так вот. Все, что будет потом, теперь зависит от твоего решения, — я не исключал, что это очень напоминает шантаж, но то был шантаж абсолютно искренний. — Я печатаю лапой, пишу лапой, — мы так общаемся? А мы должны бы общаться по-бигритски, а не по-планетянски. То есть, читать мыслесигналы друг друга. Нам нужен мыслепередатчик, вернее, вам, планетянам, он нужен. Нам нужно полное, нормальное, легкое понимание. Нужно понять этот механизм, он раттуканский, бигритский. Но я подозреваю, что все живые существа или разумные в той или иной степени существа, общаются тут именно так. Мы должны попробовать его воссоздать другими способами. Он может пригодиться всем, и возможно, не только для бигритов и планетян. Если ты согласишься этим заниматься, — хотя бы попробуешь, то понятное дело, мы летим куда тебе надо, вместе. Или я жду тебя, сколько потребуется. Потому, что думаю, нет, я уверен, что я потребуюсь тебе для работы, и у меня так же могут быть какие-то идеи.Может быть, нам придется пригласить еще кого-то из наших. А если нет, — то ты знаешь, мне будет правильнее и полезнее остаться тут и делать что-то для нас. Может, новые земли обживать, или как-то еще помогать раттукским бигритам. Мне будет тяжело, но в этом случае я нужнее им, чем на Планете — жить в комнатных условиях, и не делать ничего стоящего. Я теперь понимаю, отчего я чах, — от того, что считал своим предназначением работу над передатчиком. Но теперь я знаю, когда сказал тебе об этом, что я сделал для этого все. Все, что только можно. Не во власти бигрита заниматься этим. Я могу только попросить тебя. Но я знаю, что ты и отдаленно не интересовался моими бредовыми измышлениями, что это валится как снег на голову, но видимо пришло время, я больше не могу молчать. Я знаю об этом деле с самой первой нашей встречи. Я знал об этом и до настоящей встречи с тобой в первый раз. Я для этого учился, изучал ваш язык, разные отрасли. И я мечтаю, чтобы моя специфика — и способность всех бигритов — перешла и к вам.И есть какие-то вещи, которые больше уюта, или больше даже личной дружбы или семейной привязанности, — это как раз такая вещь. Ради этого стоит жить. Но так сложилось, что теперь у меня есть мой Раттук, — да, тут сложно, непросто, особенно мне, — но я понимаю, что все равно, теперь я не смогу жить по-планетянски, я зачахну, как бы в душе не тосковал по Планете. Такие дела. Кажется, я забылся и стоял на задних лапах. Как водится, я особенно заранее не думал, куда заведет меня моя речь, но теперь все стало абсолютно ясно. Я поставил на кон очень многое, у меня накопилось слишком много мыслей, а Илма — что он? Он впервые мог об этом слышать. Но мне было, как вы поняли –уже все равно. Он сидел, а я, кажется, так и стоял. Речь моя завершилась. — И когда ты с Труди познакомился, ты тоже думал об этом? — спросил он. — Это самый тяжелый вопрос. Но да. Только Труди смешала мои карты, пожалуй, очень серьезно. Я ей не мог сказать этого, — и она познакомила нас во второй раз, — но я же втихую сидел у тебя дома долгие годы, задолго до появления Труди. — И ты не показывался и ничего не говорил, Чейз? Как ты мог, все эти годы… — Ракита, Гир, — тоже мои планетяне. Я не имел понятия, как такой планетянин, как ты, отнесется к этому. Я был молод и ты был очень даже молод тогда. Мне казалось, что неправильно это высказать. И еще — я боялся, — а теперь — я не боюсь! — Нда, смелость твоя стоила дороговато. Времени, сил, и шкуры. Я так скажу — даже если бы ты узнал мои планы, это было бы правильнее. Можно было бы поискать кого-то другого гораздо быстрее, ты бы не зацикливался на моей скромной персоне. Тем самым ты ставил под удар свой собственный план, просто не посвящая меня в него и опять -таки! Бигритская скрытность в полной мере развита в твоей натуре! Какой же ты