Единственная Планета

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Конфликт интересов И вот наступили новые, такие странные для меня дни. Ведь я мечтал об этом очень давно, и теперь в придуманном мной плане участвовала целая группа талантливых умов. Несмотря на то, что Илма взял на себя руководство, я понимал, что большую долю ответственности за происходящее несу я. И за успех, — и за провал. Наша маленькая команда оказалась очень кстати подобранной. Не было ни малейшей суеты. Крин влился к нам незаметно, молчаливо, он мог показаться даже скучным, но как же мы все полюбили его за спокойствиеи здравый ум! Он взвалил на себя бремя ответственности за то, чтобы мы спали, вовремя питались, затеивал игру в дрынгфл, и к тому же кропал зарисовки, делал визуальный архив, — но при этом участвовал во всех экспериментах. Крин был очень добрым бигритом,хотя с виду и казался довольно угрюмым товарищем. Он сразу понял, что на Планете есть в изобилии металлы, а уж если чем он интересовался на самом деле, так только пластичностью, красотой и блеском серебра, золота, платины. На Планете было много золота, которое лежало повсюду на полах, — в доме Илмы, и во многих планетянских домах. Так на Планете показывали уважение к желтоватому камню, украшая огромными природными самородками коридоры, шкафы, потому что при случае из золота можно было много чего сделать. В буквальном смысле, было принято, чтобы золото валялось под ногами, — золото в доме — хороший знак, — так считали планетяне. Настоящим золотом тут называли только самородки. Илма без сожалений и сомнений снабдил небольшим богатством Крина, и тот начал пробовать делать из него то, что ему нравилось, — а ему нравились миниатюрные скульптуры. Он работал по планетянской старинной, немного кустарной, стезе. Его темой был космос, а скульптурами были космические корабли, ракеты, планетарные системы, и как-то он подошел к Илме и попросил маленький алмаз. В основном, алмазы на Планете были размером с четверть лапы бигрита, но было много и гораздо большего размера. Огромные. Была даже парочка известных, размером с яйцо ксарофа, а оно очень большое. Один из таких камнейукрашал вход в Лигу Вещей. Илма послал Крина к своему давнему другу, технику Конусу Лео, с парочкой таких экземпляров. Вместе с информационной доской, разумеется. Крин исчез, призвав нас к обеду, и объявился только под вечер, в компании странного златокудрого и невысокого, по планетянским меркам, планетянина в зеленоватом комбинезоне, и это и был знаменитый механик Конус Лео. — Привет, дружище Илма. Ты подсылаешь ко мне бигрита с просьбой, и напичканного сокровищами, и не говоришь, что за дела у вас тут творятся, но это ведь немного не в наших правилах? — сказал он тихим голосом и с мерцающей, как и он сам, улыбкой. По нему, казалось, постоянно пробегал волнами мягкий осенний свет. — Как поживаешь, Конус? Прости, я попросту не рисковал тебя звать, сейчас, сам знаешь, каждый сам за себя. А я высоко ценю твою свободу, думал, ты занят чем-то своим. — Я именно сам за себя, ты прав. Работы мои остановились, мы зависли в ожидании конца света и делать совершенно нечего. Моя ракета стоит на старте в никуда, в экипаж Молнии меня не взяли, и я пока провожу свои вечера бесцельно, — на танцах у моря, читаю стихи и плаваю по ночам. Я хочу запомнить это о Планете. На моем веку не было еще такого времени, — будто механизм остановился, и я внезапно остался сам по себе. Без дел. Но мне это крайне не нравится. Когда ты меня предупредил, что ко мне придет мудрый говорящий бигрит, мне показалось, это шутка, но появился Крин, — и перевернулось все. Моя мелкая Алгейма сидела с нами, пока Крин долго на доске объяснял мне, кто он, откуда, и зачем появился. Я был настойчив и выспросил у него подробности. И понял, чем вы заняты, и еще понял то, что могу и хочу быть с вами, поддерживать ваше дело. Я могу что-то вытащить с микропроизводств, пока они не встали окончательно; и больше тебе скажу, — я не уйду от вас, чем хотите, но займите меня делом. Я могу быть вам полезен. — Лучшие слова за последние месяцы, друг мой. Ты подаришь нам нечто великое, я убежден в этом. Но почему ты не летишь на Молнии? Это какой-то абсурд, ты так много сделал для Бистреля, ты практически спроектировал ее. — Да, наверное… Однако не всегда работа сказывается на награде, не правда ли? В любом случае, я рад, что мое участие в создании Молнии состоялось. — Ну и… дела, — огорошено сказал Илма. — Дела, –заключил он. — Вот и ты, между прочим, не при основных делах Бистреля, а ведь если бы не ты… — Я понял, лучше уже и не поднимать этой темы. Но я не сожалею, потому что Мираж на самом деле интереснее, — он меньше, и для исследователя не может быть даже выбора между огромной Молнией и маленьким, маневренным, но столь же оснащенным и продвинутым кораблем. — Кстати, я принес мелкие алмазы, — сказал Конус, — те, которые просит Крин. Их вышло из куска много, разного качества, — ему хватит надолго. Крин меж тем уже исчез у себя в мастерской, и оттуда по всему пространству дома доносились разнообразные, порой довольно непривычные и неприятные, химические запахи. Илма давно смастерил ему защитный экран на морду, а так же Конус Лео принес с собой ему парочку инструментов, которое Крин выпросил по размеру своих лап, и печатная макетная машинка их отпечатала из металла. Крин мгновенно исчез со всеми этими чудесными для бигрита вещами. — По-моему, ты, — это прекрасное приобретение для нашего дела, — сказал Илма. — Это если не учитывать того, насколько я рад! А как там поживает Алгейма? — Осталась в своей норе. Тут немедленно раздался шорох, и посреди освещенной полянки между лабораториями в саду появилось существо, все в листьях, и чихнуло. Листья отлетели, и перед ними оказалась бигрит редкого окраса, — почти белая, с параллельными сероватыми полосками и такжеполосками потемнее и чаще, — на ушках и лапах. Это и была Алгейма. — Хм, Алгейма не осталась в норе. Она тут. — Придется и для нее найти дело. Теперь, когда Крин был