Единственная Планета

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Опасное путешествие Итак, я решился, — и что важно, — именно в разговоре с Гроси. Это стало моей привычкой — твердо приходить к решениям именно в разговорах с другими, а не в долгих раздумиях наедине с собой. Потому что я, как ни странно, мало думал о себе. И упоминаю я об этом не из гордости за свой альтруизм, — нет, это моя черта характера от рождения, — мало размышлять о собственной судьбе. Слишком мало. Я решил прямо в беседе, — я все же исполню свою давнюю заветную мечту и сбегу, впервые со своих планетянских времен, в путешествие, подобие планетянского бигритского «выгульного отпуска», который станет моим настоящим поиском, — так я думал в мечтах. Это будет отчасти отдыхом, а так же даст новые впечатления и, возможно, зародит новые планы на будущее. То, что путешествие будет в чем-то и полезным, успокаивало меня относительно моего грядущего безделья. За это время — пять моих лет на Раттуке — на Планете прошло около пятнадцати, это огромный срок. Я старался не думать, насколько тамошний мир теперь мог показаться мне далеким и чуждым, как он изменился, как изменились те, кого я, как мне казалось, хорошои даже близко знал. Раздумывать про то, каким стал Илма, какова судьба Ракиты и Гира мне было очень трудно, и я не делал этого. Скоро начали постройку специальной корзины для путешествия, утепленной, легкой, влагонепроницаемой, — с крышей, снарядили ее множеством разнообразной еды, чтобы питаться длительное время, — туда входили сушеные плоды, кондамомб, чистая вода, а так же кое-какие приборы, спальные норы, повязки от пыли, аптечка — и всяческие предохранители для лап, космокостюмы, гидрокостюмы и крючки, — чтобы можно было взбираться почти по отвесным скалам. Я договорился с семьей ксарофов, которым моя идея путешествовать пришлась по душе, и они согласились. Их было шестеро, — они планировали сменяться в процессе полета. Это была знаменитая семья Риоксен, родственники того самого ксарофа, который первым отнессвиук от нас дальнему бигритскому племени. Кстати, с той поры у нас началась переписка, которая не прекращалась и была весьма интенсивной, но так как они жили столь отдаленно, и толком знали нас только по переписке, настоящее знакомство только предстояло. В один прекрасный весенний день мы собрались на главной площади. Грит, один из младших сыновей Гроси, очень симпатичный малый, и Бут — внук Койена, — отправлялись со мной. Я неплохо знал о Грите, но мало знал о Буте, и нам тоже предстояло знакомиться прямо в воздухе. Этот план мне понравился, будет чем заняться, потомучто в полете, как известно, делать особенно нечего. Я понятия не имел, как перенесу столь экзотический стиль путешествия, так как летал с ксарофами до этого только на небольшие расстояния. Мы загрузили корзину, и отправили ксарофов в пробный полет — они вернулись и доложили, что ноша им не тяжела. Тогда мы смело забрались в корзину, и без лишних слов и долгих проводов взмыли вверх над нашей землей. Сперва долго тянулись внизу наши долины, городок, потом — уже реже — под нами стали мелькать дальние поселения. Мы перелетели через стальную гладь мертвого озера, за ним были еще знакомые местности — там недавно основали новую колонию, и как я заметил, онауже радовала глаз зеленью и каким-то организованным видом, если смотреть с высоты. В полете прошел день, потом наступила ночь. Знакомые места пропали, и я перестал наконец глазом придирчивого хозяина оценивать то, что происходит внизу. Что-то в моем сознании немного переменилось, и я смог подумать о других вещах, о которых во все время, проведенное на Раттуке, я предпочитал не думать. Ксарофы сменялись, мы парили над так называемой серой долиной, полностью доверяясь их путеводному чутью. Было договорено, что они мчат нас туда, откуда сами прилетели, в южное полушарие, в те места, откуда они сами родом, куда мечтал попасть и я. Так, в парении в воздухе, прошла примерно неделя. В полете в корзине, не чувствуя земли под ногами, совершая только краткие остановки для питания и легкого променада, я думал о многом, и на удивление мало смотрел вниз, хотя головокружения не испытывал. Погода пока была благоприятна нам. Удивительное состояние пустоты вокруг все больше приводило меня в мыслях куда-то, где я не был никогда. Мне стали сниться сны, и в них распускалась Планета, и дальние рубежи, и мое треклятое и быстрое детство, и даже Илма, и порой я начинал почти