ужасный! Но, — есть правда в том, что больше всего от твоей скрытности ты мучился сам. Я сидел в каком-то опустошении, закрывая лапами голову. Слова Илмы не внушали мне надежды, даже толики надежды, но мне стало чуточку легче. — Я больше тебя мучить не намерен, Чейзи. Надеюсь, ты не считаешь меня дураком, хотя было очень похоже на то, что считаешь? — Я? Что ты, Илма. Ну нет. Конечно, ты же видишь, кто тут настоящий идиот, — и это не ты. И я умолк. — Вообщем, друг мой, ты много сказал, но я все понял довольно быстро: тебе нужна моя помощь в сложном деле. Я не буду скрывать, что это непростая вещь, таких исследований мало, и теперь ситуация изменилась. Ты долгое время не был на Планете, и я думаю, теперь нет смысла скрывать, Планета обречена, это вопрос времени. Она попадает в так называемый Черный мешок, малоизученный вихрь пространства-времени. Непонятно, как много пространства исчезнет вместе с ней, и даже когда все произойдет в точности, но мы будем знать приближение беды. Пока есть некоторое время. Все действия теперь направлены на спасение нашего населения. С этим и связано ослабление исследований на Раттуке, и вообще, некоторый сумбур в моих работах и моей судьбе. Так что, конечно, отчасти я очень плохо поступил с тобой, но отчасти этому просто помешали обстоятельства. Я был должен помогать. Но — друг мой, я не считаю, что одно мешает другому. Тут никогда не узнать, где ты сделаешь самый важный шаг, — потому что можно прекрасно развивать свою цивилизацию и получить такой вот нож в спину, и не знать вполне, как действовать. Поэтому, раз физикипоказали свои пробелы в практическом времени, чего уж там, — попробуем восполнять пробелы в биолингвистике. Назовем это так. Наш контакт неполноценен и отсюда я могу сделать далеко идущий вывод о том, что неполноценно и само восприятие мира планетянами, которые сочли себя совершенными, — а возможно, будь оно более полным, мы бы смогли как-то избежать многого, с чем имеем дело теперь. Кто это знает? Ответа нет. Поэтому я вполне готов. Сейчас Планета готовится к катастрофе. У нас есть некоторые планы, в которые входит и Раттук, но очень мало кто из Планетян хотят переселиться к вам. Хотя по сути они очень мало знают и о перспективах вашего мира. По расчетам, Раттук как раз благополучно уцелеет, но никто не хочет к вам — вот парадокс — выбирают дальний космос, и некоторые более благоприятные планеты, которые находятся ближе. Всех предупредили, что это крайне опасно, лучше проверенный Раттук, — но они все равно не хотят к вам. И наш флагман полетит в другую Галактику, потому что рядом подходящих звезд и планет не очень много. Мы будем колонизировать космические дали. Илма, как всегда, не любил пафос, он отталкивался от него, как о каменную стену. И я наконец внятно услышал то, чего не ожидал услышать, но о чем мог догадываться, будь я немного прозорливее. Оно уже давно носилось в воздухе — и экспедиция Гира и Ракиты, ради которой они пожертвовали мной — представала в совершенно новом свете. Тут уж частные сентименты заранее отходили на второй план. Я просто не хотел думать, что ситуация столь ужасающая, и кроме того, я очень любил Планету. Более всего меня удручало то,что жители, по всей видимости, разобщены и не знают толком, что делать, и никто не способен перед лицом обстоятельств навязывать им спасительную точку зрения, а все руководствовались свободным выбором — будь моя воля, я бы это запретил ради спасения жизнейи мудрости. Но названная мудрость штука такая, что часто сбивается с толка. — Что же ты молчишь, Чейз? Скажи что-нибудь. — Я потерял дар речи. Я это чувствовал хвостом, но никак не мог дочувствовать до конца, а когда уж дочувствовал, я понимаю одну штуку, — важно именно слово здесь и сейчас, и я думаю, все сказано. Попробуем! — Придется, но