полностью поглощен своими камнями и слитками, заботу по кухне он передал так кстати сбежавшей из дому Алгейме. Про нее стало ясно, что хотя науки не были ее страстью, в делах быта она была просто незаменима. И как яркий образец бигрита неприрученного, для экспериментов она была находкой. Скоро с ней подружились все планетяне, хотя она совсем не любила печатать по доске. Сказывалась дикость. Это было удивительное время. Потому что нас всех захватил дух приключения. Пока шли замеры и исследования, Крин поражал всех. Было сперва непонятно, что там он кропает в своей тайной лаборатории, но однажды, перед чаем току, за которым мы все собирались через день, обсуждая в непринужденной обстановке наши дела, он вытащил на стол маленький бархатный мешочек. Он его потряс, будто приглашая сидевших внутри жуков вылезти на стол, и точно: на деревянную поверхность старого дерева выкатились восемь охваченных огнем ограненных алмазов, немного разных размерами, в золотых оправах, которые воссоздавали тончайшими нитями символические деревья на Планете, ее горы и моря. У этих штук были разные крепления, — были и застежки, были и штырьки, и он предложил каждому выбрать себе алмаз — в знак того, что мы в одной команде. Илма был поражен тонкостью его работы, которой от Крина никто не ожидал, — ведь алмазы на Планете прямо кусками вставляли в ржавые фонари. Но маленький камень горел ничуть не меньше огромного, он даже сильнее поблескивал, — в чем была несомненная заслуга Конуса Лео. Илма приделал себе такую штуку на ворот своего вечного линялого одеяния, Конус, который испытывал гордость за то, что его работа так расцвела в оправе, — повесил алмаз на шею, его примеру последовала Шакро. Но непонятливая Алгейма, которая была от природы находчива,и как мы уже видели, смела, проткнула штырьком в мягкой части свое ухо, и закрепила на другой стороне. Как все отметили, вышло красиво. Она изобрела бигритские серьги, и потом уже и Шакро попросила сделать себе такую — но только простую сережку, из золота, без алмаза. Так же искусник Крин показал и подарил нам скульптурный символ нашего проекта в виде двух планет, — на одной — золотом огромном Раттуке, — стоял бигрит, на другой — планетянин, они тянулись друг к другу, и планеты соприкасались. Илма был потрясен, он попросил сделать еще разнообразных сережек и разных золотых штук на запас, и лично для него, и в фонд дела. Каждый гордый и искушенный планетянин любил подарки. Это он хотел использовать для общего дела, как подумал тогда я. И всего через дней пять Крин принес еще массу значков, подвесок, и медалей из золота, и для бигритов, поменьше, и для планетян — разных размеров. К ювелирному делу у него обнаружился какой-то бесконечный талант, — выдумывать новое. Золото, которое лежало в кусках, было настолько безжизненно, насколько оно оживало, когда он создавал из него цветы, листья, деревья, фигурки животных, раттуканских ксарофов, которых на Планете не знали, соцветия актании, кожуру иглолистов, раскладные апельсины, в которые можно было что-то положить, круги для пальцев — так называемые кольца — у планетян, и такие же, совсем миниатюрные- для пальчиков лап бигритов. Так что совсем скоро Шакро и Алгейма превратились в бигритов с золотыми вставками. Неразговорчивый Крин разговаривал золотом, и его слова буквально были золотыми. Я же для своего символа проекта Ирдо попросил сделать браслет на ногу, имитирующий выгульный, и в него вставил драгоценный камень. Это было сделано в память о том старом выгульном браслете, с которым я сбежал от Ракиты и Гира. Его работы отдаленно не напоминали те грубые ошейники из золота, которые иногда делали на планете хозяева бигритов, которые не понимали нас. Это было искусство. Мы работали весьма напряженно. Сперва надо было понять, возможен ли перевод мыслей вообще, установить, что происходит при мыслепередаче, ухватить физический и биологический смысл процесса. Потом математически попробовать это обосновать и проверить. И затем перейти к тому, как должен выглядеть собственно переводчик мыслей бигрита для планетянина, потому что бигритам он не нужен. Все мы жили в обожаемом мной старом доме Илмы, кроме Конуса Лео и Алгеймы, которые уходили почти всегда на ночь к себе и приходили после обеда. Пока дело, что и говорить, продвигалось скверно. Время шло, но ничего хорошего не случалось. Прорыва не было, мы тыкались в разные точки и не попадали. Порой мне даже казалось, что вся наша команда напоминает группу сектантствующих отшельников, которые вбили себе в голову что-то про возвращение ветров, а такая секта на самом деле существовала в смутные века на Планете. Заблудшие граждане уходили из домов в леса, дичали там и доходили до критической степени изможденности, примкнуть к ним часто было равнозначно гибели. Мы, конечно, не дичали, но с другой стороны — разве научное исследование в какой-то мере не подобно такому отчаянному походу за сверхъестественным? За тем, чего нет, но что может возникнуть в реальности, как чудо? Однажды в тихих сиреневых сумерках я, уже не в силах больше думать о нашей основной идее, сидел на своем родном мюклевом дереве, вспоминая такое недавнее и такое непохожее на нынешнюю реальность прошлое. Наблюдал я за тем, как почти никто из планетянских жителей теперь не приходит в долину, как редко слышатся вечерами их развеселые до недавнего времени песни и рога, и как Природа просто живет и стрекочет сама по себе, без участия ее высших творений. Обреченная природа, сказал я мысленно. И планетяне не в силах ее спасти. И меня внезапно, само собой, понесло к космодрому. Это был необъяснимой силы внутренний порыв. Я хотел увидеть мощь ракет, я хотел как-то внутренне успокоиться, наблюдая их взлеты, я хотел увидеть, что происходит борьба за жизнь. Я прошел перелеском, потом нашел свой маленький эплан, — к этому моменту у нас у каждого уже был свой эплан, нажал на нужную программу, и полетел над вечерней Планетой вдаль. Воздух был влажен и восхитителен, и я подумал, что все же я заслужил для себя