что жалеть себя, и чувствовать внутри непривычно размякшие мысли, не ведущие так или иначе к конкретным и полезным всем целям. Это были сны, которые я не хотел видеть, я никогда бы не заказал их, будь на то моя воля, — потому что тамбыли вещи, о которых я хотел вполне сознательно забыть. Бут и Грит оказались неразговорчивыми. С Бутом мы начинали было поигрывать в застежку, но развлечения этого надолго не хватало, а с Гритом немного исправляли мои карты местности. Кроме того, Грит распаковал аптечку и собрал для каждого индивидуальный медицинский пакет. По моей мысли, он должен был бы помочь нам, если произойдет непредвиденный случай. Еще у нас имелся трут для огня, чтобы отпугивать ноопарда, и «непредвиденная вонючка» для всяких, кто вздумает покуситься на нас. Не сказать, что мы чувствовали себя хорошо защищенными, но все же ощутили себя немного вооруженными. Понимая, что болтание корзины не облегчает труда ксарофов, мы помогали им тем, что сидели или лежали в корзине практически неподвижно. Через две недели — огромный срок! — мы прибыли к Сносному морю. Ксарофы оставили нас на берегу и отправились купаться, освободившись от ноши, нырять, и питаться рыбой, они были очень рады, наконец, смене ландшафта и обстановки, — и приближению своей родины. Мы же вышли в незнакомую нам доселе природу. Скалистый берег переходил в настоящее море, которое было таким бурным, что мы будто не знали никогда до этого его силы. Ветер практически сдувал нас, но мы немного все же вылезли поглядеть и потом залезли в спальные норы. И это при том, что температура этих мест была повыше, чем у нас, на равнине. Ксарофов не было, начался сильный ливень и шквалистый ветер. Корзина была под угрозой, если бы ее сорвало и начало мотать по скалам — была бы катастрофа, и тут я в первый раз в деле познакомился с теми, с кем находился на борту уже огромный срок. Моя физическая сила не прозябала, я тренировался, но что может сделать один, если нужны вторые сильные лапы и неленивый хвост? Оказалось, что те бигриты, которые оказались рядом со мной по мудрому совету Гроси — в высшей мере богатыри. Небольшого роста, Бут был просто силачом. Он мог сдвинуть край корзины почти в одиночку, и мы натянули своеобразный фал, (потому что у нас была корзина с парусом, чтобы помогать ксарофам нести ее по ветру), и затем дублировали его и укрепляли за уступ скалы. Грит оказался не только сильным, но и умным, умелым, придумав, как нам лучше всего это проделать. В целом, мы спасли положение втроем, и были горды собой, а я стал понимать, что же на самом деле я затеял. И понял, что это происшествие- только начало предстоящей большой череды трудностей. Ксарофы срочно возвращались к нам, но, когда они вернулись, из-за отвратительной погоды мы решили не лететь. Шторм понемногу унялся, и только с утра на следующий день мы продолжили путь. Путь, повторюсь неоднократно, в целом дело соврешенно скучное, если бы не остановки в пути. В какой-то прекрасный день Предводитель стал мне делать знаки, что он спускается вниз, а я не понимал, почему. Но когда мы сели, то я понял, что он хотел сказать —то был экватор. Погода была ужасная — было жарко, пыльно и липко, однако мы пополнили запас воды из странного ключа, бьющего из земельной скалы. Он вытекал, и образовывал небольшое озерцо чистой воды, потому что оно было скрыто от пустыни и ее песчаных бурь плотными скалами. В этом озерце водились невиданной красоты синие рыбы, я смотрел, — и мне казалось, что они строят подводные города. Вот так на Раттуке всегда — если появляется хоть маленький оазис, благоприятный для роста, то в нем можно найти редкую красоту и огромное количество видов. Я еще подумал, что это происходит всегда именно на Раттуке, когда есть хоть малый шанс к развитию. Я был заворожен. Потом мы полетели дальше, и знающие эти места ксарофы показали мне остров среди моря, где мы так же приземлились. Он был крайне мал, но на нем рос лес, и летали какие-то невиданные крупные насекомые, — жуки и бабочки с большими и прозрачными крыльями. Бути Грит, которые подружились, были просто в восторге. Я как бы отпочковался от молодежи и занимался мысленным восстановлением старой планетянской поэзии, которую читал себе внутренним голосом при блеске звезд, сидя на теплом камне почти посреди океана. Я так много говорил все эти годы, что мне хотелось молчать. Как я уже упоминал, что конец жизни бигрита, — странен и очень разнится по времени, и что чаще всего бигрит чахнет. Он