как ты понимаешь, наши исследования начнутся почти с нуля. И еще — ты понимаешь еще одну важную вещь? — Думаю, что да. Я буду подопытным бигритом. — И славно. Меньше всего хочу тебе навредить, но лучше все пробовать на тебе, надеюсь, там ничего опасного быть не должно — но кто может поручиться? — Никто. Но это должен быть я. Мы переговаривались еще очень долго, и все эмоции были очень подавленными. Мой счастливый момент оказался реальностью, которая начала осуществляться, но как же моя мечта была далека! Вода прорвала плотину, но толка пока в этом не было никакого, только смутный проект. Мы решили, что сейчас вернемся в нашу общину, и заберем что-то с Раттука, и потом полетим на Планету и там начнем установочные действия, прикинем, какие мощности нам нужны и кто нам сможет помочь. Нужен ли нам такой бигрит или планетянин. — Илма, — наконец написал я. — А тебе не кажется, что это ужасающее слово — мыслепередатчик? А? — Вполне ужасающее, — ответил он. — А как нам его назвать? — Невидимое слово? — Ужасно. — Прямо в голову? — Еще того хлеще! Воздушная нить? — А кто думает, что это будет нить? Мы даже не знаем, как он будет выглядеть. И вообще, что это будет. — Как ни загадывай, прогадаешь. Но назвать надо. — Ты знаешь, у нас была история. Когда напали на нас дикие бигриты, один математический талант из наших предсказал затмение. Мы обрядили подходящего собрата в пророка, и он вышел перед ними и стал вещать. И сказал, что сейчас их всех накроет тьмой. Они поверили в это чудо, а чуда не было. Самые рьяные стали верить, правда, больше всего. И наша ложь и умения очень помогли. А наш собрат придал им образ. Он транслировал на всех историю, за которой стоял точный математический расчет. Таким же и будет наш прибор. Он станет голосом, за которым будет стоять наука и расчет. Я предлагаю назвать его Ирдо, по имени нашего героя. Проект Ирдо. Никто даже не поймет, почему так, а самому Ирдо пока говорить этого нельзя, — он не сможет от счастья засыпать. Он — чересчур волнительный. — Мне нравится! И кратко, и неясно для многих, и в целом подходяще. Пусть будет Ирдо! Итак, частица Раттука пребудет теперь со мной вечно. Возможно, я к этому всегда стремился. Теперь мы забрали на борт совершенно ополоумевших от событий Бута и Грита, которые о таком слушали в наших бигритских устных сказках. Еще они подивились тому, как такой солидный планетянин, как Илма, может иметь отношение ко мне, но они поразительно быстро адаптировались среди технологических чудес планетян. Феномен планетян был еще вот в чем — за многие годы их цивилизация не встречала примерно равных по развитию проявлений разума, тщетные попытки наладить контакты никогда не приводили к успеху. Я всегда видел в этом опасную замкнутость, и винил отчасти гордых и слишком независимых граждан Планеты. Но именно поэтому, как я думал, они в целом подустали от космического одиночества, неудачных попыток, и когда им встретились бигриты, они заинтересовали планетян сильно, но не как форма равной разумной жизни. Относительно разумной, как звери, — да, но не более того. То, что бигриты не имели цивилизации, сыграло на руку тому мнению, что ничего ожидать от нашего веселого племени не стоит. Никаких серьезных исследований не проводилось, под видом того, что наш брат бигрит весел, спокоен и слушается планетянина — хороший младший брат, честный товарищ, — закрыла глаза на перспективу понимания сходства между нами. А ведь у бигритов тоже есть свой, определенный цивилизационный путь, и он, как мне всегда казалось, наработал нечто важное. Более того, — и это то, о чем я постоянно боялся говорить, — это те моменты, когда происходил синтез наших культур, или сознаний — тогда происходили настоящие чудеса. Даже сама неблагодарная природа Раттука фантастически хорошо — и этого словатут мало — принимала планетянские деревья, и растения. Более того — несчастный мох свиук, который был выращен на Планете — прижился на Раттуке, хотя наш, южный мох я смог выращивать только в оранжерее, и такие эксперименты неоднократно были мною проделаны.