небольшое промедление. Тем более, что полет стал таким легким и красивым. Лети куда хочешь. Я летел как во сне. Приземлив и оставив эплан с самого края космодрома, я увидел ракету Илмы, — она была тут чуть ли не самая огромная, темного густого бордового цвета, матовогоблеска, — и с большим удивлением отметил, что круг нашей кают-компании наверху приглушенно светел, а это не могло означать ничего, кроме того, что на ракете Илмы кто-то есть. Но я и не думал, что там может быть кто-то другой, кроме Илмы. Значит, он и был там. Однако на дорожке, ведущей к ракете, резко появилась укутанная в белое с ног до головы незнакомая фигура, стремительно двигавшаяся к нашему кораблю, вышедшая из приземлившегося с огромной скоростью серебристого эплана с огромным шипом, и фигура эта была женская. Я весь насторожился. Потому что немедленно заподозрил, что на ракету кто-то проник из чужаков, и теперь мало ли что? Времена-то были неспокойные, и я мигом, по традиции бигритов, — тихо и тайно, покрался за ней, используя как прикрытие корабли на моем пути. К тому же, было очень темно, ночная звезда сегодня не светила из-за облаков. Я мигом превратился в юного и юркого,и еще — как дополнение, будем честны, — и в очень глупого, любопытного бигрита. Меня охватил азарт, такой дикий азарт, который рождается на поле игры в вытолкни. С бигритами такое случается порой, — приступы охотничьего любопытства, хотя какие из нас охотники. Фигура в белом подошла к входу, вход разверзся, — она медленно зашла внутрь — к счастью, почему-то не зажегся свет, и я легко, неуловимо, — откуда что взялось, — влетел вслед за ней, буквально пушинкой. Бигриты отлично видят почти в полной темноте, и корабль я знал как свои лапы, и дал ей пройти довольно много шагов вперед, чтобы она не могла меня видеть. Корабль не пускал на борт чужих, и тут я с запозданием понял то, что если она беспрепятственно и быстро, без взлома, вошла, — дело может оказаться совсем не таким простым. Теперь она шла вперед быстрым летящим шагом, почти не касаясь пола, на ходу скидывая с себя прикрывающие ее роскошные легкие покрывала, под которыми скрывалась шикарная, расшитая вышивками белая одежда, и шелестело платье из струящейся ткани, раздавался цокот туфель, и казалось, что к этому одеянию были прикреплены крохотные колокольчики, которые издавали тихий, разношерстный, и очень приятный звон. Я, как некогда в юности, почувствовал себя преступником, преступающим границу дозволенного, но все же по всем правилам бигритов крался за ней. Она улетала от меня, парашют ее легких белых одеяний раздувался от порывистых движений в полутемных коридорах, и странная музыка окутывала ее. Умом я уже понимал, что это не заговор, но договор, однако теперь не имело смысла останавливаться, — говорило мне любопытство. Женщина эта была крайне непохожа на всех жительниц планеты, которых я видел за весь свой век. Она буквально заворожила меня, хотя я толком ее не видел, и это было странно, и в этом так же крылась причина, почему я не мог остановиться. Ее окружала царственная неприступность и при этом, — необъяснимая ранимость, гораздо большая, чем бывает обычно, и по своему биополю она была непохожа на всех планетян, которых я встречал ранее, — что-то в ней было неуловимо не то. Ее мыслеволны были и горячими, и хладнокровными одновременно. И они накатывали на меня разным цветом и огромной мощностью, буквально сбивая с ног; энергетический вихрь, сотканный из горячего  шипящего щелкания пространственных пузырьков, сменялся каскадами малиновой холодной карамели, и вокруг существовал ветер, не позволяющий вздохнуть, — вот что я ощущал, стоило настроиться на ее мыслеволну. Мне почему-то показалось, она может почувствовать меня,хотя планетяне, как известно, не по этой части. Ее снедали и тревожили причудливые страсти и противоречия, — такого сложного сочетания я не встречал никогда. Я медленно проник за ней, крадучись по стене, в основной зал, и укрывшись от глаз, увидел, что там, среди подушек, на диване, сидел никто иной, как Илма, — и это был не вполне тот Илма, которого я знал. Я даже не узнал его с первого взгляда. Он был праздени созецателен. — Илма, — голос у нее был исключительной красоты, глубокий и парящий. — Анита. Она подошла к нему, и он встал и подошел к ней, и они слились в долгом объятии. Я же забрался, воспользовавшись удобным моментом, с края под длинный полукруглый диван, и сидел под ним, как преступник, и краснел, насколько может покраснеть бигрит, в таком положении, что хоть провались со стыда. Ведь оказалось, и подтвердилось, что никакого заговора точно нет. Мне мерещилось, что даже белое пятно на моем носу покраснело, я свернулся калачиком, но понимал происходящее. Любой бы понял, а уж бигрит- телепат, — тем более. Положение мое было весьма неловким. Сейчас объясняться с Илмой и показываться, — немыслимо! Раздался стеклянный звук, и я увидел, как Илма достает откуда-то синюю бутыль, ставит на стол красивые фляги, а Анита садится на диван. — Было так сложно уйти сегодня, но ты меня звал. — Да у меня тоже нелегкие времена. Но для тебя не может не быть времени, Анита. Я хотел тебя видеть. — Я это ценю. Видимо она сделала в воздухе какой-то старинный планетянский жест. Эта манера еще оставалась среди высших аристократических кругов Планеты, и они бравировали ей, порой, напоказ, но для нее такой жест был естественным продолжением речи. Он достал из кармана небольшой предмет и положил на стол. — Это тебе. — Красиво. — Делает один бигрит из наших, это открывшийся поразительный талант. — Безделка, но какая! Я всегда хотела чего-то необычайного, знаешь. В жизни, в вещах, вот и… встретила тебя. Ты думаешь о том, что некоторые вещи могли произойти только с тобой? Или — о том, почему они происходят с тобой? — Я? А зачем мне думать об этом. Мне кажется, я очень многое делаю только потому, что само время меня подводит к своим точкам, и если поступки ведут меня к цели. А часто все происходит именно так, и я попадаю туда, куда мне нужно. Почти само собой. Ты