чахнет потому, что его жизнь сдана, как говорят у нас. И с удивлением я подумал, — а не сдана ли моя жизнь? Ну, естественно, пока я лечу к долине скал Чикратта, у меня есть все шансы, но пока я даже не придумал ничего нового. У меня не было цели. Мне не было интересно мое путешествие, и надо сказать, и отправился я в него от нечего делать, без особого желания. Если уже совсем честно, — мне хотелось устраниться. Ты можешь собираться куда-то, — а на самом деле, твоя жизнь сдана. Я смотрел на себя со стороны очень трезво. Я просто любовался происходящим, и понимал, — бигриты идут верной тропой и рано или поздно заселят весь Раттук, и он изменится, — это было понятно, это очень перспективная планета. Но я-то все сделал, может, и не надо больше ничего? Я знал, что то, чего я хотел на самом деле в моей жизни, не осуществилось. И испытывал большую грусть по этому поводу.Я делался сентиментален и жалел себя. Я даже жалел в какой-то момент, что у меня не было силы или способности приобрести славу; я вспоминал Ракиту, ковры — да, у меня в памяти остались ковры, — вспоминал домик Илмы, и мюклевое дерево, становился сам противен себе, противоречил себе, имею ли я, например, право на что-то личное, — и понимал, что нет, не имею. Однако я сделал трезвый вывод, что видимо, так устроено мироздание, что бигриту очень интересно с планетянином. Что происходит некоторый симбиоз умов. У меня никогда не было такой полноты в общении, с кем-то из бигритов, не только с Илмой — это особый случай, — но и даже с Ракитой, и даже с Гиром. Мне так они нравились, их повадки, отточенные миллионами лет, их речь, их дети, их смешные одежды. Да, я скучал по планетянам, и в этом сказывалась, видимо, натура прирученного — ведь я попал в планетянский дом, когда был очень мал. Недаром планетяне четко понимали, что бигриты по своей природе бывают очень и очень разными особями. Я много за последние годы общался среди моих сородичей — и, я не побоюсь сказать, — по-настоящему гениальных, как Эху или Гроси. Это было отлично, интересно, здорово, но я не чувствовал себя с ними вполне своим. Мне чего-то не хватало. Я чувствовал себя дома в своей голове только в доме у Илмы, — и хотя я и на Раттуке вполне дома, но тут было иначе — я был с ними душевно дома. И хотя прошло много, очень много времени, — ничего не забылось. Вполне вероятно, что это стало каким-то психическим расстройством. Больным местом в голове, из которой вырвана важная часть. Возможно, дело было даже не в способностях бигритов, а в какой-то душевной фибре, которую я не нашел ни в одном бигрите на Раттуке. Кого-то я любил, кому-то симпатизировал, с кем-то — дружил, с кем-то — сотрудничал, с кем-то веселился, с кем-то — играл в игры, но я всегда оставался одинок. И ближе всех, если уж честно, была мне Шакро. Хотя это… одна из самых неловких тем для меня. Я о ней писал тут мало, и можно сказать, избегал этой темы. Очень давно она стала для меня и секретарем, и другом, но я знал, что самой Шакро я очень нравлюсь. Я давно подозревал это, я не мог не понимать этого, и как уже говорилось, однажды при случае откровенно описал ей свою сумасшедшую голову. Шакро не отступилась от меня ни на шаг, и все так же часто приглашала меня гулять, и в соседние колонии мы летали вместе, и она же помогала с систематизацией текстов, и что-то записывала на бумаге и глиняных табличках — мы даже выпустили таким образом сборник планетянских стихов для наших школ. Я как-то сказал ей — ты знаешь, мы же классическая пара, — мне ничего не нужно, а ты жертвуешь своей красотой и молодостью ради меня, своеобразного ублюдка. И тут есть несколько вариантов — либо ты в конце концов бросишь меня, а я раскаюсь, но будет поздно, и ты больше на захочешь видеть меня, либо со мной что-то произойдет (так бывает, но я не верю в то, что внезапно переменюсь к тебе), либо мы все же заключим союз невзираяна эти обстоятельства, — и тут-то они вообще могут оказаться незначительными. Однако я бигрит не бессовестный, — сказал я. Давай просто заключим союз и все. Давай сделаем брак на ровном месте, пока ничего не произошло. А все пусть думают как хотят. Я совершенно серьезно, — сказал я ей. Шакро была очень умный бигрит с коричневой шкуркой и двумя темными полосками по бокам. У нее были большие и очень темные глаза, задумчивая морда, протяжная, во всем неспешная натура. От ее движений веяло спокойствием и умиротворенностью. И когда я сказал ей все это, — на самом деле преисполнившись