Мне показалось, что это имеет очень большое значение. То, что существует огромный качественный скачок, природа которого изучена недостаточно. Друг мой Илма сказал самое необходимое, и теперь дорога была открыта. Мы совершали короткий суборбитальный перелет к нашей колонии, а я давно не летал. Перегрузки я не почувствовал, но когда мы поднялись в большое пространство, я воспарил. Что-то произошлосо мной — и я понял — большой и трудный этап моей жизни, где я совершал кучу ошибок, испытывал сомнения, боролся, лишался, любил, не прощал и прощал, и вновь боролся с собой и своими страхами, сомнениями, — был пройден. И я взлетал не только над Раттуком, но и над этим временем. И именно после приземления меня ожидало нечто новое, — и я воспринимал это, как и каждый бигрит, — начало новой захватывающей игры. Все бигриты любят играть, — такова наша порода. Мы часто плохо отличаем условия реальности и условности в игре, и это наш большой козырь, как считаю я. Нам не мешает ничего лишнего и личного, — мы просто стараемся достигать результата, если нам даны конкретные условия, и мы стараемся выиграть. Пусть даже в самой дурацкой игре, мы боремся и тут инстинкты отступают на второй план. Бигрит чувствует красоту и логику игры, которая часто лишена какого-либо практического смысла, как например, вытолкни. Казалось бы! Но примитивное развлечение для нас — это не всегда примитивность. Итак, моя новая игра будет называться Проект Ирдо. Когда корабль сел на обычном раттуканском космодроме планетян, там не было кроме нас никого. Запустение. И тут теперь такое бывало часто. Мы взяли курс на катере в наши места, и очень быстро достигли их. В южном полушарии была весна, а у нас — осень. Середина осени, короткое и самое красивое раттуканское время, — улеглась пыль лета, а зимние холода пока не начались. Бут и Грит распрощались с нами, а я повел Илму показать свою нору и окрестности — и чего уже греха таить! Надо было поблагодарить Шакро за ее настойчивость, — ведь благодаря ей я остался жив. Чувство грядущей неловкости нарастало. Однако все опять разрешилось неожиданным образом, — выяснилось, что Шакро вышла к нам вместе с Эху, и они объявили мне, что у них заключен договор о браке в самое ближайшее время. Это была очень, очень хорошая новость! Но Шакро все равно жила в смежном помещении, рядом с новой библиотекой, которую мы готовили, и с этого места я начал свою небольшую экскурсию для Илмы в наши края. На самом деле, не будь он именно тем, кто казался мне способным увидеть нас, племя, чуждое планетянам, с новой стороны, он бы не реагировал на происходящее перед его глазами так. Он видимо был сильно удивлен, даже очень сильно, но мгновенно понял то, что мы достигли тут чего-то небывалого. Стоило только маленькому, буквально крохотному зернышку разумения проникнуть на эту землю, — и она расцветала. Я всегда сам задавал себе вопрос, — а почему раньше не происходило ничего подобного, с чем это было связано? И ничем иным, кроме как влиянием планетян на нас, возможно, через мою персону, я объяснить этого не мог. Нашелся буквально один более настойчивый представитель породы, которым, как вы видите, оказался я, — и все буквально переменилось. Это произошло достаточно быстро, чтобы уже принести свои плоды. Илма, несмотря на свое удивление, сразу адаптировался к тому, что он видел. На одной из улиц мы встретили Лорса. Он шел, весьма довольный, с каких-то своих дел, и морда его выражала умиротворение. — Вернулся, Чейзи! А кто это с тобой? Это и есть планетянин? — Да, Лорси, — это