же знаешь… — А то, что происходит сейчас? Он нахмурился. — Сейчас и я не знаю. Да и никто, мне кажется на Планете не знает. Мне давно нечего терять. И мне отчасти много везет. И я сделаю все, чтобы мне продолжало везти. А вот ты сделала для меня необычайно многое, при том, что могла и можешь потерять все. И я понятия не имею, почему. — Ничего я не потеряю. В крайнем случае, ничего из того, что для меня ценно. Я часто пытаюсь понять себя, но у меня не выходит, и иногда плохо справляюсь с собой. Очень плохо справляюсь. Вижу в себе слабости и потакание желаниям. Я не понимаю, что зависитот меня, от тебя, и от судьбы. От того, что мы делаем с этим. То, что можно назвать потерей, — для меня не потеря. Кроме Энделы и мамы, конечно. — Он все также ничего не предпринимает? — Я думаю, что он испробовал уже все, что можно. Эндела, которая так дорога ему, и моя пресловутая наследственность, (она опять сделала значащий жест рукой), — эти вещи мешают ему развернуться, я так думаю. Ведь если б он всковырнул публично мою наследственность, огласил ее, — кто знает, как это отразилось бы на нем самом? Чем бы вообще это могло закончиться, я не могу представить. Нынче все между нами со стороны выглядит пристойно. Тебя он отстранил от дел, и все же это было гораздо раньше, чем он узнал о моих (жест рукой), я уверена в этом. Я склонна думать, тут не личные причины. Вернее, конечно личные, но совсем другие, — самолюбие, желание славы, господства. Это его теперешнее безразличное поведение, отстранение от меня, призвано вызывать во мне обиду. Он почему-то не догадывается, что моя неприязнь достигла того уровня, что обида ему никак не грозит. И это хорошо, — он мог бы начать мстить. Меня можно упрекнуть, — но можно, с другой стороны, и похвалить, — ведь это я вас познакомила, и значит, в конечном итоге, сыгралав этом деле важную роль. Теперь он старается смотреть за каждым моим шагом. Но все в остальном, для других, — жизнь идет как положено, как и писано в нашем негласном кодексе отношений в семье, — ничего не замечать. Ровным счетом, — ничего. Отличная тактика. Верная. Но ведь для меня не секрет, что он что-то затевает. — А Элинор? Она где сейчас? — Элинор в своем гнезде на Раттуке, где же еще. На крайнем юге, где он еще пригоден для житья, у нее есть там небольшой обжитый оазис и поместье. Это далеко от космостанции планетян. Ей нравится жить… в невыразимых джунглях. Либо в пустыне. Я жалею толькооб одном, что меня она так не воспитывала, или о том, что мне это не передалось, — и тут с нею что-то произошло. Это была эмоциональная, накатывающая волна. Она ничего не говорила вслух, но я наблюдал, как мучается внезапно возникшим немым вопросом эта женщина, которая не могла ничего разрешить внутри себя. Ее сильная гибельная страсть, которую она не высказывала целиком, про которую не говорила ни слова, в которой было очень много разного, — жажды другой жизни, жажды близости к другому существу, жажды фантастических перспектив, жажды отдавать все, потому что у нее было этого целое море, — и будто некому это море былоотдать, и если даже было кому, — все равно оно наполнялось мгновенно вновь, — и очень мало по-настоящему плотской страсти, — но ее страсть была сильнее, чем сталь, чем заостренный клинок, как атомный огнь, — нет, нет, сильнее всего этого, вместе взятого,и я чувствовал другое, — противопоставленный страстям ее души ее долг, который был тяжелым гнетом, заземляющим, упорно законным, долг перед многими людьми, перед реальностью, перед дочерью, — и она не знала уже долгое время, как поступать. Она металась. Справиться с собой она не могла, и от этого именно что теряла разум. Она была немного… по-моему, она и была и в самом деле немного сумасшедшей. В ней бродило это специальное сумасшествие, — некоторых поэтов и отчаянных людей, которые способны на иррациональные поступки ради своих целей. Она была как прекрасная ракета, немного сбившаяся с курса. Но Илма, — нет. Илма потому и притягивал ее, что всегда был ровен, спокоен, отстранен и внешне настолько холоден, что выглядел даже богемно. Однако он немедленно понял, что она погрузилась не в лучшее свое настроение. — Я не создан никого мучить, Анита. Это глупо. Я не придуман поступать правильно, если это будет кому-то во вред. Я не собираюсь этого делать. Ты знаешь. Я так благодарен тебе, но и тут я знаю, что слова мои, — это пустота. Я это только я. А ты самая добрая изо всех, кого я знал когда-либо, самая лучшая. Поэтому все так и происходит, — и он рассмеялся, — не надо ни о чем переживать, не стоит, это все, так разобраться, — мелочи. И сказав это спокойным и мягким, не свойственным ему тоном, — я понял это, хотя и не видел, — он встал перед ней на колени. Непонятно, что происходило дальше, фон мыслей запутался, или я уже не мог всего этого переварить, но потом то, что происходило с ней, успокоилось, и даже почти растворилось в какой-то невесть откуда взявшейся безмерной радости бытия. Это чувство опять былотак велико, что мгновенно заполонило все пространство, коридоры, комнаты, вошло оно и в меня, и я ощущал физически теплыми волнами изливающуюся вокруг благодать, я будто утратил тело, и это так же была Анита, и тут же был Илма, — все такой же — спокойный,честный и открытый, светлый — и удивительно покорный и тихий. Это длилось достаточно долго. Вдруг она сказала, прямо на ровном месте: — Мы здесь не одни. — Как это, Анита? — Я чувствую это, тут есть чужой, кто-то в комнате. — Постой, но это невозможно. Это невозможно. Я все проверил. Сюда не может, просто не может войти чужой. Я сидел под диваном, задержав дыхание. — А все-таки он тут есть, — я уверена. — Оставайся здесь, я проверю систему безопасности, — и Илма поднялся и направился к другому коридору, напротив, который я прекрасно знал. В системе слежения я конечно отобразиться не мог, — потому что кто-кто, а уж я был свой; система меня изучила и принимала как своего, а за своими она не следила. Путь был свободен, Илма с того угла не мог меня видеть. Я с большой