истинной благодарности к ней, она внезапно рассмеялась. — Ну вот, — сказала Шакро. — Не делай глупостей, Чейз. Не надо танцев без музыки. Но поверь — то что я фактически твой секретарь и что у меня есть очень важная работа — а я считаю ее чрезвычайно интересной и важной, — дает мне все необходимое для полноты жизни. Я думаю, ты не сказал бы всей той чепухи, которую ты сказал только что, будь на моем месте кто-либо другой. Ты никогда не сказал бы этого, потому что видишь, что я понимаю тебя. Но я гораздо спокойнее внутренне, чем тебе может показаться. И я понимаю, что тебе нужен в первую очередь покой. Уголок покоя и уголок уюта. Я перееду к тебе ближе, буду оставаться тут по работе и хочу еще переписывать планетянские книги, которые ты надиктуешь, — много, много книг. Это все, что мне нужно. Если вы еще не поняли, то я скажу — я всегда испытывал перед ней чувство непонятной вины, хотя не должен был бы. Потому что я подозревал, что она настолько горда, что скорее никогда не согласится на подобные «откровенные предложения» — а я не сделаю ничеготакого, чтобы исправить ситуацию, потому что не хочу врать. Но вместе мы делали редкое и исключительно важное дело, — занимались восстановлением планетянских сокровищ, пока их хранила моя память — а как вы поняли — раз бигрит не имеет письменности, этот недостаток заменяет очень и очень большая и легкая память. Правда, некоторым совершенно нечего запоминать. И все осталось по-старому. Самое трудное было поведать Шакро о моем одиночном путешествии. Я не хотел брать ее с собой по ряду причин, и одна из них была самая верная — я не хотел, и все тут. Шакро в одной корзине со мной не поднималась в воздух в моем воображении. Я поймал себя на мысли, как же можно так не любить кого-то, кого хочешь, вообщем-то, на самом деле полюбить, — и ужаснулся сам себе. Ну не идиот ли я? Что мне, судя по всему, нужно? Шакро это вообще была опасная материя моей внутренней жизни, пущенной на самотек, и одна из причин, по которой я хотел в отпуск — была она. Так или иначе, Шакро отреагировала на известие о моем полете абсолютно спокойно, как она реагировала на все мои закидоны, и вот и ладно, порадовался я. И теперь, в полете, я вспоминал о ней гораздо реже, чем о Гроси ли Коейне. Я о ней не вспоминал, — и опять уколол себя. Вот такие мысли рождались в моей голове, пока синие рыбы сновали туда-сюда в чистой воде. Мы опять поднялись в воздух, и опять нас ждала скорая посадка — на этот раз нас сразила экваториальная пыльная буря. Нам пришлось переворачивать корзину и делать из нее укрытие, и натягивать тент, а потом откапывать ее. Ксарофы, которые в разы больше по размеру, чем мы, унеслись в безопасность и обещали потом вернуться, — и как много я думал о том, что втянул в это сложное предприятие совершенно незаинтересованных лиц, — однако ксарофы вернулись, как только буря улеглась и рассеяли мои сомнения в том, что яих чрезмерно утруждаю. Мы полетели дальше. И вот уже посреди пустыни стали появляться оазисы, полные чудесной изумрудной растительности, и в один прекрасный день мы так же были застигнуты песчаной бурей, которые тут не редкость. Тут же мы совершили большой промах, — ксарофы оставили нас ближе к оазису, и сами полетели скрываться, что было правильно. Нам повезло в том, что они скрылись не далеко, а в самом лесу, только дальше, потому что буря у леса была незначительной, но нас заметили ноопарды. Я ноопардов знал по описаниям планетян, всю сущность этих странных, красивых, неумных, быстрых как молния, но кровожадных созданий. Лучше их нрава не описать, потому что ноопарды, — это охотники за кровью. Они чувствуют ее ток, она привлекает их на каком-то мыслительно-обонятельном уровне. И даже сидя под корзиной, мы попались. Когда я понял, что вкруг скапливаются животные запахи хищников, я стал наблюдать через небольшое смотровое отверстие в корзине, которое было заделано почти прозрачным алмазом. Мы попали в окружение, и вокруг нас было четыре — пять особей этих пятнистых, шерстистых созданий с удлиненным телом, кожистыми шипами на голове, и такими же на хвосте. Я еще подумал тогда, как же они будут делиться обедом из нас троих? Негустой завтрак весьма. Бигриты именно поэтому ушли из этих мест, хотя мы начинали свой эволюционный путь из экваториальных широт, потому нам так тяжело на севере, — не то что северным породам. Ноопарды отличаются тем, что когда наступают, рушат многое на своем пути, и интеллект их, мягко