Илма, с Планеты. Илма посмотрел на Лорса и кивнул. Лорс посмотрел на него подозрительно. И Илма тоже смотрел на него непроницаемо, потому что я рассказывал ему про нашествие лорсов. — Я его знаю много лет, — сказал я, чтобы уменьшить недоверие. — Он проверенный? Точно? — Абсолютно! — Тогда я могу показать ему свою скульптуру? — Непременно! Я схватил доску и обратился к Илме — я спрашивал, не найдется ли у него парочки алмазов, потому что про Лорса, я, честное слово, искренне позабыл и мне было неудобно. Илма кивнул утвердительно, и отошел к кораблю. Скоро он вышел, и в его руках что-то было.Это был старый фонарь из его сада, украшенный множеством алмазов. Лорс уже готовился пойти в путь в свое поселение, но я — не без некоторой гордости, надо признаться, написал Илме, что тут лучше подлететь. Илма вызывал небольшой эплан с ракеты, и пригласил залезть туда Лорса и меня. Лорс в очередной раз проявлял недоверие, и мне пришлось забраться первым, а потом уже подсадить и его. Лорс фырчал, — он впервые увидел пластики, новые материалы, и какие -то невиданные блестящие поверхности, и провел лапой по ним. Его морда напоминала морду бигрита в детстве, когда его кормят в первый раз ягодами скоры, — большие глаза, удовольствие и крайнее удивление. Мы взяли с собой Шакро, Эху, Гроси, — а Ирдо, как всегда, схоронился и отказался лететь, — тогда его место занял Мурни. Это был один из первых теперь старейшин, а Мола, — жена Гроси, у который был теперь первый чесальный салон, — так же захотела полететь. У нее были дела в том поселке, и мы и ее захватили на борт. Бигриты, предчувствуя свой первый полет на таком новом для них средстве передвижения, были очень торжественны. Мы поднялись в воздух. — Да, это вам не ксарофы, — сказал Мурни. — Далеко не ксарофы. — А вот и они, — выпалил я. И на самом деле, Предводитель, сам Риоксен, блистая ярким оперением вылетел почти нам наперерез, но я знал, насколько они маневренны и конечно, столкновения не случилось. Я дал знаками понять, что это мои друзья, — возможно, мудрый Предводитель хотел спасти всех нас от неожиданного захвата и нападения. Предводитель медленно полетел с нами наравне, и мы махали ему лапами. Илма же запустил эплан как можно медленнее, чтобы все его пассажиры, которые перешли к тихому восторгу, могли насладиться происходящим. Внизу нас пролетали скупые поля, и полные поля, засеянные нами, и вечерело, но свет был тусклым и долгим. Издалека горели огни. — Огонь? — спросил меня Илма. — Конечно, у нас есть огонь, хотя мы очень его побаиваемся. Но огонь у нас есть. Мы жгем свои свечи. Это сияли сторожевые огни нашего поселения, которое медленно удалялось, пока мы фланировали со скоростью воздушного шарика. Близлежащие леса уже показывали свои актании, которые уже виднелись там, как вышки — это была первая, неудачная высадка, прямо в старом лесу, но потом мы подлетели к новым местам, где актании были высажены уже по уму, и между ними была луговая зелень. Правда, актании уже желтели, и везде выделялись крупные стволы благотворных для бигритской породы иглолистов. А дальше мы полетели над небольшим искусственным каналом, который был сделан для орошения наших полей, покрытым планетянским кустарником, высаженным для сбережения чистоты воды. — И это все сделали вы? — Не совсем мы, но мы договорились с речными брегами, и они сильно помогли нам копать, им тоже нужна вода и кондамомб. — А вы до этого делали что-то сообща? — Никогда, но оказалось, что это возможно. А с ксарофами мы и до этого находили общий язык. Но он не был таким полным. — Как тебе все это удалось? — Проще, чем может показаться. Я просто начал разговаривать. А дальше… видишь сам. Мне очень нравилось поражать Илму нашими достижениями, хотя, честно признаться, они выглядели достаточно убогими на