скоростью, так как понял, что пока Анита на диване, то не увидит ничего, выкрался в другой коридор, ведущий на выход, пронесся через него и, нажав кнопку для малого, бигритского, выхода, был таков. Оказавшись на вольном воздухе под ракетой, я стремглав спрятался под опорой на весу. Я сперва не спустился вниз. Мне надо было понять, смекнул ли Илма, что вход был открыт кем-то непонятным. Но он дажене подошел ко входу. Я немного понял его мыслеволны, — он не верил Аните, ему казалось, что у нее просто видение и ошибка реальности. Впрочем, я даже был раздосадован, что не узнаю, что он скажет, вернувшись к ней, и — более того, — я не был уверен, что она на самом деле точно поняла, что я скрывался под диваном. Кто-то есть, — это не означает, что бигрит по имени Чейз сидел под ней, но однако я с этой минуты понял, что мне следует избегать Аниты — если она мне встретится, потому что была вероятность, что она сможет определить меня по мыслеволнам. Космодром был полон тумана и болотных испарений, я переждал немного и отправился в ошарашенном состоянии в путь к своему эплану, который заметить с корабля было невозможно. Я взлетел, и видел, как серебрится внизу невиданный эплан загадочной Аниты, и как его длинная игла направлена в небо, и мечтал поскорее оказаться дома. Так и вышло, — я прилетел, прошел перелеском, зашел в сад, потом в дом, потом влез в свою облезлую нору, чувствуя себя искренним поганцем, который подглядел то, что не для чужих ушей и глаз, и задумался. Кто этот загадочный «он», о котором говорили Илма и Анита? Это нужно было постараться теперь выяснить. Любопытство, — вот один из пороков бигритов, скрытность, — и любопытство. Нас не остановить в разных вещах, в том числе и не очень полезных, как, например, эта тяга выяснять странные подробности. Сила и сладость тайн подначивает нас искать причины и следствия, какой бы тупой породой мы не казались, и, — так я полагал, — именно поэтому прогресс накрыл нас с головой. Мы идем до конца. Но за что зацепиться в этом случае? Спросить у Илмы, — это могло означать то, что он попросту выгонит меня. Это он мог запросто, сомнений у меня не было. Я уже знал, насколько планетяне могут перемениться по отношению даже к очень любимому бигриту, который начинает совать свой нос в их дела. А зная принципиальный и холодно-резкий порой его характер, носивший оттенок непреклонного, я понимал, что прощения мне не будет. Как бы узнать, кто это на самом деле? И долгое время вопрос оставался открытым. На следующий день с утра Илма появился как ни в чем не бывало, как это было всегда, и мы снова взялись за наши эксперименты. Я только отметил не без тайной радости связанных концов с концами, что он заказал Крину сделать парочку колокольчиков, и показал образец. Крин очень обрадовался, а сам колокольчик я узнал. И вот новые дни потянулись чередой. Мы напряженно работали, Шакро ставила массу экспериментов, я был терпеливым подопытным, с которого снимали массу показаний разными непонятными мне приборами, на пару с Крином мы передавали мысли, считывали чужие, нас пробивали разными токами, сканировали. Алгейма готовила обеды, мы играли вместе в дрынгфл, и даже ездили на экскурсии в окрестности, а потом как-то одновременно все стали просить Илму устроить совместную поездку в главный город Планеты. Внезапно Илма, который, по давнему обыкновению, старался никогда не говорить слово «нет», и не подвергать сомнению ничьих желаний, — странно заупрямился, и стало ясно, что в столицу он по неизвестной причине ехать не хочет. Он не сказал прямо этого, но довел до каждого мысль, что мы могли бы и без его участия отправиться туда с Конусом и Алвитом. Я решил, что у него назначена встреча с Анитой, и тогда бы все прояснялось, но тут было не то, его мысли так не ложились, как я мог отчасти их понимать. Так или иначе, наше сообщество из пяти смелых бигритов, — Шакро, Эху, которому единственному путешествие было абсолютно безразлично, Крина и Алгеймы, и двух дружественных планетян, — Конуса Лео и Алвина, — одним ясным днем в середине лета, ближе к концу, собрались все же в путь. Отгул на целый день от трудов представился нам праздником. Мы надели на лапы выгульные браслеты, чтобы, не привлекая внимания в городской среде, как следует выгуляться в лучших бигритских традициях. Все видели, как предвкушали это событие и Алвин, и Конус. Они немного подустали от деревенского быта и природы, и им хотелось вдохнуть городской суеты. Эккору я никогда не видел, потому что никогда не стремился туда. Расположенная много восточнее нашей точки, на чуть более северной широте, столица давала о себе знать уже на отдаленном подлете к ней. Мелькали частые эпланы, внизу было гораздо больше мелкихпригородов, были видны непонятные серебристые коммуникации, было меньше зелени. И тут меня занял один вопрос, с которым я и обратился к Конусу: — А где находится та знаменитая Молния, про которую рано или поздно начинают говорить? — Вы все увидите. Мы полетим прямо над ней. Так и сказал, — прямо над ней. Это указывало на какие-то невиданные размеры. И вот примерно через сто делений с небольшим Конус сказал мне и всем пассажирам, чтобы они внимательно смотрели вниз. Сперва мы не заметили ничего, кроме обычного пейзажа, — поля да леса, но вот издалека завиделся рукотворный вал, размером с небольшую невысокую горную гряду, и мы не видели его края, — казалось, он занимал весь горизонт. Над ним вставало дневное светило и разливало вокруг отражающийся от огромного бронзового моря за валом оранжево-латунный свет. За грядой виделся пока полностью необозреваемый эллипсоид, с практически ровной поверхностью с ребристым возвышением в центре, все блестело медным блеском и, казалось, воздух сам пылал в лучах восходящего первого солнца Планеты. Картина была захватывающей. Это и была Молния. Увидев такой масштаб, поразительный и необозримый, я подумал, что упования на нее как на последнюю и верную надежду не такие глупые, как мне казалось. — Этот корабль скоро будет разобран на секции и по частям