говоря, слабоват, несмотря на внешнюю внушительность размера и адскую красоту шкуры. Особенно красив ноопард, который проскакивает как молния в ночи, под светом ночного светила. Планетяне попросту убивали некоторых ноопардов, потому что не знали, как с ними справляться, убивали разрядами одного из стаи, а остальные уходили сами. Конечно, у нас не было никаких ультразвуковых ружей, а представить, что я кого-то лишу жизни, — я не мог. Может, и была бы такая ситуация, но мне это было трудно. Буря, в которой они чувствовали себя как рыбы в воде, и в которой мы тонули, играла сильно против нас. Один из ноопардов уже прямо подбирался к корзине и постоянно рычал. Тогда Грит воспользовался возможностями сморкательной железы, но это не имело никакого влияния на ноопардов, а только напустило песка в корзину. Но мы попытались. Огонь при таком ветре было очень опасно использовать. Я пытался наладить с ними мысленный контакт, но понял только лишь, что они сейчас очень забавляются, перед тем как нас съесть. Потому что нечто живое, теплое, мелкое и шебуршащее, что в их глазах представляет собой бигрит, — очень соблазнительная поимка. Что-то вроде охоты на бабочек. Кроме того, свежее мясо бигрита всегда представляло для них деликатес, это известный факт. Мы, как оказывается, вкусные, хотя и несколько костлявые. Я представил себя этаким куском мяса, и ничего приятного в себе не нашел, — всего лишь третий сорт, вот Бут и Грит были бы явно посвежее! Отвлекаясь подобными болезненными измышлениями, я все же думал по-настоящему, и придумал, хотя не был уверен. Я выкинул из смотрового окна кусок ореха кондамомб, начиненный внутри солью. И ближний ноопард очень жадно слизнул его с камня. Орех кондамомб имеет относительно твердую оболочку и мягкую маслянистую структуру. Потому, хотя он и орех, но это не вполне орех, — кожура у него относительно мягкая. Ноопард пожрал его вместе с нею. Рык удовлетворения огласил опушку дикого леса, и из глубины ему отвечали трубные и жуткие голоса. Я прикинул, какое количество соли, если она подействует, свалит этого детину с лап, и начинил ей еще один целый орех. Ореха было жалко, но ничего другого не оставалось. Он так же неистово сожрал и его, хотя я не ведал, к добру или к худу я дал ему запас энергии и наркотик одновременно, и пока ничего не происходило. Между тем с другой стороны нас уже плотно осадили трое остальных и лапами пытались шуровать по корзине. Положение складывалось отчаянное. Бут и Грит отчаянно шипели на них и издавали рев, который немного действовал. Наконец ноопард закачался, и как-то странно залег на бок, закатив глаза. Соль все же подействовала. Тут же остальных ноопардов перестала интересовать корзина, и они стали понемногу отступать, но причина была не в том, что их поразило состояние их сородича, — а в том, что они увидели возвращающихся ксарофов. Ксарофы были исконными врагами ноопардов, потому что те любят разорять их гнезда в горах. За эти деяния род ксарофов мстит бесконечной местью роду ноопардов, за их подлость убивать нерожденных детей, пока родители отвернулись. Наши ксарофы погнались за улепетывающими хищниками, напали на них с воздуха, и одного ухватили за хвост, а другого вот-вот норовили лишить глаза. Чем там закончилось преследование, я не стал узнавать, но скоро все ксарофы вернулись и раскаялись в том, что оставили нас в этом месте. Они очень убивались, потому что мы, три смиренных бигрита в корзине, напомнили им их собственные яйца, оставленные в гнезде без присмотра. Впрочем, я сказал правду — мог бы и раньше догадаться, что нам нельзя оставаться одним, без прикрытия… Я тоже был виноват вполне. Затем же случилась удивительная вещь, — я стал улавливать мыслеволны сраженного ноопарда. Он не спал окончательно, и они стали парить в открытом мысленном пространстве, видимо, едином для всех существ на Раттуке. Я начал понимать его систему. Я впадал в транс, и сделал всем знак не мешать мне. Со стороны я не выглядел разумно, потому что мне был необходим низший, инстинктивный уровень. Я провалился туда, и понял, что чувствует ноопард, где граница его мыслей, что он понимает кроме инстинкта и боли, что он может развиваться, что соль отравила его, ему очень худо, но он борется и из-за этой борьбы и на фоне принятого кондамомба ноопард начинает меняться стремительно. Что-то происходит в его мышлении. Не секрет — это известно из планетянских книг, что когда происходило убийство ноопарда планетянами, то они вырабатывали