таком прекрасном эплане; но мне было все равно, это же была моя земля, моя радость, мои годы, вложенные в это дело. Поэтому обо всех успехахя рассказывал легко, не преувеличивая, но и не преуменьшая их. Удивительно, какую истинную гармонию я испытал, когда летел на планетянском, а смотрел на раттуканское, немного подправленное мной. Я был счастлив. Илма смотрел на нас, и на Лорса в особенности — Лорс фыркал, но это было уже от полного неподдельного восторга. — Чейзи, — сказал он мне, — а что, на Планете много такого волшебного? Это, значит, не враки и не россказни? — Нет, чистая правда. Лорс был из тех упрямых бигритов, которые пока не увидят и не потрогают вещь или событие, не поверят. Еще бы было лучше, чтобы им это дало прямо по голове, и тогда они понимали еще быстрее. Но Лорс, кажется, понял. И вот мы прибыли. Лорс торжественно, но как-то сникнув, привел нас на место, которое можно было с натяжкой назвать площадью — там высился монумент Ирдо. Это весьма специфическое сооружение от искусства теперь было подправлено: одеяние приобрело складки, лицо было вырезано точнее; без сомнения, монумент оставлял впечатление улучшенного более мастеровитой лапой. — Это ты доделал? — спросил я у него. — Нет, мой внук Крин, — вот он взялся и, знаешь, у него пошло даже лучше. Это я заметил. Из в высшей мере кустарной работы Лорса произошло нечто более тонкого вида, и даже постамент приобрел определенное звучание. Пусть по прежнему идея принадлежала Лорсу, но в примитиве появился ритм, как будто вся статуя, и с постаментом вместе, омывается волнами. Это сгладило неопытную лапу Лорса. — Тебе все еще нужны алмазы? — Ты помнишь, Чейзи! — Конечно, — радостно соврал я. Я толкнул в бок Илму, и он вытащил ту самую ржавую балку фонаря. От удивления Лорс онемел. — Вы на самом деле привезли их! В последний мой визит в те края я был в таком состоянии духа, что забыл начисто про алмазы, надо признаться. Но теперь их получил страждущий художник, однако сам он не тронул статую, а подозвал к себе Крина. — Крин передает вам благодарность, — сказал Лорс, — но, как сказал мой внук, к которому я прислушиваюсь, алмазы будут выглядеть тут…. ммм….. как он сказал — аляповато. Я думаю, надо соглашаться с ним. Довольно только посмотреть на наше творение, ему алмазов не надо никаких. Оно гораздо ценнее алмазов. Крин стоял рядом и кивал. Лорс так воспитывал своих внуков, — при нем они помалкивали, а вещал всегда он. Несчастный Крин, судя по всему, очень талантливый бигрит, с крайне темной и довольно редкой шерстью, он также стоял рядом и кивал. По всему в нем я замечал, что бывает крайне редко, — он смиренный и покорный сын. Бигритом он был откровенно неказистым, но то, что у него получалось в камне, — было совсем неплохо. И тут, надо признаться, суровый отец признавал его превосходство, чему я удивился. Тогда Илма высказал намерение подарить фонарь с алмазами Лорсам без всяких условий, просто так, но они не принимали подарок. Но один подарок они все же хотели, поэтому сказали, что фонарь не возьмут, но желают, чтобы кто-то из них отправился на Планету, и привез оттуда настоящие саженцы деревьев и плоды мюклей. «Ибо таково наше заветное желание». Илма был снова удивлен, и без лишних проволочек предложил, чтобы с нами полетел Крин. Все согласились, кроме Лорса, который явно так же хотел на Планету, но затем все же решили, что на самом деле там нужнее Крин. И Илма и я преследовали этим далеко идущие цели, — во-первых, Крин сможет поучаствовать в нашем проекте, да и поучиться немного, хотя где сейчас учиться на Планете — большой вопрос. Тем не менее, он мог бы посмотреть на старые, сохранившиеся в камне планетянские огромные статуи, погулять в Храме прибрежного камня, в который временами попадает, по задумке главного архитектора Рикта сази