заново собран на орбите Планеты, — сказал Алвин, — нам остается совсем немного шагов. Выводиться на межгалактический курс он будет уже с орбиты. С Планеты это сделать невозможно. Конечно, наш гениальный Бистрель смог спроектировать это чудо, но без всех средств и сил Планеты ничего бы не получилось. В основе его контура времени лежит технология, которую он подметил в окотохронах. Бистрель исследовал эти привезенные камни с планеты де Спейна и понял,что они скрывают внутри себя очень необычные процессы, которые редко проявляются в нашей галактике. Октохроны, по весьма предварительным исследованиям, находятся ни в этом, нашем текущем, времени, а в своем, а иногда они исчезают из видимости, и, вероятно,проявляются где-то еще. Но где — загадка. И Бистрель ее успешно разрешил, для этого потребовалось около ста тысяч окотохронов, доставленных из другой галактики. (Как я узнал впоследствии, окотохронов в конструкции Молнии было всего лишь триста, но видимо,для красоты их число значительно преувеличили). В результате у нас все есть для изоляции и долговременной жизни в космосе. На Молнию будут погружены все лучшие достижения нашей цивилизации. Я видел, как технология заменила привычные мне леса, и восторгался. И затем, миновав оранжевое море, мы очень скоро прибыли в Эккору. На месте я с трудом добился долгожданного одиночества, — Шакро пошла гулять с Эху, пригласили и меня, но я отказался идти с ними под благовидным предлогом, Крин пошел со своей Алгеймой, онименя пригласили, и я тоже отказался, и так наконец остался сам по себе. Впервые за долгое время. Улицы Эккоры были предательски пусты. Сама по себе столица больше всего походила на гостиницу, — все аккуратно, светло, комфортно, — чистые домашние деревья, и везде ощущение законченности и защиты от всех проявлений природы. Но теперь я понимал, что раньше все здесь было иначе, — гостиница экстра-класса утратила множество своих постояльцев, номера пустовали. Однако я не смутился, и стал сновать по улицам, встречая иногда и бигритов разного толка: среди них были и свободные, и те, что были с планетянами, все были ровные, тихие, доброжелательные и скучные. Те бигриты, которые были с планетянами, делали на меня немедленно защитное выражение морды и мысли — я иду по делам и тебе советую. Удивительная ксенофобия! Выгульные же тоже общительностью не отличились — они скорее мчались куда-то, из закоулка в закоулок, не показываясь на центральных улицах, — вели себя почти как дикие; не всегда блага цивилизации падают в благотворную почву. Так что с собратьями моими пообщаться никак толком не удавалось. Планетяне, к моему большому удовлетворению, не обращали на меня ни малейшего внимания, — как это было прекрасно, — затеряться одному в незнакомом городе. Я шел по улицам и видел лавки, полные важных вещей, с которыми познакомился в доме Ракиты, — в частности, там была и ковровая лавка. Я, не удержавшись, тихонько прокрался туда, подышать запахом ковров, походить по ним, — но немедленно был выдворен хозяином, который не умилился на меня, а потребовал убрать свои грязные лапы подобру- поздорову. — Это вам не Раттук, — сказал он сурово. Я послушался, — психов я не любил никогда. Столица мне в целом не нравилась, хотя там были расчудесные цветные фонтаны и очень красивые здания, но не было ничего, что радовало бы глаз. Слишком я был мал в таком огромном мире. На улицах росли деревья, цветы, некоторые праздные планетяне сидели на диванах прямо среди улиц, порой за трапезой. На улицах можно было делать все, что угодно, никаких ограничений, — частная жизнь спокойно текла практически в самом центре города. Наконец я нашел себе занятный уголок, между улицей и домами, — спокойный, обычный дворик, — я любил понаблюдать за течением жизни на одном самом простом месте, — там сидели женщины с детьми и бигритами, дети играли, а женщины болтали, и их речь была возмущенной и неспокойной. Я стал подслушивать разговор. — Я не понимаю, что теперь нам делать, раз мы не попадаем на Молнию! Выберемся как-нибудь, конечно, но причем здесь их хваленая справедливость? — Зачем он это устроил? Зачем вообще все это устроили? За что нам это все? — Потому что они скотины! — и она прибавила еще какое-то гнусное ругательство, — да и животные так не поступают. Бросают нас!… — А как ты думаешь? Всем не спастись. Пусть хоть немногие уцелеют, но как им кажется, они для этого должны отобрать избранных, лучших. Только по их понятиям, — лучших. А остальные что, — не имеют права на жизнь? — Она настоящая тварь. Все из-за нее. Истинная дрань! Если бы не она, ничего такого бы не было, все бы спокойно улетели на Раттук, и сообща могли бы там основать новую Планету. У нас всех это бы получилось. — Никто не полетел бы на Раттук. — Ты думаешь, все предпочли бы погибнуть на Планете? Нет, нет. Полетели бы как миленькие! Но поздно. То, что происходит сейчас… Отбор… Отвратительно! Гуманное общество! И она… Да, она виновата почти во всем. И как ни крути, с ней что-то не так. В последниевремена тут часто что-то не так, но в случае с ней это очевидно. И женщина махнула рукой в сторону. Там возвышалось здание, на нем была видна больших размеров летучая голографическая картинка, и с нее на меня смотрела она. Это было изображение планетянской высокопоставленной пары, — он был одет в белое, красив и с большой сединой, в некоторых годах, с лицом духовным, отстраненным, с небольшой, окладистой и почти белой, бородой, и с рядом с ним была женщина, тоже в белом дорогом наряде, необычайной внешности, та самая незнакомка с корабля Илмы. Так я понял, что вечерней гостьей Илмы была Анита гро Эли. — Святая, непорочная парочка! Они поведут всех одним скопом на тот свет! — Они спасутся, Тигри, вот увидишь. Это нам всем каюк, — или доживание на мерзком, склизком Раттуке. Я почувствовал, как шерсть у меня поневоле вздыбилась. Мерзкий Раттук! Надо же такое сказать! Еще чуть-чуть, и был бы залп из сморкательной железы. Но я чудом сдержался. А то на нас, бигритов, будут еще думать, что мы какие-то