на время боязнь к планетянам, и этот сигнал передавался, больше ранить и убивать их не было необходимости. Но страх не закреплялся в следующем поколении. Однако сам факт того, что все же ограничения были возможны, наводил на то, что ноопарды что-то могут понимать. Я стал внушать ему, что маленькие шебуршащие бигриты — сплошная опасность для него. Не знаю, удалось мне это или нет. После того, как ноопард проснулся, он ушел, пошатываясь, в заросли, и больше мы их не видели. Медленно под присмотром ксарофов мы привели имущество в порядок и поправили запасы из местного сырья. Нам предстоял еще долгий отрезок пути. Уже не знаю кому, но кому-то из нас троих в голову пришла мысль отправиться дальше не по воздуху, а по воде, — соорудить пригодную лодку, и чтобы ее взяли в нашей спокойной воде на буксир ксарофы. В принципе, вода у нас легкая, соленая, и скользить по нейгораздо легче, чем лететь. Я колебался, но по правде сказать, воздух уже всем осточертел, в том числе и даже самим ксарофам хотелось полетать над приятной, относительно наших широт, водной спокойной гладью. Мы построили за неделю что-то типа удлиненной лодки из большого и почти полого дерева, крепкую, складную, и нашли место на ней, к которым ксарофы могли привязать канаты, — так мы решили ускорить свое путешествие. Спрятав корзину до лучших времен, мы погрузились в лодку, опробовали ее — все шло прекрасно, — и через сутки, сделав основательный запас воды — ведь в лодку можно было взять ее гораздо больше, — начали свой путь. Приблизительно по моей карте он мог растянуться на месяц с небольшим, а то и дольше, и это при том, что ксарофы порой обретали настоящую силу ускорения. но мы были не против, и главное, мы придумали тент от солнца — и теперь нас все устраивало. Как -то я спросил Бута, может ли он представить, что наши предки вышли из этих широт и мест — он сказал, что нет, но теперь он понимает, что на Севере мы просто не могли возникнуть. У нас не было проблем с шкурами, с жарой, — все было прекрасно. А я, как и многие дни назад, все выискивал на небе хоть одну весточку от планетян, хоть один корабль! Тщетно. Видимо, планетяне забыли о нас, или мы даже провалились в параллельную вселенную, где их и не было вполне, — я рассматривал всю цепь вероятностей. Первые две недели все шло по плану. Мы даже стали отдыхать, а ночью смотрели на звезды, — и верите или нет, — это был второй самый счастливый момент в моей жизни, я нечто похожее испытывал под окном Илмы на мюклевом дереве, и каким теперь это казалось далеким, никаким, прошлым, исчезнувшим и перечеркнутым. И вот я наблюдал скопления звезд, мне было тепло и приятно, моя совесть все же была относительно чиста, и я вспоминал еще планетянские стихи — и! даже, — мурлыкал песенки. Где-то там — Планета, и от этой странной мысли мне становилось так хорошо, как не было уже долгое время. Я отчасти думал, что нахожусь в открытом космосе, — или грезил об этом. Вообщем, мы плыли прекрасно. И вот одним прекрасным днем случилось. Сперва я заметил, что одна часть неба стала бело -желтой. Я не придал этому ровно никакого значения, сочтя это облаками. Вот что значит самонадеянность путешественника-неофита. Однако часть эта стремительно разрасталась, плыла на нас и тут-то я уже все понял, — и вскричал ксарофам в практическом ужасе, — спасайтесь, спасайтесь!!! Это были так называемые морские совы. Они не брали противника умом — только количеством и, в отличие от мудрого лесного рода своего — дикой кровожадностью. Быстрые, мелкие и опасные, они жалили ксарофов, подобно увеличенным пчелам, видя в этих гордых птицах только добычу. Бигриты тоже могли попасться им, но без сомнения, у нас был ряд преимуществ. Мы надели специальные очки, и наблюдали с замиранием внутри ужасную битву ксарофов и сов. Почему и кто упустил, что они могут здесь водиться — загадка. Скорее всего, и я, и ксарофы были хороши. В итоге сложнейшего боя мы жгли факелы и отпугивали их, а ксарофы спасали друг друга — совы маневрируют лучше них, и летают гораздо стремительнее. Выгоднее было вместе принимать бой и рассчитывать на лапы, большие когти, вес и крылья. В результате боя все ксарофы были целы, но ранены. На воде остались многочисленныебелые, черные, и желтые перья. Картина была жуткая. Над морской битвой взошло ночное светило. Я сказал раненому Предводителю, что нужно срочно лететь, пока ксарофы могут, до ближайшей земли, и там лечиться и обеззараживать раны, что на нашей планете