Дела, морской прибой, и омывает одну из каменных стен, а когда особенные гидравлические сооружения поднимают уровень воды,то рождаются новые фонтаны, струи их перекрещиваются между собой из соседних стен, образуя огромную сеть, витиеватый ажурный узор из воды разной плотности, вплоть до самых мелких струек. Храм прибрежного камня, — шедевр, которому уже очень много лет, так неужто должен погибнуть и он? Не спасти планетянам это, — внезапно с горечью подумал я. А еще на планете находился и Огненный храм, который, будто в пику водному, был на вид прост, хотя его воздвигли позднее, — это огненный круг, в который можно зайти и тебя замыкала стена огня, со всех сторон. Немного минут — и любая сущность могла похвастаться совершенным очищением. Это так прекрасно само по себе, что на планете веровать можно абсолютно в все! Я, Гир и Ракита посетили эти места в наш последний совместный облет Планеты. Еще одна известная планетянская святыня — Храм Воздушной Подушки. Особенный храм расположен высоко в горах, самых чистых местах, с хрустальным воздухом, — хотя найти на Планете грязное место почти невозможно. Он расположен над пропастью Унго, на высоте чуть выше середины горы. Кажется, что он парит в воздухе, на самом откосе, но на самом деле, под него подведен настоящий, высеченный из скалы, каменный фундамент, покрытый гигантскими зеркалами, которые хитроумно отражают пространство, не оставляя глазу не малейшего шанса разоблачить настолько ошеломительное впечатление: «Вижу своими глазами, что храм висит в воздухе». Внутри него целая серия блистательный визуальных обманок и коридоров, которые подводят к главному святилищу — так называемой воздушной подушке, оказываясь на которой, планетянин будто висит в воздухе над бездной для всех остальных глаз без видимых опор. Да и сам он не видит опоры под ногами, но то — просто визуальный эффект. На Планете я видел тогда множество чудес, но мне более всего нравились чудеса природы, — а именно, — субарктическое кольцо актаний, и край круглых радуг, которые появлялись регулярно в горных системах, — всего и не перечислить. А чего стоили подземные храмы, построенные в пещерах, со множеством ходов и протоков, полные сталактитов, обжитые религиозными беженцами среднего периода. Они поклонялись силе тяготения и изучали его. Поэтомув его поиске они шли вглубь. Неудивительно, что первые космические полеты начались на Планете именно из-под земли, когда продвинутые подземные исследователи переплюнули по своей изобретательности надземных, погрязших в распрях, после чего и случилась знаменитая надземно-подземная война, в результате которой подземные жители победили и вышли на свет. Все эти замечательные истории Планеты теперь воспринимались совершенно иначе, включая и трагические последние события, которые были тревожными, — нехарактерный переворот в Лиге Вещей, определенная стагнация и странная система образования, которое стало доступным не для всех, последовавшее за этим восстание Фреста Гая, только недавно и кое-как вошедшее в историю, и еле-еле успокоившиеся недавно драматические события после него. Я вспоминал все это, что не имело к бигритам ни малейшего отношения, и понимал, как многое должно перемениться и как все меняется и в моем отношении к Планете. Чувство тревоги было очень велико. Мы совершили обратный перелет и решили, не мешкая, совершить путешествие на Планету. На борт должны были подняться с Илмой и мной Шакро, Эху и Крин. Какое-то время они проведут с нами на Планете. Чтобы избежать лишних сборов и многого ненужного, которое могло произойти от долгого ожидания, мы вылетали завтра. Путь до планеты занимал примерно три с половиной раттуканских суток и семь, — планетянских; это было очень большим расстоянием, если учитывать мощность ракеты Илмы. Доступно, но долго.