отвратительные существа. А мыне такие. Прослушав столь духоподъемный разговор, я вышел из небольшого дворика в некотором оцепенении. Анита гро Эли! Как я понял, распаковав мысли, которые валялись неприбранными и крутились в головах этих женщин в несвязном и неприкаянном виде, похожем на броуновское движение, Анита гро Эли сыграла определенную роль в создании Молнии. Она будто бы принесла и познакомила своего супруга с кристаллами октохронами, которые обнаружились в соседней галактике и обратила его внимание на их прямо-таки волшебные свойства. Быстро поняв перспективы, которые таятся в скромных кристаллических структурах, ее супруг Бистрель, который уже давно был признан гениальным механиком и конструктором, вождем всей новой планетянской аристократии, использовал все преимущества случайной находки. Сперва придумав в голове, а потом воплотив в схемах, двигатель исключительно мощный, который может передвигать объемы, сравнимые с планетарными. Двигатель, который пользуется временем, как тягой и перемещается в пространствах за счет этого. Очень скоростали появляться малые опытные образцы, сперва в виде небольших кораблей, а потом они стали увеличиваться до той поры, пока не началось строительство генерального корабля, который называли Молнией. Размер Молнии был вполне сопоставим с размером среднего,а то и большого, астероида. Оставалось только вывести его на орбиту, и загрузить тем лучшим, что решено будет сохранить с Планеты. Планетян особенно подкупало в его идее то, что они смогут вывезти многочисленные творения своей цивилизации, а не только себя; то, что они смогут демонтировать для спасения свои храмы, и так же смогут взять с собой в космические дали свои деревья, и настоящий зоопарк. Период, который последовал за созданием Молнии, можно было назвать подведением итогов, и кое-кто из планетян обнаружил в этом специфическую сладость. Огромный, летящий в пространстве космоса остров-дом, — вот чем стала бы в скором времени Молния. Небольшой копией Планеты. И миссия ее обитателей, — таков был план, — они искали бы подходящую Новую Планету, — и, найдя, высадили на ней спасенный сади превратили ее в копию старой Планеты. Надо сказать, что в известной галактике это было невозможно, — не было известных планет, которые устроили бы гордых и несговорчивых планетян. Времени на разведку в другой галактике тоже не было. Им хотелось найти настолько идеальную Новую Планету, которая была бы во всем так же хороша на их взгляд, как погибающая. И что же, если для этого придется дрейфовать в пространстве непонятное число лет, — перспектива эта не пугала их с таким надежным, огромным кораблем. Пусть их потомкидостигнут цели, — они были готовы к такому повороту событий. Только не Раттук! Их непомерная гордость была и силой и слабостью, потому что порой лишала их здравого ума. Как бигритское любопытство и жажда игр, гордость была уязвимой чертой этих красивых созданий. Планетяне верили как на духу, что стоит только долететь до новой галактики, — и все будет прекрасно. Этой вере способствовал авторитет Бистреля гро Эли и его верной спутницы Аниты, которая прошла с ним огни и воды и теперь вдохновила его на такое важное, новое творение. Во всем народе бытовал миф о Молнии, но как оказывалось,на практике, далеко не все жители внимали ему с благоговением. Я настроился на определенную волну случайных мыслей и понял, что Бистрель и Анита — это пара, создавшая целый культ, легендарная пара титанов, ставшая по праву символом перемен после смуты, ещетак недавно потрясшей Планету. Для меня все это было странным, — я стремился спрятаться от славы куда подальше и оставаться прежним независимым бигритом, вот и все. Анита в своих немыслимых по сложности нарядах часто появлялась в мыслях прохожих планетян. Какой я увидел ее в тот день, когда она быстро летела по коридору и заворожила меня, — такой она и отражалась в сознании очень многих жителей Планеты. Ее образ олицетворял надежду на спасение и на перемены. Утрачивая с огромной болью то, что было им домом, планетяне в основной массе лелеяли мысль, что они унесут с собой все, что создали тут и построят заново. Это была грандиозная идея, но, как я понял — в головах некоторых домохозяек и просто граждан она не пользовались успехом, а Анита и Бистрель, как и сказала женщина на скамейке, были на самом деле «сволочами, которые непонятно зачем все это устроили». Я стал исследовать вопрос дальше. Как я понял из отрывочных сведений, собранных опять же по осколкам бесхозных мыслей, для того, чтобы последовать с Бистрелем на Молнии, корабле-форварде цивилизации, над было достигнуть определенных общественных успехов. Остальные решали свою судьбу сами. Могли они и оставаться на Планете, на свой страх и риск, — никто не удерживал их от такого шага, могли лететь на близлежащий и относительно благоприятный по условиям Антрактор, ближнюю колонию Планеты, и ряд таких же, более мелких планет, могли лететь на Раттук, и так же могли просто отправиться в самостоятельный дрифт по Вселенной. Но кто-то, все же получал заветное приглашение на борт Молнии, причем что характерно — не все, кто строил корабль, приглашались полететь на нем. Этот факт казался самым несправедливым во всей истории Планеты, и были голоса, которые громко выступали против этого, — впрочем, недолго, потому что чаще всего им самим тем или иным путем выдавалось приглашение, и они умолкали. Были и такие, и их было довольно много, кому было просто наплевать на происходящее. Они смирились с порядком вещей и ничего не предпринимали. Про них никто не думал, и они были предоставлены сами себе. На Планете к этому моменту можно было жить довольной жизнью и ничего не делать в копилку общего блага, и вот таких личностей так же было достаточно много. Катастрофа, грозящая Планете, была описана только недавно. Суть ее вкратце сводится к тому, что единое поле пространства-времени все же имеет бреши. И если есть так называемые черные дыры, то существует место, где внезапно материализуется пучок из собранной