самоеважное. Лететь следовало немедля, пока не прошел шок и не наступило болезненное расслабление. Я дал им то лекарство, которое могло хоть на какое-то время помочь им очистить раны, и так же выдал почти все кондамомбы и оставшийся запас лекарств, оставив намсовсем немного. Кроме того, я очень туманно и плохо в этот момент понимал, как мы будем одни справляться с оставшимся путем, однако Предводитель понял наш курс и обещал забрать нас через полтора месяца у гор Чикратта. Бут, не дрогнувший ни капли, и весельчак Грит, и я в конце, сели на весла и поплыли по плоскому нашему бескрайнему океану. Хорошо, что подобралась компания, которая была незнакома изначально, — можно было многое порассказать, и все это было ново, и это отвлекало от однородной глади вод. И хотя моряки из нас были отвратительные, мы поставили парус, научились делать так, чтобы ветер помогал нам в пути, и даже могли порой расслабиться, если он был попутный. Мои спутники, как дети, радовались таким нашим рискованным затеям. Меня же очень сильно утомило путешествие, я уже не видел в нем смысла. Когда я прикидывал, какой же путь предстоит нам обратно, мне делалось откровенно нехорошо. И тут я понял, что такое чахнуть. То есть, это дошло до меня, потому что неладное происходилосо мной уже давно. С того момента, как я стал разговаривать с Гроси. Сперва будто бы все нормально, и ты такой же как всегда. Но потом просто с утра не хочется поднимать лапы, — нет, они поднимаются, все нормально, суть в том, что именно не хочется. Потомпросто не хочется двигаться куда-то — и так бывает пару раз на дню. Потом на горизонт порой нападет какая то подозрительная зеленая полоска, и тебе приходится часто моргать. Шесть не хочется чесать, и вроде бы это мелочь, и перед кем чесать шерсть в открытом море, — но внезапно шерсть тусклеет и становится несколько свалянной, печальной. Никто пока этого не замечал, но я сам заметил. Когда замечаешь, то все равно сделать ничего не можешь, — это процесс такой. Я еще не понимал, насколько это растянется, но в принципе все было ясно. Я ничего плохого не чувствовал, кроме скуки и невыносимостипроисходящего. Наконец, где -то через пять с половиной недель, наша лодка ткнулась носом на мокрый песок уже южного материка, куда нас ловко и быстро донесло попутное течение. Я сделал вид, что легко выпрыгнул из лодки, хотя мне ни капли не хотелось, я просто рисовал движения в воздухе, и это требовало колоссального напряжения. Бут и Грит пустились в пляс, как дети, и я радовался за них. Они так бескорыстно помогали мне, что я понял, какая хорошая у нас смена. Мне ж было совершенно нечего делать в путешествии, радостей было мало. Оставалось только найти то место в горах Чикратта. Я примерно понимал, где оно, это было примерно пять дней сухопутного пути. Я решился сказать Буту и Гриту, что пойду совершенно один. И они поверили мне, что я вполне справлюсь, что я — бодр и энергичен. Они же знали во мне исключительного, ловкого спортсмена, энергичного и сильного. Я снарядил рюкзачок, и двинулся по предполагаемому маршруту. Но едва отойдя от нашей стоянки, я был вынужден отдыхать. Мне стало невыносимо и тяжело. В голове у меня были спутанные воспоминания и желтое масло тусклого света, и ничего и никого мне не хотелось вспоминать. Каждое воспоминание я обрывал, потому что оно не имело никакого смысла в настоящем моменте. Я смотрел на все как бы со стороны, и видел пожилого бигрита, или бигрита, который внезапно стал пожилым, и как этот старый дурак прется в какие-то горы, где он некогда, кажется был, — и зачем? Поглядеть на них, поглупевший, потерявший компас зверь. Теперь, уже вблизи цели, моя идея представлялась мне абсурдной. Кроме одного — мох свиук? Может, он поможет мне? Свежий свиукбыл посильнее выращенного мной, и возможно, мне хотелось тогда этого, — все же попробовать оживиться им. Но в голове возникал немой вопрос: «А зачем?» Правды ради сказать, я почти сдался. Хорошо еще, что эти дети не понимали происходящего, каких-то сил хватало не показывать им того, что происходит со мной. Я надеялся, что они и не поймут. К счастью, мы особое племя, как и некоторые непонятные вещи, связанные с нами. Вроде, мы самые обычные, прозаические, но среди нас есть особи, которые недаром называются таинственными. Это те бигриты, которые живут непомерное количество лет, так, что становятся одинокими, — их родня настолько уходит от них по поколениямвдаль, что родство теряется. Еще из этой же