материи в дыре. Работает закон сохранения материи. Происходит возмущение, которое даже примерно несопоставимо ни с какой из изученных катастроф в космосе, и новая материя врывается из, казалось бы, параллельного пространства. Это происходит быстро, и неотвратимо. Расчет показал, что такое редчайшее явление будет происходить в непосредственной близости от системы Планеты, что уничтожит привычный уклад пространства-времени рядом с ней, а следовательно и ее саму. Причем, надо сказать, этот Черный Мешок (по аналогии с тем, как из мешка что-то высыпается, в противовес дыре), — так назвали ученые это явление — не будет каким-то особенно большим по вселенским меркам, но его вполне ХВАТИТ. Перед тем, как все начнется, будут наблюдаться предвестники катастрофы, их симптомы были описаны приблизительно, и от них пойдет обратный отсчет. Пока ничего странного не замечал никто. Мое потайное счастье было в том, что Раттук уцелеет. Это странное ощущение конца света было для меня половинчатым, потому что моя родина не сгорит в испепеляющим огне. Отрежется кусок меня, но какой-то кусок и останется. Планетянам, к тому же ненавидевшимРаттук, было гораздо тяжелее. Им оставалось только продолжать верить в Бистреля и Аниту, немного в себя, и упаковывать свои вещи, готовить свои простые частные ракеты ко взлету, или перебираться на Раттук или Антрактор. Изображения Аниты часто возникали как голограммы на строениях и домах. У нее было на них на редкость отсутствующее выражение глаз и подобную женщину как символ я бы побоялся даже отдаленно показывать, — такой веяло от нее неведомой фанатичностью. Странно было, что она может указывать верный путь, — и вот женщины на скамейке и поливали ее почем зря с высоты своего интеллекта тварью и сволочью, как будто Анита была виновницей всего: и Черного Мешка и их невзгод. И будто бы Аните принадлежала хоть какая-то возможность принимать решения. Но так было гораздо удобнее. Но надо же и веселиться, чтобы не происходило. Этот жизненный урок я усвоил на отлично. На фоне надвигающегося краха я решил таки утащить из этого мира хоть что-то для себя. На Планете можно было просто договариваться и брать вещи, можно было их обменивать на золото и алмазы, и можно было на самом деле платить деньгами, — все три вида торговли имели ход. Самые красивые и точные вещи, конечно, нельзя было просто выменять, а кое-что надо было заказывать. Еда была бесплатной, кроме самой дорогой, экзотической еды, адаптированной с других планет. Но однако орех кондамомб — редкая и полезная раттуканская экзотика, наше золото — на Планете не пользовался никаким спросом, кроме иногда сувенирного, — так «любили» тут наши затхлые места. Это в который раз было обидно, — почему наш край пользуется таким незаслуженным презрением? Я с удивлением понял, что то, что планетяне заинтересовались хоть как-то бигритами, созданиями в высшей степени раттуканскими, — на самом деле, было чудом. Но у меня был наборчик весьма стоящих алмазов, лично моих. Я собрал их в той далекой поездке на Планету за свиуком. Кажется, что это было в прошлой жизни. Я некоторые выменял на логическое новейшее устройство малого размера для себя, — и для всех купил планетянские лазерные игрушки, что-то для красоты, а что-то забавы ради, очень сложные конструкторы, разные резные игры-карты с камнями, и зачем-то еще и оружие — лазерные ружье, с безопасной для организмов защитой от опасных животных на других планетах. Очень сложно было убедить отдать эти вещи ничейному бигриту, но у меня получилось, потому что я пользовался устройством и показывал некое разумение. А так как базар был уже совсем демократический, торговцы были отовсюду, со всех точек галактики, моя торговая миссия особенно никого не удивила. В это тяжкое время все равно находились такие планетяне, которые занимались бизнесом, — привозом всякого интересного барахла с других обозримых планет. Воистину, космические авантюристы никогда не переводились, и этот романтичный образ жизни существовал во все века с начала покорения космических глубин после открытия законов Реймера. Скарб был немалый, но я связался с Алвином, и он все забрал на своем эплане, все то, что я свалил в кучу на одной из улиц. Раньше, конечно, с бигритами не менялись ничем, но времена изменились, и их часто посылали за вещами, считалось, что на это у нас хватает разума. Вещи клали в специальный бигритский пакет, который был приспособлен для переноски нами. А уж если у бигрита был алмаз, — то совсем другое дело. Никому и в голову не приходило узнавать, откуда он у него взялся. Алвин очень удивился моей внезапно проявленной расточительности, но я дал себе воли. На самом деле, меня тянули к себе и привлекали все эти тонкие вещички, штучки, которых я был лишен, будучи в дикости. Блага цивилизации порядком развратили меня. В довершение, я закупил экзотических специй с разных планет и из другой системы, которые стоили не так и дешево, если посчитать расход внимательно, относительно механизмов и точной техники. Эти волшебные специи наполняли любые продукты вкусом и пользой. Они были очень легкие и поразительных цветов. Конечно, нельзя же все время уповать на кондамомб, потому что он особенный, надо испытывать и что-то новое. Как можно из этого заметить, у меня было много самостоятельности, и никто, а тем более сам Илма, не опекал меня, — во-первых, это стало сложным с моральной точки зрения после моих успехов на Раттуке, и во-вторых, мы на самом деле общались с ним на равных,а это означило, что многие проблемы решает каждый самостоятельно. Мы вернулись на эплане в нашу скромную резиденцию, и я показал то, что наменял и всем раздал подарки. Илме я отдал ружье, и он подивился такому приобретению, но ничего не сказал, только поблагодарил. Теперь я знал, но только наполовину, что за история вышла с Бистрелем и Анитой, — я уже примерно догадывался, что происходило до момента постройки Молнии. Сплошние интриги. Конечно, с чего бы вдруг Илма решил мне рассказать об этом, — никак негодно такое рассказывать.