серии, — нас не нужно хоронить, — когда приходит час, мы просто, вопреки всем законам Планеты, растворяемся в воздухе. И видимо, эта неизученная область из того же места, что и наши мыслепередачи, и наша материяпрекращает свое существование вслед за прекращением мысли. Как известно, лезть в эти области представляется самым страшным табу для бигрита, и я не делал этого. Так что они просто не нашли бы меня и все. Я хотел, чтобы это произошло в том оазисе, и достигего на пятый день пути. Настала ночь, и мне предстояло взобраться на плато, где и рос свиук. Им уже пахло, что указывало на мою правоту. Мои способности к телепатии обострились к этому моменту многократно, и так же усиливалась моя немощь. Воспользовавшись кошками для лазания по почти отвесной скале, ценой больших, — и последних, как я был уверен, усилий, — я оказался там. Раскрывшуюся мне волшебную картину я воспринял спокойнее, чем в первый раз, когда был просто юным и очень восторженным бигритом, но все же было очень красиво, и таинственно, и стало тихо в моей голове. Я уже предчувствовал покой. У меня уже больше не было вопросов, желаний, или сожалений, мне все нравилось. Я сел у ручья и еле-еле лапой нащупал мох, чтобы, возможно в последний раз послушать его: «Свиук!» Свиук на самом деле раздался, и я как-то лениво проверил, есть ли ночное солнце, — и на самом деле, оно было, даже примерно в той же точке. Мне хотелось только спать. В голове моей стало пусто. Понемногу и телепатические волны, до этого так ярко окружавшиеменя, перестали колебаться и затихли. — Ну вот ты где, наконец! — произнес очень знакомый мне голос, но я реагировал плохо. Мне мерещится, — решил я. — Чейз, Чейз, очнись! Очнись, негодник! Ты что это вздумал, а? — я плохо реагировал. Но все же я почувствовал, что мой мозг, уже фактически не видя, восстанавливает внешние точки планетянина, который рядом со мной, — скулы, рот, лоб, — и эти черты воспринимает как знакомые, однородные. Поэтому когда я понял, что он поит меня чем-то, я, инстинктивно скорее, глотнул. Это была моча ноопарда, известное народное средство для приведения в чувство. Эффект был не маленьким. Одна из таких штук, которые возвращают к жизни весьма чувствительно. И только тут я стал понемногу понимать, кто передо мной, — и это был Илма, я с трудом узнавал его в таком костюме, но ошибки быть не могло, это были его мыслеволны и его облик. Он взял меня на руки и немного то ли тряс, то ли качал. Меня вырвало. Меня ранили застежки — молнии его костюма, который стал теперь другим, не тем, который я помнил раньше. Но тем не менее, это был, несомненно, он. — Так, хорошо! Немедленно на корабль! Голос звучал грубее, встревоженно, но тоже был прежним. На корабль! Значит, это не бред, и корабль есть, и это означает, что очень похоже на то, что Илма — не снится мне, а реально это он и есть и мне захотелось посмотреть на него. Проверить. Мне даже захотелось, может, поговорить. Но отчасти мне казалось, чтоэто бред. А с другой стороны, это довольно интересный бред. Почти заглохшее сознание удивилось, заинтересовалось. Я плохо помнил, хотя помню вообще практически все, что наблюдал, как мы попали на корабль, — и забыл, как выглядит корабль. Мне стало нет, не хорошо, это так нельзя сказать. Это было блаженство, потому что я, — настоящий полуприрученный бигрит. Я даже в бреду понял, что это такое, иметь такую природу. Это означает, что в сознании открывается для планетянина — или планетян — некий мыслительный слот, в который бигрит подключает абсолютно чужой, планетянский разум. И, по сути, с этого момента полная картина его сознания двойственна. От какой природы происходит такая вещь — я не знаю, вероятно, тут действуют высшие законы вселенной, которые пока неведомы. А без этого дополнения в голове такого бигрита существует постоянная утечка. Так что вполне возможно, что причиной моего состояния стали не реакционные даже мысли, а попросту время без собрата, которое и наводит на бигрита порчу, — то есть, мозг полуприрученного бигрита уже своеобразно травмирован, и без планетянина он просто чахнет. Я не имел возможности свои теории проверить, но потом выяснилось, что я совершенно прав, и одна из причин, почему планетяне не стали так часто появляться на Раттуке, — именно эта. Они не хотели связывать бигритов собой, понимая, что симбиоз и слияние происходят помимо их воли, и может им навредить, — далеко не всем кстати, это редкость, но по всей видимости, я был ярким исключением.